Попаданка прямо в сердце Короля

ГЛАВА 2

Свет над колодцем

Сначала был свет.

Не звук.
Не боль.
Не холод.

Свет.

Он прорезал темноту резко, почти жестоко — как нож прорезает плотную ткань. Не мягкий утренний свет, не тот сероватый, привычный, который пробирался к ней в квартиру в Химках сквозь занавески. Этот был другой.

Белый.
Слепящий.
Чужой.

Он ударил по закрытым векам, и Арина дёрнулась всем телом, будто её выдернули из глубокой воды.

Вода взметнулась вокруг.

Холодная, тяжёлая, живая.

Она ударилась о каменные стены, плеснула ей в грудь, в подбородок, забралась под мокрую ткань, впилась в кожу сотней ледяных иголок.

Арина открыла рот.

— А-а-а!

Крик вырвался сам.

Грубый.

Сорванный.

Дикий.

Он поднялся вверх, ударился о каменные стены, раскололся на несколько чужих голосов и вернулся к ней эхом.

— А-а-а… а-а… а…

От этого стало ещё страшнее.

Потому что крик был её.

И уже не её.

Будто кто-то другой кричал здесь, внизу, в этой сырой глубине.

Арина замолотила руками по воде, не сразу понимая, что делает. Инстинкт был быстрее мысли. Тело хотело выбраться, убежать, подняться, оттолкнуться от всего, что касалось кожи.

Но бежать было некуда.

Вода доходила почти до пояса.

Платье — нет, не платье, домашняя одежда, старая растянутая футболка и лёгкие штаны, в которых она вчера таскала хлам, — липли к телу, тянули вниз, делались чужими и тяжёлыми. Волосы намокли, прилипли к щекам и шее. Зубы застучали так резко, что она услышала этот звук сквозь собственное дыхание.

Она дышала рвано.

Слишком быстро.

Грудь не раскрывалась до конца.

Вдох.
Вода.
Холод.
Свет.
Камень.

Где она?

Вопрос не пришёл сразу оформленным.

Сначала была паника.

Чистая, животная.

Та, где нет слов, только желание выжить.

Потом мир начал собираться.

Кусками.

Камень.

Мокрый.

Скользкий.

Стены вокруг — круглые, узкие, уходящие вверх.

Высоко над головой — светлый круг.

Небо.

Колодец.

Память вернулась резко.

Как удар в грудь.

Дача.
Вино.
Фото Валерия.
Крик в темноту.
Хлам у бани.
Камень.
Странный пустой звук.
Фанера.
Чёрная дыра под ногами.

Падение.

Она застыла.

Вода ещё колыхалась вокруг её тела, но сама Арина словно окаменела.

Сейчас должна прийти боль.

Осознание травмы.

Сломанная рука.

Разбитая голова.

Вывернутая нога.

Кровь.

Удар о дно.

Что угодно.

Она осторожно пошевелила пальцами.

Потом руками.

Потом ногами под водой.

Больно было только от холода.

И от ссадин на ладонях, которые, кажется, ободрались о камень или фанеру. Колено ныло, но слушалось. Голова кружилась, но не раскалывалась. Рёбра болели от резкого дыхания, но не так, как ломаются рёбра.

Жива.

Цела.

Почти.

Арина медленно провела руками по себе, не веря.

Плечи.
Шея.
Грудь.
Бока.
Ноги.

Ничего.

И тут пришло самое странное.

Она чувствовала себя отдохнувшей.

Не бодрой — нет, тело тряслось от холода, страх сжимал живот, волосы липли к лицу. Но внутри не было той тяжёлой пьяной ватности, с которой она должна была очнуться после вина, падения и ночи в ледяной воде.

Голова была ясной.

Даже слишком.

Будто она не провалилась вчера в старый колодец, а проспала двенадцать часов глубоким, тёмным сном.

— Нет… — прошептала Арина.

Голос прозвучал хрипло.

Чужой.

— Нет-нет-нет…

Это было неправильно.

Так не бывает.

Если человек падает в колодец, он не просыпается отдохнувшим. Если человек проводит ночь по пояс в ледяной воде, он не чувствует ясности. Он замерзает. Он ломает кости. Он кричит, пока не сорвёт голос. Он теряет сознание и, может быть, уже не приходит в себя.

Но она была здесь.

Живая.

Целая.

Вода плескалась у талии.

Свет наверху слепил глаза.

Арина сглотнула, чувствуя во рту горечь и привкус сырого камня.

— Спокойно, — сказала она себе.

Слово прозвучало жалко.

Но нужно было хоть что-то.

— Спокойно, Арина. Просто… просто вылезти.

Она подняла голову.

Посмотрела вверх.

Светлый круг казался маленьким и далёким.

Слишком далёким.

У неё закружилась голова.

Глубина была больше, чем она ожидала. Много больше. Стены колодца уходили вверх тёмными, неровными кольцами. Камни выступали местами, между ними были щели, корни, мох, чёрная влажная грязь.

Можно вылезти.

Наверное.

Люди ведь вылезают.

В фильмах. В книгах. В каких-нибудь дурацких историях, где герой падает в яму, а потом героически карабкается наверх.

Арина не была героем.

Она была бухгалтером из Химок, тридцати двух лет, разведённой, босой, мокрой, замёрзшей и, кажется, всё ещё немного пьяной вчерашней болью, если не вином.

Но другого варианта не было.

Она сделала шаг к стене.

Нога скользнула по невидимому дну, подняв муть. Вода тут же стала темнее. Что-то мягкое коснулось лодыжки — то ли водоросль, то ли корень, то ли просто ткань её штанов.

Арина сжала зубы, чтобы не вскрикнуть снова.

Она вцепилась пальцами в камень.

Холодный.

Неровный.

Мокрый.

Пальцы сразу скользнули.

Она попробовала ещё раз.

Нашла щель.

Подтянулась.

Нога упёрлась в выступ, но тот тут же осыпался под ступнёй.

Арина сорвалась обратно в воду.

Плеск ударил по стенам.

— Чёрт…

Она задышала чаще.

Нет.

Не паниковать.

Паника — это когда вода выше головы, когда нет света, когда никто не услышит.

А свет есть.

Значит, верх открыт.

Значит, её могут услышать.

Значит, соседи.

Дача же не в глухом лесу. Там дома через участок. Кто-то должен быть. Кто-то услышит. Кто-то выйдет поливать огород, выпускать кур, курить на крыльце, что угодно.

Арина снова вцепилась в камень.

Ещё раз.

И ещё.

Ногти цеплялись за щели.

Кожа на пальцах саднила.

Она подтянулась на несколько сантиметров, но мокрая ткань тянула вниз. Нога соскользнула, колено ударилось о стену, боль вспыхнула ярко, резко.

Живая боль.

Настоящая.

И почему-то именно она немного привела её в чувство.

Боль означала тело.

Тело означало реальность.

Реальность означала: нужно действовать.

— Эй! — крикнула Арина вверх.

Голос сорвался.

Она откашлялась, набрала воздуха и закричала снова:

— Эй! Есть кто-нибудь?! Помогите!

Крик поднялся вверх.

На этот раз не утонул в камне, не вернулся только эхом. Он ушёл туда, к свету, к небу, к миру, который существовал над этим колодцем.

— Помогите! Я здесь! Я в колодце!

Она замолчала.

Секунда.

Вторая.

Третья.

Тишина.

Только капли где-то стекали по стенам.
Только вода плескалась вокруг её дрожащего тела.
Только сердце стучало в висках так сильно, будто пыталось выбраться наружу раньше неё.

— Да чтоб вас… — прошептала она.

Снова подняла голову.

— Помоги-и-ите!

И вдруг свет наверху изменился.

На его фоне появилась тень.

Арина замерла.

Тень дрогнула.

Кто-то наклонился над колодцем.

Сначала она увидела только силуэт: голова, плечи, худое тело, край какой-то странной одежды. Потом глаза начали привыкать к свету, и фигура стала чётче.

Мальчик.

Лет пятнадцать.

Может, шестнадцать.

Худой, вытянутый, с острым лицом и тёмными волосами, которые падали на лоб. Он смотрел вниз внимательно, спокойно, почти без испуга.

Слишком спокойно.

Так не смотрят на женщину, которая орёт из колодца.

Так смотрят на телёнка, застрявшего в канаве, или на ведро, упавшее в воду.

— Ты жива? — спросил он.

Арина моргнула.

Вопрос был настолько простой, что на секунду она даже растерялась.

— Да! — выкрикнула она. — Да, жива! Верёвку! У тебя есть верёвка? Позови кого-нибудь! Быстрее!

Мальчик исчез.

Просто убрался от края, и свет снова стал пустым.

Арина задохнулась.

— Эй! Эй, ты куда?!

Паника снова поднялась мгновенно.

Горячая, едкая, несмотря на холод.

Он ушёл.

Он её оставил.

Может, испугался. Может, побежал звать взрослых. Может, решил, что она сумасшедшая. Может, здесь вообще никого нет рядом, и пока он добежит, она замёрзнет.

— Только не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста, только не уходи…

Свет дрогнул снова.

Мальчик вернулся.

В руках у него была верёвка.

Грубая. Толстая. Настоящая.

Арина почти заплакала от облегчения.

— Держись, — сказал он.

Верёвка полетела вниз, ударилась о воду рядом с ней, плеснула каплями в лицо.

Арина схватила её обеими руками.

Сразу.

С силой.

Как будто это была не верёвка, а единственное, что связывает её с нормальным миром, с воздухом, с жизнью, с тем, что она ещё может выбраться.

Волокна впились в ладони.

Больно.

Хорошо.

— Держу! — крикнула она.

— Обвяжи вокруг себя, — сказал мальчик сверху.

— Что?

— Обвяжи. Под руками.

Говорил он странно.

Не словами — слова были понятны. Но интонация, построение фраз, спокойная чёткость — всё звучало так, будто он не соседский подросток с дачи, а мальчишка из старого фильма.

Арина не стала думать.

Она обмотала верёвку вокруг себя неловко, дрожащими руками, затянула под грудью, вцепилась снова.

— Всё!

Верёвка натянулась.

Сверху послышалось короткое усилие.

И её потянули.

Не резко.

Но уверенно.

Арина упёрлась ногами в стену, пытаясь помогать. Камень скользил под ступнями. Мокрая ткань тянула вниз. Колодец будто не хотел отпускать её — цеплялся холодом, водой, стенами, страхом.

Она карабкалась.

Шаг.

Подтянуться.

Вдох.

Ещё.

Нога соскочила.

Колено ударилось о камень, боль взорвалась белой вспышкой.

— Ай! Чёрт!

— Держись! — крикнул мальчик.

Голос его был ближе.

Он тянул.

Слишком сильно для худого подростка.

Арина не успевала думать об этом. Она лезла почти в панике, срывая пальцы, цепляясь локтями, прижимаясь телом к холодной стене. Камень царапал кожу через мокрую ткань. Волосы лезли в рот. Верёвка жгла ладони.

Свет становился ближе.

Круг неба расширялся.

Ещё немного.

Ещё.

Сверху появились руки.

Тонкие, загорелые, с грязью под ногтями, но хватка у них оказалась железной. Мальчик вцепился в её запястье, потом в рукав, потянул так, что Арина вскрикнула — не от боли даже, от неожиданности.

В следующий момент она перевалилась через край.

И рухнула на траву.

Настоящую.

Тёплую.

Сухую.

Она лежала на земле, раскинув руки, и дышала жадно, шумно, как человек, которого только что заново вытолкнули в жизнь. Солнце било в лицо. Воздух пах травой, пылью, нагретым деревом и чем-то ещё — дымом, животными, влажной землёй.

Не так, как на даче.

Слишком ярко.

Слишком густо.

Слишком много запахов.

Арина зажмурилась.

Сердце постепенно переставало колотиться где-то в горле и возвращалось на место. Тело трясло. Вода стекала с одежды на траву. Холодная ткань липла к животу, к ногам, к груди.

Но она была наверху.

Снаружи.

Живая.

— Спасибо… — выдохнула она.

Голос дрожал.

Она повернула голову к мальчику.

— Спасибо тебе. Ты… ты мой спаситель.

Мальчик стоял рядом.

Спокойный.

Слишком спокойный.

Только теперь Арина увидела его по-настоящему.

Одежда на нём была странная.

Не просто бедная.

Не дачная.

Не «родители отправили к бабушке в старье».

Грубая длинная рубаха из плотной ткани, подпоясанная верёвкой. Штаны — широкие, тёмные, заправленные в мягкие сапоги или что-то вроде них. Никаких логотипов. Никаких молний. Никаких синтетических швов. Ткань выглядела так, будто её ткали вручную, а потом носили долго, чинили, снова носили.

Как костюм.

Нет.

Не костюм.

Он стоял в этом слишком естественно.

Мальчик чуть склонил голову.

— Был рад помочь, миледи.

Арина моргнула.

Слово врезалось в сознание сильнее, чем холод.

— Кому?

Он посмотрел на неё с лёгким недоумением.

— Вам, миледи.

Она медленно села.

Голова снова закружилась.

— Так. Подожди. Какая ещё миледи?

Мальчик ничего не ответил.

Он будто не понял, что именно её смутило.

Арина провела мокрой рукой по лицу, убирая волосы.

— Ладно. Хорошо. Спасибо. Как тебя зовут?

— Стефаний.

Он произнёс имя чётко.

Почти торжественно.

— Стефаний, — повторила Арина.

Имя было необычным.

Но мало ли.

Дачные посёлки вообще иногда собирают людей с очень странными именами, привычками, биографиями и тараканами. Может, родители у мальчишки были религиозные. Или фанаты древности. Или просто решили выделиться.

— Ты живёшь рядом? — спросила она.

— Да. Через дом.

Он показал рукой куда-то в сторону улицы.

Арина кивнула автоматически.

Мозг с отчаянной силой цеплялся за объяснения.

Дача.
Соседский мальчик.
Странная одежда — может, реконструкторы.
«Миледи» — шутка.
Стефаний — ну бывает.

Рациональность ещё держалась.

Тонко.

Но держалась.

Арина попыталась подняться. Ноги подогнулись. Стефаний шагнул вперёд, поддержал её под локоть. Снова эта неожиданная сила в худых руках.

— Осторожнее, миледи.

— Да не миледи я, — пробормотала она. — Арина я.

Стефаний замер.

Едва заметно.

— Арина, — повторил он, будто пробуя имя.

И почему-то от этого ей стало неуютно.

Она оглянулась.

Нужно было увидеть дом.

Свой старый покосившийся домик.

Облупленные стены. Кривую крышу. Окна с мутными стёклами. Кучу мусора у бани. Разбитую бутылку где-нибудь в траве. Следы вчерашнего идиотизма. Нужно было увидеть всё это и окончательно вернуться в нормальность.

Да, упала в колодец.
Да, чудом выжила.
Да, спас странный мальчишка.
Сейчас позвонит мама. Или скорая. Или МЧС. Или она сама всё объяснит, посмеётся нервно и больше никогда в жизни не будет пить вино у старых бань.

Арина повернула голову.

И замерла.

Дом был.

Но он был другим.

Не её старый, облупленный, уставший дом, который она купила за последние деньги и надежду на тишину.

Перед ней стоял дом из светлого дерева.

Ровный.

Крепкий.

Свежий.

Будто его недавно построили или тщательно восстановили. Стены были тёплого медового цвета, крыша целая, ровная, покрытая не ржавым шифером, а деревянной дранкой. Окна — чистые, небольшие, с деревянными ставнями. У крыльца не было крапивы. Тропинка аккуратно утоптана. Во дворе стояла кадка с водой, лежали связки дров, сушились травы.

Баня тоже была другой.

Не полусгнившая развалина, а низкое крепкое строение, от которого пахло дымом и свежей древесиной.

Кучи хлама не было.

Фанеры не было.

Разбитой бутылки не было.

Арина медленно села прямо.

Сердце снова начало стучать быстрее.

— Я… вчера…

Голос оборвался.

Она смотрела на дом и не понимала, как можно понять невозможное.

Может, её вынесло не там?

Нет.

Колодец был у бани.

Дом должен быть рядом.

Может, соседи её вытащили и принесли к другому дому?

Нет.

Она только что вылезла из колодца. Вот он — за спиной, каменный круг, трава вокруг. Место то же. Но всё другое.

Слишком другое.

Арина резко поднялась на ноги.

Перед глазами потемнело, но она удержалась.

— Подожди, — сказала она.

Стефаний смотрел на неё внимательно.

— Что тут происходит?

Он нахмурился.

— Простите?

— Где мой дом?

— Дом госпожи Устиньи? — уточнил он.

— Какой ещё Устиньи? Здесь мой дом! Я его купила! Вчера! То есть… нет, не вчера, я приехала… — Она запуталась, схватилась за мокрые волосы. — Где мои вещи? Где фанера? Где хлам у бани?

Мальчик молчал.

И это молчание было хуже ответа.

Арина резко повернулась, огляделась шире.

И тогда увидела то, что не заметила сразу.

Улица.

Она была не такой.

Не дачный посёлок с заборами из профнастила, проводами, пластиковыми окнами, спутниковыми тарелками и припаркованными машинами.

Дорога — земляная.
Дома — деревянные, низкие, старые, но живые.
У некоторых дворов — плетни.
Где-то блеяла коза.
На верёвке сушилось бельё из грубой ткани.
Вдалеке скрипела телега.

Телега.

Арина медленно повернула голову на звук.

По дороге ехала телега.

Настоящая.

Деревянная.

Запряжённая лошадью.

На ней сидел мужчина в серой рубахе, с бородой, в шапке, похожей на что-то из школьного учебника по истории. Он посмотрел на Арину, на её мокрую одежду, на спутанные волосы, на босые ноги — и перекрестился.

Или сделал жест, очень похожий.

Арина почувствовала, как холод поднимается уже не от мокрой ткани.

Изнутри.

Стефаний шагнул к ней.

— Миледи, вам нехорошо?

— Нет, — сказала она.

Слишком быстро.

— То есть да. То есть… Слушай, Стефаний. Очень внимательно. Где мы?

— В Хольме.

— В каком Хольме?

— В деревне Хольм, миледи.

— Область? Район? Посёлок рядом какой? До станции далеко?

Он смотрел на неё всё более растерянно.

— До какой станции?

Арина почувствовала, как внутри что-то начало трескаться.

Тонко.

Едва слышно.

Но окончательно.

— Ладно, — сказала она. — Хорошо. Телефон. У тебя есть телефон?

Стефаний нахмурился.

— Тел… что?

— Телефон. Позвонить. Связь. Ну… — Она судорожно оглянулась. — У кого-нибудь здесь есть телефон?

Он отступил на полшага.

Теперь уже он смотрел на неё так, будто она сказала что-то пугающее.

— Я не знаю такого слова.

Арина закрыла глаза.

На секунду.

Только на секунду.

Нельзя паниковать.

Она просто ударилась головой.

Да.

Галлюцинация.

Сотрясение.

Она лежит где-нибудь рядом с колодцем, а мозг показывает ей нелепый исторический фильм.

Но если это галлюцинация, почему так холодно? Почему колено болит? Почему верёвка оставила красные полосы на ладонях? Почему воздух пахнет дымом, навозом, травами и мокрым камнем так подробно, так безжалостно реально?

Она открыла глаза.

Стефаний был всё ещё перед ней.

Реальный.