Попаданка прямо в сердце Короля

ГЛАВА 4

Рынок

Она шла за Стефанием почти не чувствуя ног.

Не потому что успокоилась.

Нет.

Спокойствие было бы слишком роскошным словом для того, что творилось внутри неё. Там не было порядка, не было ясности, не было даже нормального страха, который можно назвать и с которым можно как-то справляться.

Внутри Арины всё смешалось.

Холодная вода колодца.
Солнечный свет, ударивший в глаза.
Мальчишка в странной одежде.
Старый дом, который вдруг выглядел новым.
Слова, которые не укладывались в голове.
И главное — невозможное, чудовищное понимание, которое она всё ещё пыталась оттолкнуть.

Это не Химки.
Это не дача.
Это не мой мир.

Она шла, потому что идти было проще, чем стоять.

Стоять — значило думать.
Думать — значило смотреть правде в лицо.
А правда сейчас была похожа на чёрный колодец: достаточно наклониться — и снова сорвёшься.

Дорога под ногами была неровная. Не асфальт, не привычная дачная грунтовка, которую можно ругать за ямы и лужи. Здесь земля была утоптана сотнями ног, колёсами телег, копытами животных. Местами она подсохла и потрескалась, местами оставалась влажной, тёмной, липкой. Камни впивались в ступни сквозь мокрую обувь. Грязь цеплялась к подошвам, будто не хотела отпускать.

Арина шла и чувствовала каждый шаг.

Джинсы неприятно липли к ногам. После колодца они не высохли до конца, ткань стала тяжёлой, грубой, будто чужой. Футболка прилипла к спине. Волосы, кое-как отжатые руками, лежали на плечах влажными прядями. От неё пахло сыростью, тиной и вином — или ей только казалось, что пахнет.

Солнце било сверху.

Яркое.
Жаркое.
Непривычно настоящее.

Не подмосковное мутное солнце сквозь облака и смог, а открытое, резкое, почти беспощадное. Оно высвечивало всё слишком чётко: пыль на дороге, траву у обочин, старые деревянные заборы, крыши домов, лица людей, которые попадались навстречу и смотрели на неё дольше, чем следовало.

Арина щурилась.

Пыталась одновременно идти, не спотыкаться, не отстать от мальчика и думать.

Это реконструкция.

Мысль была нелепой, но она вцепилась в неё так, как человек вцепляется в край лодки посреди ледяной воды.

Исторический фестиваль. Съёмки. Квест. Чёртов иммерсивный спектакль. Сейчас кто-нибудь выйдет с рацией. Сейчас появится человек в кроссовках. Сейчас я увижу телефон. Машину. Провод. Столб. Хоть что-нибудь.

Она искала глазами признаки своего мира.

И не находила.

Ни одной пластиковой бутылки.
Ни одного провода.
Ни одной вывески.
Ни одной антенны.
Ни одного окна со стеклопакетом.
Ни одного звука мотора.

Только дерево, глина, камень, ткань, дым.

И люди.

Слишком настоящие для спектакля.

На них была не красивая «средневековая» одежда из проката, не аккуратные костюмы для фотосессии. Всё выглядело грубо, неровно, обжито. Рубахи были вытерты на локтях. Подолы испачканы. Пояса потемнели от рук и пота. Обувь у многих была стоптанная, грубая. Лица — обветренные, настороженные, без той расслабленной игры, которая бывает у людей на фестивале, когда они изображают прошлое, но знают, что вечером вернутся в душ и вай-фай.

Эти не изображали.

Они жили.

И это было хуже всего.

Стефаний шёл впереди быстро, но время от времени оборачивался, проверяя, идёт ли она следом. Ему было лет пятнадцать, может, шестнадцать. Худой, жилистый, с торчащими волосами и внимательными глазами человека, который слишком рано научился понимать настроение взрослых по одному взгляду.

Одежда на нём действительно напоминала мешок, как ей показалось сначала. Длинная грубая рубаха, подпоясанная верёвкой. Штаны из плотной тёмной ткани, заправленные в короткие сапоги. На плече — заплатка. На рукаве — ещё одна. Всё было не по размеру, но носилось с такой привычностью, будто другой одежды у него никогда и не было.

— Долго ещё? — спросила Арина, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Стефаний обернулся.

— До рынка недалеко, миледи.

Она поморщилась.

Это «миледи» било по нервам.

Сначала показалось смешным. Потом странным. Теперь — тревожным.

— Не называй меня так.

Он замедлил шаг.

— Как?

— Миледи.

Мальчик нахмурился, будто она попросила его не дышать.

— Но вы же…

— Я Арина.

Имя прозвучало слишком привычно в этом чужом воздухе. Как монета из другого государства, которую пытаются расплатиться на местном рынке.

— Арина, — осторожно повторил он.

С ударением не туда.

Почти «Ари́на», мягче, страннее.

Она почему-то почувствовала укол нежности.

Имя ещё было её.

Пока.

— Да, — сказала она. — Просто Арина.

Стефаний кивнул, но по лицу было видно: «просто» для него ничего не объясняло.

Они пошли дальше.

И вскоре Арина услышала звук.

Сначала далёкий.

Смутный.

Как гул.

Она остановилась.

— Что это?

Стефаний тоже замедлил шаг.

— Рынок.

Голоса становились ближе.

Их было много.

Слишком много после тишины дороги.

Но это был не городской шум. Не привычный ровный гул машин, шагов, дверей, сигналов, разговоров по телефону. Этот шум был живой, рваный, грубый. Люди кричали, спорили, смеялись, звали друг друга. Где-то визжала свинья. Где-то плакал ребёнок. Скрипели колёса. Звенело железо. Кто-то громко ругался, и интонация была понятна даже без знания всех слов.

Арина почувствовала, как сердце начинает биться быстрее.

Люди.

С одной стороны — хорошо.

Люди означали помощь.

Свидетелей.

Ответы.

Возможность найти хоть кого-то взрослого, разумного, кто объяснит, что за бред происходит.

С другой стороны…

Люди означали взгляды.

Вопросы.

Опасность.

Она вдруг вспомнила себя со стороны.

Мокрые джинсы.
Футболка.
Распущенные волосы.
Грязные кроссовки.
Никаких документов.
Телефон остался непонятно где.
Денег — никаких, кроме, возможно, современных купюр, которые здесь будут выглядеть как нарисованные бумажки.

Ей стало холодно, несмотря на солнце.

— Стефаний, — сказала она тихо.

Он обернулся.

— Что скажем людям?

Мальчик отвёл взгляд.

И этого хватило.

Он тоже не знал.

Они вышли на площадь.

И Арина замерла.

Рынок.

Настоящий.

Не аккуратные торговые ряды с палатками, не фермерская ярмарка выходного дня, не милый исторический антураж с сувенирами и мёдом в баночках.

Это было тесное, шумное, пахнущее живым и мёртвым одновременно место.

Деревянные столы стояли неровными рядами. На них навалены товары: связки лука, грубые ткани, горшки, ножи, мотки верёвок, корзины с овощами, мешки с зерном. Мясо висело прямо на крюках — тёмное, тяжёлое, с жиром по краям. Над ним кружили мухи. Рыба лежала в плетёных лотках, и от неё тянуло густым запахом сырости, речной тины и скорой порчи. Где-то продавали хлеб — тёмный, плотный, потрескавшийся. Где-то — сыр. Где-то — деревянные ложки, гвозди, свечи, кур.

Куры кудахтали в клетках.

Свинья визжала так, будто её уже резали, хотя её только тянули за верёвку.

Мужчины спорили о цене мешка зерна. Женщина с красным лицом отчитывала мальчишку за разбитый горшок. Старик сидел на ящике и точил нож, не поднимая глаз. Две девочки босиком пробежали между рядами, одна несла корзинку, другая смеялась, пока не увидела Арину.

И перестала.

Сначала её заметил один человек.

Мужчина у стола с рыбой.

Он поднял голову, прищурился.

Потом второй.

Женщина с корзиной.

Потом мальчик.

Потом ещё кто-то.

Взгляды начали цепляться.

Задерживаться.

Возвращаться.

Арина почувствовала это физически — будто по коже провели грубой тканью.

Шум рынка не исчез.

Но изменился.

Он стал ниже, осторожнее, напряжённее. Разговоры не оборвались полностью, но в них появились паузы. Кто-то толкнул соседа локтем. Кто-то повернулся всем корпусом. Кто-то поднялся со скамьи, чтобы лучше видеть.

И вскоре Арина поняла: смотрят уже почти все.

На неё.

Только на неё.

Она автоматически скрестила руки на груди.

И только сейчас по-настоящему осознала, как выглядит.

Джинсы.

Мокрые, тёмные, плотно облегающие ноги.

В её мире — обычная одежда. Самая обычная. В таких ходят в магазин, на дачу, в офис по пятницам, в электричке, на прогулку. Никто не смотрит.

Здесь — это было почти непристойно.

Все женщины вокруг были в длинных платьях, рубахах, передниках, грубых юбках. Тела скрыты слоями ткани. Руки чаще закрыты. Волосы у многих убраны под платки или покрывала.

А она стояла посреди площади в обтягивающих мокрых джинсах и тонкой футболке, которая после колодца липла к телу и наверняка обрисовывала больше, чем ей хотелось.

Щёки вспыхнули.

Не от стыда даже.

От ужаса.

Её рассматривали не как человека.

Как диковину.

Как животное, выведенное на площадь.

Как вещь, у которой нужно понять цену, происхождение и опасность.

— Стефаний… — прошептала она, почти не разжимая губ. — Почему они так смотрят?

Он не ответил сразу.

И это тоже было страшно.

— Потому что вы странно одеты, ми… Арина.

Он успел поправиться.

Но ей было не до этого.

— Странно? — она почти рассмеялась, но смех застрял. — Это обычные джинсы.

Стефаний непонимающе моргнул.

— Джинсы?

Слово прозвучало в его устах так, будто она назвала заклинание.

И в этот момент Арина поняла: объяснить не получится.

Не здесь.

Не сейчас.

К ним подошла женщина.

Возраст определить было трудно. Может, сорок. Может, пятьдесят. В этом мире лица, видимо, старели быстрее — от солнца, работы, ветра, плохой еды, тяжёлых родов и жизни, в которой никто не спрашивал, устала ли ты.

Лицо у неё было обветренное, с глубокими складками у рта. Волосы убраны под грязноватый платок. Глаза цепкие, серые, неприятно внимательные.

Она остановилась напротив Арины.

Близко.

Слишком близко.

И стала смотреть.

Не украдкой.

Не с вежливым интересом.

Прямо.
Долго.
Без стеснения.

Арина почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Откуда ты такая? — спросила женщина.

Голос у неё был грубый, низкий.

Вокруг стало ещё тише.

Арина открыла рот.

И вдруг поняла, что не знает, что сказать.

Правду?

Я из Химок, упала в колодец у купленной дачи, кажется, перенеслась в прошлое или другой мир, помогите мне найти телефон и полицию?

Она бы сама на месте этих людей решила, что женщина безумна.

— Я… — начала она и запнулась.

Стефаний напрягся рядом.

— Я из Подмосковья, — вырвалось у Арины автоматически.

Самый идиотский ответ из возможных.

Женщина нахмурилась.

— Не знаю такого.

Кто-то рядом усмехнулся.

— Подмо-что?

— Может, земля такая за морем?
— Да какая земля, смотри на неё.

Мужчина сбоку, широкий, с красным лицом и грязной бородой, ткнул пальцем в её ноги.

— Ткань какая. Гладкая. Плотная. Не наша.

Другой протянул шею:

— Богатая, значит.

— Богатые так не ходят, — фыркнула женщина. — Без покрывала. Без людей. Мокрая, как вытащенная из пруда.

— Или чужеземка, — сказал кто-то.

Слово упало тяжело.

Чужеземка.

Арина почувствовала, как холод прошёл по позвоночнику.

Её мозг сразу ухватился за это слово, как за опасный ярлык.

Чужая.

Не отсюда.

Не под защитой местных правил.

А значит — с ней можно иначе.

— Да какая я богатая, — попыталась она сказать.

Голос прозвучал слабо.

Почти жалко.

Это было ошибкой.

Слабость здесь чувствовали быстро.

Женщина подошла ещё ближе.

Арина отступила бы, но за спиной уже стояли люди.

Не вплотную.

Но достаточно.

Круг начал замыкаться.

— Покажи ткань, — сказала женщина.

— Что?

Не дожидаясь разрешения, та наклонилась и резко тронула джинсы на бедре Арины.

Пальцами.

Грубо.

Как трогают товар на рынке.

Арина дёрнулась.

Отвращение и страх вспыхнули одновременно.

— Не трогайте!

Она отступила назад.

Слишком резко.

Слишком громко.

И сразу поняла: ошибка.

Потому что вокруг стало тише.

По-настоящему.

Даже свинья где-то замолчала, будто рынок сам задержал дыхание.

Мужчина с красным лицом медленно улыбнулся.

— Гляди-ка. Голос поднимает.

— На кого? — добавила женщина, выпрямляясь.

Арина почувствовала, как кровь ударила в виски.

Она хотела сказать: На того, кто меня лапает без разрешения.

Хотела сказать: Я не вещь.

Хотела сказать: Да что с вами не так?

Но язык прилип к нёбу.

Потому что она вдруг поняла: здесь эти слова могут не иметь силы.

Вообще.

В её мире у неё были привычные невидимые защиты. Закон. Полиция. Камеры. Люди с телефонами. Возможность кричать. Возможность сказать «я вызову». Даже если всё это работало не идеально, оно существовало в голове как опора.

Здесь — ничего.

Только площадь.

Чужие глаза.

И мальчик пятнадцати лет рядом.

Стефаний шагнул вперёд.

Чуть закрывая её собой.

Жест был трогательный и страшный одновременно — потому что он был ребёнком, а пытался защитить взрослую женщину от толпы.

— Она не знает наших порядков, — быстро сказал он. — Только прибыла.

— Откуда? — резко спросила женщина.

Стефаний замолчал.

На секунду.

Может, искал ответ. Может, не решился соврать.

Но этой секунды хватило.

Подозрение стало плотнее.

Арина почувствовала, как круг людей сжимается не телами — вниманием.

— Не знает, значит, — протянул мужчина. — А язык наш знает.

— Не наш, — сказала другая женщина. — Говорит странно.

— С Индии, может? — крикнул кто-то сзади. — Там, говорят, золота много. И ткани такие, что вода скатывается.

— Да не похожа, — фыркнула первая. — Слишком бледная.

— Может, больная.

— Или ведь… — начал кто-то, но не договорил.

Слово оборвалось.

Но Арина услышала начало.

И ей стало по-настоящему страшно.

Ведьма.

Они ещё не сказали.

Но уже могли.

— Я не из Индии, — сказала она, сама не понимая зачем.

— А откуда?

Подмосковье больше произносить не хотелось.

Оно прозвучит ещё хуже.

— Издалека.

Женщина прищурилась.

— Издалека все говорят, когда скрывают господина.

— Какого господина? — не поняла Арина.

Кто-то хмыкнул.

— Слышали? Господина не знает.

— Или делает вид.

— Может, сбежала?

— От кого?

— От мужа. От хозяина. От купца.

Слова летели со всех сторон.

Муж.
Хозяин.
Купец.

Арина стояла посреди площади и чувствовала, как внутри поднимается тошнота.

Они перебирали версии не о том, кто она.

А чья она.

Кому принадлежит.
От кого сбежала.
Кто имеет право её забрать.

И это вдруг ударило сильнее, чем сам перенос в чужой мир.

Потому что мир стал не просто странным.

Он стал враждебным на уровне правил.

В её мире она могла быть одинокой, разведённой, скучной, уставшей, но юридически — взрослой самостоятельной женщиной. У неё был паспорт. Работа. Банковская карта. Своя квартира. Теперь ещё и дом.

Здесь всё это исчезло.

Мгновенно.

Без следа.

Она стала телом в странной одежде на площади.

И люди вокруг уже решали, что с этим телом делать.

— Пойдём, — тихо сказал Стефаний.

Он взял её за локоть.

Осторожно.

Но крепко.

Арина не сопротивлялась.

Она чувствовала: ещё немного — и ситуация выйдет из-под контроля.

Не взрывом.

Хуже.

Толпа не всегда взрывается сразу. Иногда она сначала пробует. Подходит ближе. Трогает. Шутит. Проверяет, кто за человека вступится. И если никто — тогда уже решает.

Стефаний потянул её в сторону.

Арина сделала шаг.

Второй.

Люди расступались неохотно. Не потому что боялись, а потому что им было интересно, что будет дальше. Взгляды продолжали липнуть к ней.

К ногам.
К груди.
К мокрым волосам.
К лицу.
К рукам.
К джинсам, которые в их глазах были не одеждой, а загадкой, вызовом, возможно — уликой.

Она слышала шёпот за спиной.

— Старосте сказать надо.
— Старосте? Тут дело выше.
— Может, люди господина узнают.
— А если засланная?
— Из вражьих земель?
— С тканью такой?
— Не проста.

Арина резко остановилась.

Стефаний дёрнулся, испуганно посмотрел на неё.

Она наклонилась к нему и прошептала:

— Кто такие люди господина?

Он не ответил сразу.

И это было уже ответом.

— Стефаний.

Мальчик сглотнул.

Впервые за всё время он выглядел не просто растерянным.

Напуганным.

— Те, кто смотрят за порядком.

— Полиция? — почти с надеждой спросила она.

Он не понял слова.

Конечно.

— Они решают, кого вести к старосте, кого к управителю, кого… — он запнулся.

— Кого что?

Стефаний отвёл взгляд.

— Кого вернуть хозяину.

У Арины похолодели пальцы.

— Какому хозяину?

Он посмотрел на неё серьёзно.

Слишком серьёзно для своего возраста.

— Если женщина одна, без семьи, без людей, без знака дома… спрашивают, кому она принадлежит.

Слова не сразу дошли.

Как бывает с ударом: сначала слышишь звук, а боль приходит позже.

Арина смотрела на мальчика.

На рынок за его спиной.

На людей, которые всё ещё смотрели.

На женщину у стола, которая теперь что-то быстро говорила мужчине с красным лицом.

— Я никому не принадлежу, — сказала Арина.

Тихо.

Сначала почти спокойно.

Потом жёстче:

— Слышишь? Никому.

Стефаний смотрел на неё с такой жалостью, что ей стало страшно.

Не потому что он не поверил.

Потому что понял: она действительно не знает.

— Здесь так не бывает, — сказал он.

Мир на секунду остановился.

Звуки рынка отступили.