Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса

Умирать в четверг было особенно обидно.

В четверг у меня всегда был самый тяжёлый приём: давление, кашель, “доктор, выпишите что-нибудь от нервов”, “доктор, я только спросить”, “доктор, у меня талон на прошлую неделю, но вы же примете”.

Я приняла.

Всех.

Даже бабу Зину с третьего участка, которая пришла не за лечением, а пожаловаться на невестку, цены и кота, подозрительно похожего на её покойного мужа.

К семи вечера я уже плохо помнила, как меня зовут. К девяти — перестала чувствовать ноги. К десяти, когда заведующая бросила на стол ещё один вызов, я только посмотрела на адрес и молча взяла сумку.

— Ева Сергеевна, вы же понимаете, кроме вас некому, — сказала она, даже не поднимая глаз.

Конечно, понимала.

Мне всегда было “некому”.

Пожилой мужчина, высокая температура, одышка. Далеко, окраина, частный сектор. Скорая “приедет, когда освободится”. Я села в такси, прижала к груди медицинскую сумку и впервые за день позволила себе закрыть глаза.

Водитель что-то говорил про гололёд.

Потом был визг тормозов.

Белый свет фар.

Удар.

И моя последняя, совершенно глупая мысль:

“Только бы успеть…”

Я открыла глаза от холода.

Не от боли. Не от страха. Именно от холода — тонкого, металлического, будто кто-то приложил к моей шее лезвие.

Я стояла посреди огромного зала.

Над головой горели сотни свечей в хрустальных люстрах. По стенам тянулись алые гобелены с вышитыми драконами. Воздух пах вином, горячим воском, духами и чем-то острым, незнакомым — как гроза, запертая в камне.

Передо мной стоял мужчина.

Высокий. Черноволосый. Красивый настолько, что это было почти неприятно. Не человечески красивый — слишком резкие скулы, слишком холодные глаза, слишком прямая осанка. На его висках под кожей едва заметно мерцали тонкие алые линии, похожие на трещины в раскалённом угле.

Его пальцы касались моей шеи.

Он расстёгивал ожерелье.

Я хотела отшатнуться, но тело не послушалось. Колени дрожали. Корсет сдавливал рёбра так, что вдох давался с трудом. Тяжёлое платье тянуло вниз. Волосы, не мои — длинные, серебристо-русые, уложенные в сложную причёску, — больно тянули кожу у висков.

“Что происходит?”

В зале было тихо.

Слишком тихо для такого количества людей.

Десятки лиц. Мужчины в камзолах. Женщины в платьях, похожих на распустившиеся ядовитые цветы. Слуги у стен. Старики в тёмных мантиях. Все смотрели на меня.

Нет.

Не на меня.

На ту, в чьём теле я стояла.

— Отныне, — произнёс мужчина низким, ровным голосом, — знак супруги Алого дома будет носить та, кто достойна стоять рядом со мной.

Замок щёлкнул.

С моей шеи сняли ожерелье.

Я вдруг поняла, почему мне было холодно: камни касались кожи, а теперь исчезли, оставив после себя пустоту. Будто с меня сняли не украшение, а кусок имени.

Мужчина повернулся.

Рядом с ним стояла девушка в белом.

Белое платье. Жемчуг в волосах. Нежная улыбка. Лицо такое мягкое, что хотелось верить ему с первого взгляда.

Она опустила ресницы.

— Милорд Рейнар, я не уверена, что это уместно…

Ложь.

Я не знала её. Не могла знать. Но голос врача во мне, тот самый профессиональный внутренний голос, который годами учился слышать фальшь между жалобами пациентов, сказал коротко и сухо:

“Симулирует”.

Мужчина — Рейнар — надел ожерелье ей на шею.

Алые камни вспыхнули.

Зал выдохнул.

А у меня в голове что-то треснуло.

Воспоминания хлынули резко, как кровь из вскрытой вены.

Эвелина де Вальер.

Жена герцога Рейнара Астерхольда. Три года брака. Три года одиночества в чужом доме. Пустышка. Без дара. Без драконьей искры. Без детей. Без права голоса.

Шёпот за спиной.

“Бесполезная”.

“Не разбудила его кровь”.

“Герцогу нужна настоящая супруга”.

“Леди Летиция принесёт дому наследника”.

Я схватилась пальцами за ткань платья.

Так.

Дышать.

Вдох на четыре счёта. Выдох на шесть.

Паника потом. Диагностика сейчас.

Меня зовут Ева. Мне двадцать семь. Я участковый терапевт. Я попала… куда-то. В тело женщины, которую прямо сейчас публично уничтожают.

Отлично.

Бывало и хуже.

Хотя нет, хуже, пожалуй, не бывало.

— Леди Эвелина, — произнёс один из стариков в мантии. — Согласно решению герцога и согласию Совета драконьих родов, ваш брак с главой Алого дома признаётся расторгнутым.

Он говорил так, словно зачитывал выписку из амбулаторной карты.

Сухо. Быстро. Без участия.

— Причина: отсутствие брачной совместимости, отсутствие магического резонанса, отсутствие наследника и невозможность дальнейшего укрепления рода.

В зале кто-то тихо усмехнулся.

Рейнар даже не посмотрел на меня.

Он смотрел на Летицию.

А она, милая, нежная, светлая Летиция, подняла глаза и подарила мне взгляд.

На одно мгновение.

Всего на одно.

И я увидела под этой сахарной улыбкой такое торжество, что пальцы сами сжались в кулаки.

“Она наслаждается”.

— Леди Эвелина, — продолжил старик, — вы сохраняете право на компенсацию, установленную брачным договором.

Передо мной возник столик. На нём — перо, чернильница и раскрытый свиток.

Буквы были незнакомыми.

Но я их понимала.

Ещё один подарок этого безумного мира.

— Подпишите, — сказал Рейнар.

Первое слово, обращённое ко мне.

Не “простите”. Не “вы в порядке?”. Не даже “прощайте”.

“Подпишите”.

Я медленно подняла на него глаза.

Вблизи он был ещё холоднее. Глаза серые, почти стальные, но в глубине зрачков мелькало алое, нечеловеческое. Драконье. От него исходила сила — тяжёлая, давящая, как приближение грозы.

Когда-то Эвелина боялась этого взгляда.

Я почувствовала её страх в теле: дрожь в пальцах, сухость во рту, привычное желание опустить голову.

Бедная девочка.

Сколько же раз тебя учили молчать?

— Подпишу, — сказала я.

Голос прозвучал тихо, хрипло, но это был мой голос.

В зале снова стало тихо.

Рейнар чуть заметно нахмурился. Кажется, он ожидал слёз. Обморока. Мольбы. Чего угодно, только не спокойного ответа.

Я взяла перо.

Рука дрожала, но я удержала её. Подписала чужим именем, которое теперь почему-то стало моим.

Эвелина де Вальер.

Чернила легли на пергамент чёрной раной.

Старик удовлетворённо кивнул.

— В таком случае компенсация будет определена в течение семи дней. Алый дом готов предоставить вам достойное содержание…

— Нет, — сказала я.

Кто-то ахнул.

Рейнар наконец посмотрел прямо на меня.

— Что значит “нет”?

Я перелистнула свиток. Не знаю, откуда знала, где искать. Наверное, тело помнило. Или Эвелина перед смертью слишком много раз перечитывала этот договор, надеясь найти в нём хоть одну лазейку.

Нашла.

Только воспользоваться не успела.

Я коснулась пальцем нужной строки.

— В случае расторжения брака по инициативе главы дома отвергнутая супруга имеет право выбрать компенсацию из имущества, не входящего в родовое ядро, — прочитала я медленно. — Деньги мне не нужны.

Летиция тихо засмеялась.

Очень красиво. Очень музыкально.

— Леди Эвелина, — мягко сказала она, — не стоит отказываться от помощи из гордости. Все понимают ваше… положение.

Моё положение?

Я посмотрела на неё.

На ожерелье на её шее.

На алые камни, которые ещё минуту назад лежали на моей коже.

— Разумеется, понимают, — ответила я. — Украшения уже отдали. Имя забрали. Место рядом с герцогом тоже занято. Остаётся только выбрать то, что вы не сможете надеть на себя прямо в этом зале.

Улыбка Летиции застыла.

Где-то у стены слуга подавился воздухом.

Рейнар сделал шаг ко мне.

— Эвелина.

В его голосе впервые появилось предупреждение.

Оно бы сработало на прежнюю хозяйку тела.

На меня — нет.

Я слишком много лет слушала хамство в очередях, угрозы пьяных пациентов, требования родственников и отчёты заведующей. Мужчина с красивыми скулами и драконьей родословной был, конечно, впечатляющим, но не настолько, чтобы я забыла дышать.

— Я выбираю землю, — сказала я.

Старик в мантии нахмурился.

— Какую именно?

На стене за его спиной висела карта.

Большая. Под стеклом. Империя Велария раскинулась на ней золотыми провинциями, красными границами драконьих домов, серебряными реками.

А на востоке чернело пятно.

Не нарисованный лес. Нет.

Именно пятно.

Будто кто-то пролил на карту живые чернила, и они расползлись корнями по пергаменту.

Когда я посмотрела на него, в висках вдруг заболело.

Не сильно. Как перед мигренью. Пульсирующе.

Тук.

Тук.

Тук.

Словно где-то очень далеко билось огромное сердце.

Я подняла руку и указала на чёрное пятно.

— Это.

Старик побледнел.

В зале сразу зашептались.

— Она сошла с ума.

— Глухолесье?

— Туда не входят даже охотники.

— Оно мёртвое.

— Нет, не мёртвое. Хуже.

Рейнар смотрел на меня так, будто впервые увидел.

— Ты не понимаешь, о чём просишь.

— Возможно, — сказала я честно.

Потому что действительно не понимала.

Но я понимала другое: если все эти люди так боятся этого места, значит, там у меня будет хотя бы шанс. Здесь — не будет.

Здесь меня уже раздели до достоинства и выставили на обозрение.

Летиция сделала шаг вперёд.

— Милорд, нельзя позволить ей…

И тут я услышала.

Не ушами.

Кожей.

Где-то глубоко, под каменным полом, под дворцом, под всей этой алой роскошью, что-то шевельнулось. Далёкое. Старое. Больное.

И позвало меня.

Не словами.

Болью.

Такой знакомой, что я едва не согнулась.

Я знала эту боль. Не эту конкретную — другую. Человеческую. Боль запущенной болезни, которую слишком долго не лечили. Боль тела, которое кричит, а его называют проклятым, слабым, бесполезным.

Мёртвым.

Я медленно выпрямилась.

— Я выбираю Глухолесье, — повторила я громче. — Запретный предел. Со всеми землями, строениями, источниками и правами, указанными в реестре.

Старик открыл рот, но не произнёс ни слова.

Рейнар сжал челюсти.

— Ты умрёшь там за неделю.

Я посмотрела на него.

На мужчину, который только что снял с моей шеи брачное ожерелье и отдал другой.

На зал, который ждал моих слёз.

На женщину в белом, чьи пальцы уже легли на алые камни, словно на трофей.

И впервые за всё это безумное утро — или вечер? — я улыбнулась.

Не счастливо.

Не дерзко.

Спокойно.

Как врач, который увидел тяжёлый случай и понял: да, будет трудно. Но пациент ещё жив.

— Значит, милорд, — сказала я, — у вас есть целая неделя, чтобы насладиться моей ошибкой.

На карте чёрное пятно дрогнуло.

И мне показалось, что где-то далеко, среди деревьев, которых я никогда не видела, кто-то открыл глаза.

Глава 2. Дорога, с которой не возвращаются

Смеяться начали не сразу.

Сначала в зале повисла тишина — густая, вязкая, почти осязаемая. Такая бывает в кабинете, когда пациент, бодро рассказывавший “да я почти здоров”, вдруг выкладывает на стол результаты анализов, и все понимают: нет, не здоров.

Потом кто-то не выдержал.

Короткий смешок разрезал воздух.

За ним второй.

Третий.

И уже через несколько секунд герцогский зал Астерхольдов наполнился сдержанным, воспитанным, почти аристократичным весельем.

Они смеялись красиво.

Без открытых ртов, без грубости. Прикрывая губы пальцами, опуская глаза, обмениваясь взглядами. Так смеются люди, которые уверены: чужая смерть — не трагедия, если она случится достаточно далеко от их ковров.

Глухолесье.

Я всё ещё держала перо в руке и смотрела на чёрное пятно на карте.

Оно больше не двигалось.

Наверное, мне показалось.

Наверное, мозг, переживший аварию, переселение в чужое тело и публичный развод, имел полное право на пару галлюцинаций. В моей прежней практике за такие симптомы я бы направила человека к неврологу, психиатру и, на всякий случай, на МРТ.

Здесь, подозреваю, направляли к палачу или в монастырь.

— Решение принято, — глухо произнёс старик в мантии.

Он смотрел на меня уже не с презрением. С тревогой. И это было гораздо интереснее.

— Запретный предел Глухолесья, включая старую усадьбу, прилегающие земли, водные источники и хозяйственные постройки, передаётся леди Эвелине де Вальер в качестве окончательной компенсации после расторжения брака.

— Бывшей леди Астерхольд, — мягко поправила Летиция.

Так тихо, что услышали только стоящие рядом.

Я услышала.

Рейнар тоже.

Он не одёрнул её.

Разумеется.

Я медленно повернула голову к девушке в белом. Ожерелье Алого дома лежало на её шее так, будто всегда принадлежало ей. Алые камни сияли у самой ямки между ключицами. Красиво. Дорого. Чужое.

— Вы правы, — сказала я. — Бывшей.

Её улыбка стала чуть шире.

— Я рада, что вы понимаете своё положение.

— Понимаю, — кивнула я. — Когда с шеи снимают ошейник, первое время непривычно.

Смех в зале оборвался.

Летиция моргнула.

Рейнар резко шагнул ко мне, и воздух вокруг него будто нагрелся. Алые линии у висков вспыхнули ярче. Люстры над нами дрогнули, пламя свечей вытянулось вверх, как испуганные языки.

— Осторожнее, Эвелина.

Вот теперь он злился.

Странно. Когда он снимал с меня символ брака и отдавал его другой, это было достоинство рода. Когда я назвала этот символ ошейником — оскорбление.

Мужская логика, помноженная на драконью гордость. Диагноз тяжёлый, хронический.

— Я уже была осторожной, милорд, — ответила я. — Три года, если верить вашим документам. Не помогло.

Он смотрел на меня так, будто пытался найти в моём лице прежнюю Эвелину. Запуганную, бледную, молчаливую женщину, которая, наверное, не поднимала глаз без разрешения.

Я не знала, куда она делась.

Умерла? Исчезла? Отдала мне своё тело в последней отчаянной попытке спастись?

Внутри от этой мысли стало неприятно холодно.

“Прости”, — мысленно сказала я ей.

Не знаю, кому именно. Ей. Себе. Нам обеим.

Старик торопливо подвинул ко мне ещё один лист.

— Поставьте подпись о принятии земель.

Я подписала.

На этот раз рука почти не дрожала.

Перо оставило на пергаменте имя, которое теперь окончательно привязало меня к этому миру.

Эвелина де Вальер.

Нет.

Ева.

Просто Ева.

Когда бумагу унесли, зал снова ожил. Музыканты заиграли — осторожно, неуверенно, словно не знали, можно ли продолжать праздник после того, как кого-то приговорили к смерти красивой юридической формулировкой.

Можно.

Аристократы быстро доказали это: бокалы снова наполнились, дамы зашептались, мужчины отошли к вину, Летиция приняла поздравления.

Я стояла посреди зала одна.

Удивительно, как быстро человек становится невидимым, если у него больше нет титула, мужа и украшений.

Через несколько минут ко мне подошёл слуга. Молодой, бледный, с испуганными глазами.

— Госпожа… вам приказано покинуть дворец до рассвета.

— Приказано?

Он вздрогнул.

— Простите. Передано распоряжение.

Я посмотрела в сторону Рейнара.

Он стоял у окна, разговаривая с двумя мужчинами в тёмно-красных камзолах. Даже не обернулся.

Конечно.

Зачем провожать вещь, которую уже выбросил?

— Где мои вещи? — спросила я.

Слуга замялся.

И этого было достаточно.

— Понятно, — сказала я. — Их тоже передали той, кто достойна?

Он побледнел ещё сильнее.

— Госпожа…

— Не надо. Я врач, а не дура.

Слово “врач” сорвалось само.

Слуга не понял, но запомнил. По глазам увидела.

В этом мире надо быть осторожнее с такими словами.

Меня провели в боковую галерею. Узкий коридор был холоднее зала, и я наконец заметила, что меня знобит. Не от температуры — от истощения. Тело Эвелины было слабым. Слишком слабым для двадцатисемилетней женщины. Тонкие запястья, выступающие ключицы, лёгкая одышка после каждого десятка шагов.

Недоедание?

Хроническое отравление?

Анемия?

Я автоматически прижала пальцы к запястью, нащупала пульс. Частый. Неровный.

“Так, Ева Сергеевна. Пациентка — ты сама. Жалобы: попадание в другой мир, развод, социальная смерть, возможная интоксикация. Лечение: не падать. Хотя бы до выхода”.

У дверей в мои покои меня ждала Летиция.

Одна.

Без свиты, без улыбки для публики, без нежного наклона головы. Вблизи её красота стала холодной и неприятной. Как фарфоровая статуэтка, которую забыли убрать с мороза.

— Вы удивили всех сегодня, Эвелина, — сказала она.

— Старалась.

— Не советую продолжать.

Я остановилась.

— Угроза?

— Забота. — Она коснулась алых камней на шее. — Глухолесье не любит чужаков. Особенно пустышек.

Слово ударило точно. Не меня — тело. Где-то глубоко отозвалась старая боль Эвелины. Сколько раз ей это говорили? Десять? Сто? Каждый день?

Я сделала шаг ближе.

Летиция не отступила, но её пальцы сильнее сжали ожерелье.

— Послушайте меня внимательно, леди Вейр, — сказала я тихо. — Я не знаю ваших правил. Не знаю ваших интриг. Не знаю, почему вам так понадобилось украшение с чужой шеи. Но одно я знаю точно.

— И что же?

— Люди, которые слишком любят чужие вещи, обычно плохо заканчивают.

Её глаза потемнели.

На мгновение мне показалось, что за её зрачками что-то шевельнулось. Не тень даже. Глубина. Будто в белом, хрупком, идеальном теле жило нечто, смотрящее на мир из колодца.

Потом она снова улыбнулась.

— Передайте привет лесу.

— Передам, если он спросит.

Я прошла мимо.

И только когда дверь закрылась за моей спиной, позволила себе выдохнуть.

Покои Эвелины оказались почти пустыми.

Не в смысле бедными — нет. Мебель дорогая, ткани тонкие, зеркало в человеческий рост, на столике серебряная щётка, флаконы, шкатулки. Но в комнате не было жизни. Ни книг с заломленными страницами, ни записок, ни цветов, ни нелепых мелочей, которые выдают человека.

Будто здесь жила не женщина, а ожидание.

На кровати лежал небольшой дорожный сундук.

Открытый.

Внутри — два простых платья, бельё, плащ, пара туфель и потрёпанная книга без названия.

Всё.

Три года брака с драконьим герцогом оценили в сундук, который я могла поднять одной рукой.

Я села на край кровати.

И меня наконец накрыло.

Не слезами. Слезы почему-то не шли.

Накрыло тишиной.

Ещё несколько часов назад я была Евой Сергеевной. Участковым терапевтом. У меня был старый телефон с треснутым стеклом, кружка с надписью “лучший доктор”, которую подарила медсестра, неоплаченная коммуналка и пациент с одышкой, к которому я так и не успела.

А теперь я была разведённой аристократкой без магии в мире драконов, владелицей проклятого леса и, вероятно, самой идиотской самоубийцей вечера.

Я закрыла лицо руками.

— Тихо, — прошептала я себе. — Тихо. Сначала выжить. Потом истерика.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите.

На пороге стояла женщина лет сорока в сером платье служанки. Полноватая, с усталым лицом и красными глазами. В руках она держала свёрток.

— Госпожа, я Марта. Я… раньше прислуживала вам.

Раньше.

Значит, теперь уже нет.

— И вас тоже выгнали? — спросила я.

Она опустила глаза.

— Мне велели перейти к леди Летиции.

Конечно.

— Поздравляю с повышением.

Марта вдруг всхлипнула.

— Простите, госпожа. Я не хотела. Я принесла вам вот это. Спрятала, пока не забрали.

Она протянула свёрток.

Внутри оказались шерстяные чулки, маленький нож, мешочек монет и тонкая серебряная цепочка с крошечным кулоном в форме листа.

Когда я коснулась кулона, пальцы кольнуло.

Не больно. Скорее, как слабый разряд.

— Это ваше, — сказала Марта. — Было при вас, когда вы приехали в этот дом. Леди Летиция хотела забрать, но я сказала, что потерялось.

Я сжала кулон в ладони.

— Спасибо.

Так просто.

Но Марта снова заплакала — тихо, беззвучно, будто боялась, что стены донесут.

— Не езжайте туда, госпожа. Прошу вас. Глухолесье забирает людей. Там дороги меняются. Там ночью слышны голоса умерших. Там даже птицы не поют.

— А здесь поют? — спросила я.

Она не ответила.

И это тоже было ответом.

До рассвета оставалось меньше часа.

Меня вывели через задний двор.

Не через парадные ворота, конечно. Бывших жён, как и мусор, выносили с той стороны, где меньше свидетелей.

Во дворе ждала старая карета. Не герцогская — дорожная, облупленная, с потёртыми дверцами и одним фонарём. Рядом стоял худой кучер в потрёпанной шапке и мальчишка лет пятнадцати, державший поводья.

Мальчишка смотрел на меня с жалостью.

Это было уже почти роскошью.

— До границы довезут, — сказал сопровождавший меня слуга. — Дальше дорога ваша.

— Великодушно.

Он сделал вид, что не услышал.

Я поднялась в карету сама. Сундук поставили рядом. Дверцу закрыли.

Колёса скрипнули.

Дворец Астерхольдов начал удаляться.

В окне ещё горели огни. Там продолжался праздник. Там, вероятно, пили за новый союз, за будущего наследника, за исцеление драконьей крови, за прекрасную Летицию Вейр.

За избавление от пустышки.

Я смотрела, пока дворец не исчез за поворотом.

И только тогда позволила себе сказать:

— Ну что, Эвелина. Посмотрим, кто из нас умер зря.

Дорога тянулась серой лентой между полями.

Сначала мир казался почти обычным. Холодное предрассветное небо. Голые деревья. Иней на траве. Далёкие огни деревень.

Но чем дальше мы ехали на восток, тем страннее становился воздух.

Он густел.

Звуки пропадали.

Сначала я перестала слышать птиц. Потом — ветер. Потом даже стук колёс начал казаться приглушённым, будто карета ехала не по дороге, а по толстому слою ваты.

Кучер перекрестился. Правда, знак был не христианский — он коснулся лба, губ и груди, а потом сложил пальцы в форме крыла.