Развод с ёкаем. Брачный отдел для нечисти

Сначала я услышала дождь.

Он падал не снаружи, а будто внутри моей головы: густой, тяжёлый, чёрный. Каждая капля ударяла по вискам, стекала за веки, собиралась на языке горечью старого лекарства. Я попыталась вдохнуть и поняла, что воздух пахнет не больницей, не мокрым асфальтом и не подушкой безопасности, раскрывшейся перед лицом за секунду до темноты.

Воздух пах дымом, сырым шёлком и кровью.

Не свежей — старой. Такой запах бывает у вещей, которые долго стирали, долго сушили, долго прятали в сундуках, но так и не смогли отмыть.

Я открыла глаза.

Передо мной была красная ткань.

Она висела так близко, что я видела каждую нить: тёмные, почти бордовые прожилки, вышитые чёрным узором. Сначала мне показалось, что это ветви дерева. Потом узор шевельнулся, и я поняла: не ветви. Тени. Чьи-то тонкие тени, пришитые к шёлку золотыми стежками.

Я моргнула.

Узор снова стал неподвижным.

«Сотрясение», — машинально подумала я.

Это было удобно. Почти утешительно. Сотрясение объясняло красную пелену, звон в ушах, странную тяжесть в руках. Сотрясение могло объяснить тошноту, провалы в памяти, даже запах крови.

Но оно никак не объясняло мои пальцы.

Они были чужими.

Тоньше, чем мои. Длиннее. С бледными ногтями, отполированными до перламутрового блеска. На запястьях — широкие браслеты из тёмного металла. Один холодный, второй горячий. Между ними тянулась красная нить, обмотанная вокруг обеих рук так туго, что под кожей пульсировала боль.

Я дёрнулась.

Нить натянулась и обожгла.

— Тише, госпожа.

Голос прозвучал сбоку — тонкий, испуганный, девичий. Я резко повернула голову и едва не упала: мир качнулся, шёлковая ширма поплыла, а за ней проступили пятна света — фонари, десятки фонарей.

Рядом со мной стояла девочка.

На первый взгляд — лет тринадцать, может четырнадцать. Маленькая, сухонькая, в сером халате с широкими рукавами. Волосы убраны в две небрежные петли, глаза слишком большие для узкого лица. Рыжеватые. Почти янтарные.

А над её головой торчали уши.

Настоящие. Острые. Лисьи.

Я закрыла глаза.

Открыла.

Уши остались на месте.

Девочка заметила мой взгляд и втянула голову в плечи, как будто я могла ударить её за то, что она существует.

— Госпожа, не надо так смотреть. Я ничего не трогала. Клянусь хвостом, ничего.

Из-под её халата действительно выглянул пушистый хвост — один, нервно вздрагивающий, рыжий с белым кончиком.

Я медленно вдохнула.

«Хорошо. Паника позже. Сначала факты».

Эта мысль была такой привычной, что на секунду я почти успокоилась. Я всегда так делала: в суде, в полиции, в кабинетах опеки, в квартирах, где женщины говорили шёпотом, потому что муж мог вернуться раньше. Сначала факты. Потом эмоции. Эмоции мешают видеть лазейки.

Факт первый: я была не в машине.

Факт второй: я была не в больнице.

Факт третий: у девочки рядом со мной были лисьи уши.

Факт четвёртый: мои руки были чужими.

Факт пятый: это уже выходило за рамки неврологии.

— Где я? — спросила я.

Голос тоже был чужой.

Мягче моего. Ниже, бархатнее, с лёгкой хрипотцой, будто это тело недавно плакало или кричало. Я никогда так не звучала. Мой голос был сухим, адвокатским, натренированным перебивать мужчин в дорогих костюмах так, чтобы они сами не поняли, как уступили слово.

Девочка побледнела.

— Госпожа?

— Где я? — повторила я чётче. — Что это за место? Кто вы? Почему у меня связаны руки?

Она открыла рот, но за ширмой раздался удар гонга.

Не громкий. Низкий. Такой звук мог бы поднять из могилы даже того, кто умер от усталости и был счастлив наконец-то выспаться.

Снаружи заговорили.

Голоса были разные: шепелявые, певучие, хриплые, шелестящие. Одни звучали слишком низко, другие — слишком высоко. Кто-то смеялся. Кто-то скрёб ногтями по дереву. Кто-то дышал так, будто у него вместо лёгких был меховой мешок.

Девочка вздрогнула.

— Уже пора.

— Куда пора?

Она посмотрела на меня с таким ужасом, будто я спросила, почему небо наверху, а земля внизу.

— Повторить клятву, госпожа.

— Какую клятву?

У девочки задрожали губы.

— Брачную.

Я замерла.

Слово упало между нами тихо, но ударило сильнее гонга.

— Брачную, — повторила я.

— Да, госпожа.

— Чью?

Девочка отступила на полшага.

— Вашу.

Я посмотрела на красную нить. На браслеты. На чужие пальцы. На шёлк вокруг, на вышитые тени.

И внезапно вспомнила последнее, что было моим.

Дождь. Настоящий, московский, ледяной. Стекло автомобиля, по которому размазывались фары встречной машины. Телефон на соседнем сиденье. Непрочитанное сообщение от клиентки: «Арина Сергеевна, он забрал Соню. Вы обещали, что суд не отдаст ему ребёнка».

Я помнила, как набрала номер.

Помнила, как руль вывернуло из рук.

Помнила белый удар подушки безопасности.

И голос в голове — не мой, чужой, женский, очень усталый:

«Пожалуйста. Ты умеешь расторгать браки. Расторгни мой».

Я схватилась за край ширмы, чтобы не упасть.

— Моё имя, — сказала я. — Как меня зовут?

Девочка вдруг заплакала. Тихо, почти беззвучно. Слёзы покатились по щекам, но она не всхлипнула, не закрыла лицо. Будто боялась, что даже плач может стать нарушением приказа.

— Мэй Лин, — прошептала она. — Вас зовут Мэй Лин.

Нет.

Я хотела сказать это сразу. Резко, грубо, как в суде, когда свидетель начинает путаться в заранее выученной лжи. Нет. Моё имя — Арина Белова. Тридцать два года. Семейный юрист. Москва. Разводы, опека, брачные договоры, раздел имущества. Аллергия на мёд. Шрам на колене с девяти лет. Мама звонила по воскресеньям, даже когда мы ссорились. Отец никогда не извинялся.

Но губы не послушались.

Потому что где-то глубоко внутри тела, под рёбрами, имя «Мэй Лин» отозвалось болью.

Не моей.

Чужой.

Такой острой, что я на секунду перестала дышать.

— Госпожа, — девочка сделала шаг ко мне и тут же отпрянула, будто вспомнила, что касаться меня опасно. — Пожалуйста. Только повторите. Не спорьте сегодня. Он и так…

Она осеклась.

— Кто — он?

Девочка отвела глаза.

За ширмой снова ударил гонг.

Ткань передо мной дрогнула, и я увидела сквозь неё тени людей — хотя нет, не людей. Слишком высокие силуэты. Слишком узкие головы. У некоторых за плечами поднимались крылья. У некоторых шевелились хвосты. У одного тень вообще не совпадала с телом: она сидела на полу, когда хозяин стоял.

Меня начинало трясти.

Не от страха даже. От злости.

Это было спасительно. Страх растворяет кости, превращает человека в вещь. Злость собирает позвоночник обратно.

— Послушай меня, — сказала я девочке. — Я не знаю, что здесь происходит. Я не знаю, кто такая Мэй Лин. Я не знаю, почему я в её теле. Но я точно знаю одно: никакую брачную клятву я повторять не буду.

Девочка вскинула на меня глаза.

— Вы уже повторяли.

— Значит, повторять тем более не буду.

— Госпожа…

— Как тебя зовут?

Она замялась.

— Сая.

— Сая, если у вас тут хоть какое-то подобие закона, клятва, данная человеком в состоянии дезориентации, не может считаться действительной.

Она моргнула.

— Что?

— Это значит: я не подписываю документы, пока не поговорю с адвокатом.

Сая издала странный звук — что-то между всхлипом и нервным смешком.

— С адвокатом?

— С любым местным аналогом человека, который объяснит мне мои права.

— У жён Хозяина Тени нет прав, — прошептала она.

Вот теперь стало по-настоящему тихо.

Даже дождь в моей голове будто замер.

— Повтори, — сказала я.

Сая сжалась.

— Я не должна была…

— Повтори.

Она зажмурилась.

— У жён Хозяина Тени нет прав. Есть милости. Есть обязанности. Есть условия договора. Но прав… — Она сглотнула. — Простите, госпожа.

Я медленно посмотрела на красную нить между запястьями.

Горячий браслет пульсировал, будто внутри него билось маленькое сердце.

— Тогда у нас проблема, — сказала я.

— У нас? — Сая посмотрела на меня почти с отчаянной надеждой.

— Да. У нас. Потому что я очень плохо реагирую на фразу «нет прав».

Снаружи раздался третий удар гонга.

Ширма передо мной поползла в сторону сама — без рук, без скрипа. Красная ткань раскрывалась медленно, как рана.

Свет ударил в глаза.

Зал был огромным.

Я видела такие залы только в старых зданиях судов, где потолки специально делали высокими, чтобы человек чувствовал себя маленьким, виноватым и заранее проигравшим. Но здесь потолок терялся в темноте. С него свисали сотни бумажных фонарей — красных, белых, чёрных. Внутри некоторых горело пламя. Внутри других плавали лица.

Пол был чёрным и блестящим, как вода ночью. В нём отражались фигуры гостей.

Нечисть.

Слово пришло само — не из моего опыта, из памяти тела.

Вдоль стен сидели существа в праздничных одеждах. Лисы с человеческими лицами. Женщины с глазами рыб. Старики в масках воронов. Бледные юноши, прозрачные настолько, что сквозь них было видно резные колонны. Высокие мужчины с рогами, обмотанными золотыми цепями. Кто-то улыбался. Кто-то смотрел с ненавистью. Кто-то — с голодом.

И в центре зала стоял он.

Муж.

Я поняла это раньше, чем кто-то назвал его. Не разумом — телом. Чужое сердце споткнулось, сжалось и вдруг ударило так сильно, будто хотело разбить грудную клетку изнутри.

Высокий. Неподвижный. В чёрном халате с узкими серебряными узорами по вороту. Длинные волосы собраны низко, почти небрежно, но эта небрежность стоила, наверное, труда трёх слуг. Лицо спокойное, красивое, слишком правильное для живого человека. Глаза тёмно-золотые, узкие, холодные.

За его спиной лежала тень.

Не падала от света. Именно лежала. Как зверь. Большая, тёмная, с неровными краями. И когда я сделала шаг, тень подняла голову.

Меня повело.

Не от ужаса.

От узнавания.

Тело Мэй Лин знало его. Знало запах дыма и снега. Знало линию его плеч. Знало, как он молчит, когда злится. Знало даже эту крошечную складку между бровями — единственный знак, что за ледяным лицом что-то живое всё-таки ломается.

Я стиснула зубы.

«Нет. Это не моё».

Мужчина смотрел на меня без единого движения.

Потом сказал:

— Мэй Лин.

Голос был низким, ровным и таким спокойным, что от него стало холодно.

Имя снова ударило под рёбра.

Я выпрямилась.

— Я не Мэй Лин.

По залу прошёл шёпот.

Сая за моей спиной пискнула так тихо, что почти никто не услышал.

Мужчина не изменился в лице.

— Сегодня не время для ваших игр.

— А для чего время? — спросила я. — Для принудительной клятвы?

Шёпот стал громче.

Где-то слева кто-то рассмеялся — влажно, неприятно, как будто в горле у него перекатывались монеты.

Мужчина медленно сделал шаг ко мне.

Тень за его спиной не пошла следом. Она осталась на месте и продолжала смотреть.

— Вы помните, где находитесь?

— Нет.

— Удобно.

— Не особенно.

В зале кто-то ахнул.

Я слышала, как Сая за моей спиной едва дышит.

Мужчина остановился в трёх шагах. Близко, но не настолько, чтобы коснуться. И всё равно мне пришлось заставить себя не отступить: от него исходил холод. Не физический — другой. Как от закрытой двери, за которой кто-то очень давно перестал просить о помощи.

— Вы стоите в Зале Первой и Последней Клятвы, — сказал он. — Перед Ночным Двором. Перед Советом старших родов. Перед своим супругом. И перед договором, который уже был нарушен вами однажды.

— Прекрасно, — сказала я. — Тогда пусть Совет старших родов заодно предоставит мне копию договора, перечень обвинений и возможность оспорить действительность клятвы.

Он замолчал.

Не потому, что растерялся. Нет. Скорее потому, что услышал в знакомом голосе незнакомую интонацию.

Я видела, как его взгляд скользнул по моему лицу. По глазам. По губам. По рукам, связанным красной нитью.

Горячий браслет на запястье вдруг стал ещё горячее.

— Кто вы? — спросил он почти беззвучно.

Этот вопрос был опаснее всех предыдущих.

Потому что в нём не было презрения. Только мгновенная, острая, невыносимо человеческая трещина.

Я могла соврать. Сказать: не помню. Сказать: я больна. Сказать: объясните, и тогда посмотрим.

Но я слишком долго работала с людьми, которые начинали с маленькой лжи, а потом удивлялись, почему их жизнь стала чужим документом.

— Меня зовут Арина Белова, — сказала я. — Я не знаю, как оказалась в этом теле. Я не знаю, кто такая Мэй Лин. Но я не ваша жена.

Зал взорвался.

Не криком — шёпотом. Он поднялся волной, прокатился по стенам, зашуршал в рукавах, заскрёб когтями по полу.

— Чужая душа…

— Подмена…

— Паразит…

— Казнить…

— Изгнать…

— Сжечь тело до очищения…

Сая всхлипнула.

Мужчина не обернулся к залу. Не поднял руки. Не повысил голос.

Просто сказал:

— Молчать.

И все замолчали.

Сразу.

Даже фонари будто перестали потрескивать.

Я поняла очень простую вещь: он не был просто мужем. Не был просто каким-нибудь местным аристократом, который привык получать женщин вместе с землями и долгами.

Он был властью.

Не символом власти. Не должностью.

Самой властью, стоящей в человеческом облике и умеющей приказывать тишине.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я успела пересчитать удары собственного сердца.

Потом произнёс:

— Вы утверждаете, что не являетесь Мэй Лин?

— Утверждаю.

— И не признаёте брачный договор?

— Не признаю без изучения его условий.

— И не признаёте меня своим супругом?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

Тело Мэй Лин дрожало. Хотело опустить взгляд. Хотело вспомнить. Хотело, страшно сказать, шагнуть к нему ближе.

Я удержала его на месте.

— Не признаю.

Его лицо осталось спокойным.

Только тень за спиной дёрнулась, будто её ударили.

— В таком случае, — сказал он, — повторная клятва откладывается.

Сая за моей спиной едва слышно выдохнула.

Я тоже почти позволила себе облегчение.

Почти.

Потому что мужчина продолжил:

— До установления природы чужой души в теле моей жены.

Слово «моей» он произнёс без нажима. Но от этого оно прозвучало ещё хуже.

— Я не вещь, — сказала я.

— Вещи не предают.

Это было сказано тихо.

И почему-то ударило больнее любой угрозы.

Внутри меня что-то отозвалось — не согласие, нет. Боль. Старая, глубокая, чужая. Будто где-то на дне этого тела женщина по имени Мэй Лин услышала его голос и снова захлебнулась тем, что не смогла сказать.

Я сжала пальцы.

Красная нить обожгла кожу.

— Если вы считаете меня предательницей, — сказала я, — вам тем более выгодно расторгнуть брак.

В зале снова стало тихо.

На этот раз не из-за его приказа.

А потому что слово прозвучало.

То самое.

Я видела, как несколько существ у стен подались вперёд. Как женщина с рыбьими глазами прикрыла рот веером. Как старик в вороньей маске медленно повернул голову. Как Сая за моей спиной словно перестала быть живой.

Мужчина смотрел на меня.

— Что вы сказали?

— Я требую развод.

Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом и подавать на золотых тарелках.

Потом кто-то рассмеялся.

Один.

Второй.

Третий.

Смех разошёлся по залу, как болезнь. Одни смеялись открыто, другие прятали лица за рукавами. Кто-то шипел. Кто-то стучал когтями по полу. Кто-то повторял: «Развод… она требует развод… с ним…»

Я стояла посреди чужого суда, в чужом теле, со связанными руками, и впервые за всё это безумие почувствовала что-то похожее на ясность.

Вот оно.

Не фонари с лицами. Не лисьи уши. Не живая тень. Не чужое имя под кожей.

Вот это было знакомо.

Мужчины, семьи, суды, советы, родня, свидетели, чиновники, священные традиции, древние правила — все они одинаково смеялись, когда женщина впервые произносила слово «развод» вслух.

В моём мире смеялись тише. Дороже. Юридически аккуратнее.

Но смысл был тот же.

«Куда ты пойдёшь?»

«Кто тебе поверит?»

«Ты сама подписала».

«Ты сама выбрала».

«Ты разрушишь семью».

«Ты пожалеешь».

Я подняла подбородок.

— Что смешного?

Смех начал стихать.

Мужчина напротив не смеялся.

Ни секунды.

Он смотрел на меня так, будто я не потребовала свободы, а открыла могилу, которую он годами засыпал собственными руками.

— Развод с Хозяином Тени невозможен, — произнёс старик в вороньей маске слева. — Брак скреплён тенью, памятью и первой кровью.

— Любой договор имеет условия расторжения, — ответила я.

Старик повернул голову.

— Не любой.

— Тогда это не договор. Это рабство с красивой печатью.

Сая издала звук, похожий на подавленный писк.

Кто-то в зале прошипел: «Дерзость».

Мужчина поднял руку, и шёпот снова умер.

Он подошёл ещё на шаг.

Теперь я видела тонкий шрам у него на горле. Белую линию, уходящую под ворот. Почему-то от этого шрама стало трудно дышать.

— Вы требуете развод, — сказал он.

— Да.

— На каком основании?

Я почти усмехнулась.

Вот теперь мы говорили на понятном языке.

— На основании отсутствия осознанного согласия, возможной подмены личности, удержания против воли, сокрытия условий договора и факта, что я не являюсь стороной, подписавшей первоначальное соглашение.

Он молчал.

Я добавила:

— Для начала.

В его глазах что-то мелькнуло.

Не веселье. Нет. Но, может быть, тень интереса.

Очень опасного интереса.

— Вы говорите как судебник.

— Семейный юрист.

— Что это?

— Человек, который помогает людям расторгать браки с чудовищами.

На этот раз тишина была идеальной.

Где-то упала чашка. Тонко звякнула о чёрный пол и рассыпалась на белые осколки.

Сая за моей спиной прошептала:

— Ой.

Мужчина смотрел на меня.

Потом вдруг чуть наклонил голову — не поклон, нет. Скорее движение существа, которое рассматривает нож, обнаруженный у себя под рёбрами.

— С чудовищами, — повторил он.

— Не всегда буквально. Но сейчас я готова расширить практику.

Его тень зашевелилась.

Я должна была испугаться. Наверное. Любой нормальный человек испугался бы.

Но я была слишком зла.

На этот зал. На чужое тело. На красную нить. На то, что где бы женщина ни очнулась — в московской квартире, в суде, в машине после аварии или в магическом зале с нечистью, — первым делом ей снова приходилось доказывать, что она имеет право уйти.

Мужчина поднял руку.

Я подумала, что он ударит.

Он не ударил.

Он коснулся красной нити между моими запястьями.

Боль вспыхнула мгновенно. Резкая, жгучая. Нить накалилась, браслет на правой руке впился в кожу, и перед глазами на секунду потемнело.

Зал исчез.

Я увидела снег.

Белый сад. Чёрное небо. Мужчина — этот же мужчина — стоит у раскрытых ворот. Перед ним женщина в красном плаще. Я не видела её лица, но знала: Мэй Лин.

Он держит её за руку.

Нет.

Не держит.

Отпускает.

— Иди, — говорит он. Голос другой. Сорванный. Живой. — Не оглядывайся.

Женщина плачет, но улыбается.

— Когда забудешь, — шепчет она, — попроси меня жить.

— Я не забуду.

— Все так говорят перед тем, как их заставляют.

Видение оборвалось.

Я снова стояла в зале.

Дыхание сбилось. Запястье горело. Мужчина всё ещё держал нить, но теперь смотрел на неё так, будто увидел то же самое.

Может быть, увидел.

Потому что его лицо впервые изменилось.

Совсем немного.

Но для него, кажется, это было равносильно крику.

— Что это было? — спросила я хрипло.

Он отпустил нить.

— Память договора.

— Чья память?

Он не ответил.

— Чья? — повторила я.

Старик в вороньей маске резко поднялся.

— Господин Кагэро, церемонию необходимо завершить. Присутствие чужой души подтверждено. Тело младшей жены должно быть изолировано, а затем очищено согласно…

— Нет, — сказал мужчина.

Старик замолчал.

Теперь я знала его имя.

Кагэро.

Хозяин Тени.

Мой предполагаемый муж.

Он повернулся к залу.

— Церемония окончена.

— Но договор…

— Окончена.

Одно слово — и сотни существ склонили головы.

Кагэро снова посмотрел на меня.

— Вы хотите развод.

— Хочу.

— Вы не первая.

Моя кожа похолодела.

Он сделал шаг ближе и сказал так тихо, что услышала, кажется, только я:

— Вы уже просили об этом, Мэй Лин.

— Я не Мэй Лин.

— Тогда передайте ей, если она всё ещё прячется внутри. — Его глаза стали почти чёрными. — Я уже отпустил её.

Сердце ударило раз.

Второй.

Третий.

— Тогда почему я здесь? — спросила я.

Кагэро посмотрел на браслет на моём запястье. На алый след под ним. На тонкий шрам, пересекающий вену.

И в его спокойствии вдруг появилась такая усталость, что на миг он перестал казаться чудовищем.

— Вот именно, жена моя, — сказал он. — Почему?

Глава 2 Жена, которую вернули

Меня вывели из зала не под руки.

Хуже.

Передо мной расступались.

Никто не касался моего плеча, не хватал за локоть, не толкал в спину. Даже стражники в чёрных масках, похожих на птичьи черепа, держались на расстоянии двух шагов, будто я была не пленницей, а чашей с ядом, которую нельзя расплескать. За мной семенила Сая, почти бесшумная, с поджатым хвостом и таким лицом, словно она каждую секунду ожидала, что мне всё-таки отрубят голову, а ей велят подмести.

Кагэро шёл рядом.

Не впереди. Не позади. Именно рядом — достаточно близко, чтобы все видели: я под его властью. И достаточно далеко, чтобы не коснуться.

Красная нить между моими запястьями исчезла сразу после объявления церемонии оконченной, но браслеты остались. Правый всё ещё был горячим. Левый — ледяным. От их контраста мутило сильнее, чем от чужого тела.

Я шла по длинному коридору с чёрными полами, в которых отражались фонари и лица. Иногда в отражении мелькало то, чего не было наверху: чужие руки на моих плечах, разрезанное горло, женская фигура в красном плаще, стоящая у ворот под снегом.

Я старалась не смотреть вниз.

— Это изоляция? — спросила я.

Кагэро не повернул головы.

— Это сопровождение.

— Добровольное?

— Нет.

— Тогда это изоляция.

Он чуть замедлил шаг. Совсем немного. Настолько, что заметила бы не всякая, но я слишком хорошо знала мужчин, которые считают паузы частью власти.

— Вы всегда называете вещи неприятными именами?

— Только когда вещи пытаются притвориться другими вещами.

Сая тихонько втянула воздух за моей спиной.

Кагэро не ответил.

Мы прошли мимо ряда высоких окон. За ними не было ни сада, ни двора, ни привычного ночного неба. Только дождь — густой, чёрный, как тушь, — падал на город, который казался нарисованным на влажной бумаге. Крыши с загнутыми углами, мосты, красные фонари, башни, тонкие как иглы. По улице внизу двигалась карета без лошадей. Её тянули четыре тени.

Я остановилась.

Стражники тоже остановились. Сая едва не врезалась мне в спину.

— Где я? — спросила я, не отрывая взгляда от окна.

— В Ночном Дворе, — сказал Кагэро.

— Это город?

— Это владение.

— Страна?

— Договор.

Я повернулась к нему.

— В вашем мире даже география юридически токсична?

Он посмотрел на меня.

— В моём мире всё, что не закреплено договором, рано или поздно пожирают.

— Кто?

За его плечом шевельнулась тень.

Не та, что падала от света. Другая. Густая, живая, выжидающая.

— Те, кому не дали имени, — сказал Кагэро.

На секунду мне показалось, что он говорит не о городе.

Потом в конце коридора открылись двери.

Покои Мэй Лин оказались не темницей. От этого стало только хуже.

Комнаты были слишком красивыми.

Три зала, соединённые лёгкими резными перегородками. Низкая кровать под серебряным пологом. Лаковые шкафы. Ширмы с изображением белых лис в саду. Большое круглое окно, за которым чёрный дождь стекал по стеклу так медленно, будто не хотел падать. На полу — мягкие циновки, на столе — фарфоровый чайник, рядом тонкие чашки, одна треснутая.

Всё здесь было подобрано со вкусом человека, который очень хорошо знал, что любит хозяйка.

И всё было мёртвым.

В вазе стояли сухие ветки с бумажными цветами. На подушке лежал гребень, но в его зубьях не было ни одного волоса. В углу — музыкальная шкатулка с открытой крышкой; внутри застыла маленькая фигурка танцовщицы без лица.