Магическая фармакология: ГОСТы, налоги и один влюбленный оборотень

— Вы говорите, словно снадобье — животное.

— Иногда оно хуже. Животное хотя бы не притворяется другим животным.

Он молчал, и в этом молчании было не раздражение, а работа мысли.

Марина достала свои записи.

— Смотрите. Мои партии имеют номера. БК-01 — белая кора, первая партия. Вот сырьё, дата, вес, кто собирал, кто обрабатывал. Для мази — МУ-03, потому что первые две я забраковала. Для дыхательных проб я пока не присваивала торговый номер, они не вышли в продажу.

— А старые настойки Радомирского?

— Вот здесь. — Она открыла книгу покойного мужа. — Печать использовалась, но номера партий не было. Только знак на пробке. Иногда цвет воска. Иногда отметка в книге. Иногда ничего. Поэтому любой, у кого есть старая печать или её оттиск, может продавать что угодно.

Савелий взял книгу, перелистал.

Его пальцы остановились на странице, где почерк становился резким, размашистым. Марина уже видела эту запись: «Жарная настойка. Детская половина. Для В. Ш. по прежней цене».

— Витольд Шрам, — сказал Савелий.

— Похоже.

— Он утверждает, что покупал старые партии у вашего мужа.

— Мужа Лидии.

Слова вышли тихо.

Савелий поднял глаза.

Марина не отвела взгляд. Устала. Устала каждый раз спотыкаться о мёртвого мужчину, чьё имя цеплялось к ней, как репей.

— Я не знала Радомирского. Не помню его как мужа. Не скорблю. Не защищаю. Я разбираю его бумаги как чужой склад после пожара. Если вам нужна вдова, которая будет падать в обморок при слове «покойный», выберите другую подозреваемую.

Савелий не перебил.

За дверью кто-то рассмеялся, получил окрик и замолчал. В печи треснуло одно полено, хотя огня там не было. Или Марине показалось.

— Мне нужна правда, — сказал Савелий.

— Правда в том, что Лидия, возможно, жила с преступником. Или дураком. Или обоими сразу. Правда в том, что я не знаю, сколько его грязи осталось под полами моей лавки. Правда в том, что кто-то использует его печать, чтобы ударить по мне сейчас.

— Почему по вам?

— Потому что я стала мешать.

— Кому?

Марина наклонилась над столом.

— Всем, кто зарабатывал на мутных склянках без состава. Всем, кто продавал старьё под видом лекарства. Всем, кому выгодно, чтобы люди не спрашивали, что они пьют. Вы следователь, Савелий. Неужели это так сложно?

Она впервые назвала его по имени вслух.

Осознала только после.

Он тоже.

Между ними повисло это имя. Не нежное. Не домашнее. Но уже не должность.

Савелий медленно закрыл книгу.

— Нет. Не сложно.

Марина откинулась на спинку стула.

Сердце стучало слишком быстро. От злости, усталости и чего-то, что вообще не имело права находиться в участке.

— Что вы хотите от меня?

— Присутствовать при полной проверке состава.

— Я уже собиралась этого требовать.

— Я знаю.

— Поэтому решили предложить первым?

— Поэтому решил сэкономить время.

Она прищурилась.

— Разумно.

— Иногда я умею.

И снова эта тень улыбки.

Марина ненавидела её всё меньше. Это тревожило.

Проверку проводили в маленькой задней комнате участка, где обычно, по словам стражницы, держали «вонючие улики, дохлых птиц и один раз руку, но недолго». Марина решила не уточнять.

На стол поставили три склянки: из дома Вальдов, ночной подброс у лавки и старую настоящую настойку из запасов Радомирского, найденную в тайном ящике. Рядом — чистые чашечки, фильтры из ткани, реактивы местного образца: соли, настои-индикаторы, кусочки зачарованной бумаги, меняющей цвет при сильной магической примеси.

Марина скучала по лаборатории.

По нормальной лаборатории. С вытяжкой, перчатками, маркированными колбами, холодильником, журналом, где люди не писали «щепоть».

Но руки делали своё.

Савелий стоял рядом, чуть позади. Не мешал. Не торопил. Это оказалось редким удовольствием.

— Подайте чистую палочку.

Он подал.

— Нет, не эту. Она касалась пробки.

Он без возражений взял другую.

— Ткань.

Подал.

— Запишите: образец два мутнее образца один. Запах сладковатый, не характерный. Осадок после встряхивания поднимается хлопьями.

Он записал.

Почерк у него был неожиданно аккуратный. Жёсткий, наклонённый, но ясный. Марина любила ясные почерки. Слишком личная слабость для разумного человека.

— Вы всегда так работаете? — спросил он.

— Как?

— Будто ругаетесь с жидкостью и ждёте, что она сдастся.

Марина не удержалась. Усмехнулась.

— Часто сдаётся.

— Люди тоже?

— Люди хуже жидкостей. У них есть самолюбие.

— У вас тоже.

— Моё хотя бы подписано и хранится в сухом месте.

Савелий посмотрел на неё сбоку. В тесной комнате это было опасно: расстояние между ними сократилось до ширины стола, а местами и меньше. Когда Марина тянулась за чашечкой, её рукав почти касался его руки. Почти. Это «почти» начинало жить отдельно.

Она сосредоточилась на образцах.

Первая склянка и ночной подброс совпадали почти полностью. Одинаковая замена горьколиста серой куртиной. Одинаковый сладковатый запах, скрывающий горечь. Одинаковая слабая магическая примесь, от которой индикаторная бумага желтела по краям.

Старая настоящая настойка Радомирского была другой. Грязная, грубая, неприятная, но другой.

— Это один источник.

— Уверены?

— Да. Ошибки одинаковые. Это как два письма с одной орфографией. Можно менять подпись, но неграмотность остаётся.

Савелий записал.

— Сможете объяснить это магистрату?

— Если магистрат умеет слушать.

— Умеет делать вид.

— Значит, объясню так, чтобы делать вид стало трудно.

Он посмотрел на неё. Взгляд держался дольше, чем требовалось для следствия.

— Вы любите трудные задачи.

— Нет. Они сами приходят.

— А вы открываете дверь?

— Если не открыть, они лезут в окно.

Савелий чуть наклонился, чтобы забрать чашечку. Его плечо оказалось рядом с её плечом. Тепло от него чувствовалось сквозь рукав. Марина замерла на половину секунды.

Он тоже.

Никто не отстранился сразу.

Тишина маленькой комнаты сгустилась.

Где-то за стеной стражник ругался с задержанным. Во дворе заржала лошадь. В коридоре хлопнула дверь. Всё это было далеко. А здесь — чашечка с мутной настойкой, стол с царапинами и мужская рука в двух пальцах от её руки.

Марина первая взяла тряпку и вытерла стол.

— Следующий образец.

— Конечно, — сказал Савелий.

Голос у него был ниже обычного.

Проверка закончилась к вечеру. Марина устала, словно весь день поднимала мешки, а не капала настойки на бумагу. Но результат был ясным: подделка. Опасная. Две склянки из одного источника. Печать старая, возможно, сделана с подлинного оттиска Радомирского.

Савелий проводил её до лавки.

Она сказала, что не надо.

Он сказал, что знает.

И всё равно пошёл.

На улице пахло дымом и мокрым камнем. Сухолесье вечерело: лавки закрывались, дети гоняли палкой обруч, у булочной толпились люди за последним хлебом. Несколько женщин проводили Марину взглядами. Одна шепнула другой что-то про следователя. Вторая посмотрела на Савелия, потом на Марину и улыбнулась так, что Марине захотелось выдать ей порошок от фантазии.

— Город говорит, — сказал Савелий.

— Город может полоскать горло настоем ромашки, если охрипнет.

— Ромашка помогает от сплетен?

— Нет. Но займёт рот.

Он тихо усмехнулся.

У лавки их ждала Ника.

Девочка стояла на пороге, переминалась с ноги на ногу и смотрела так тревожно, что Марина ускорила шаг.

— Что случилось?

— Приходил Глистин.

Марина устало закрыла глаза.

— Разумеется.

— Оставил новый расчёт. И сказал, что завтра придёт с описью, потому что срок он считает от старого уведомления.

— Не имеет права.

— Я сказала.

Марина открыла глаза.

— Что ты сказала?

Ника сглотнула.

— Что он не имеет права. И что вы требовали два экземпляра, а он принёс один. И что у него печать смазана. И что я это записала.

Савелий кашлянул.

Очень подозрительно.

Марина посмотрела на девочку. На её испуганное, гордое лицо. На чернильное пятно у виска. На руки, сжимающие тот самый расчёт.

— Молодец.

Ника просияла.

Савелий взял бумагу, быстро просмотрел.

— Он добавил сбор за препятствие взысканию.

— За что?

— За то, что вы заставили его пересчитать.

Марина медленно повернулась к нему.

— Это законно?

— Нет.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Законные мерзости сложнее бить.

Савелий протянул ей бумагу.

Их пальцы коснулись.

Случайно.

Коротко.

Но Марина почувствовала это так ясно, будто кто-то провёл тёплой линией от кончиков пальцев к локтю. Она не отдёрнула руку. Он тоже. Только отпустил бумагу на мгновение позже, чем мог.

Ника смотрела на них огромными глазами.

Марина спрятала расчёт в сумку.

— Завтра займёмся Глистиным.

— Завтра я займусь Шрамом.

— А сегодня?

Он посмотрел на лавку, на дверь, на тёмное окно.

— Сегодня заприте засовы. И не трогайте новые склянки голыми руками.

— Вы всем подозреваемым даёте советы по хранению улик?

— Только тем, кто мне нужен живым.

Фраза повисла между ними.

Слишком тяжёлая для улицы. Слишком личная для Ники. Слишком честная для человека, который обычно прятался за должностью.

Марина могла бы ответить колкостью. Должна была.

Вместо этого сказала:

— Тогда и вы смените повязку.

Савелий чуть наклонил голову.

— Нужен живым?

Вот теперь он сделал это нарочно.

Ника перестала дышать.

Марина посмотрела на него спокойно. Почти.

— Как свидетель по делу.

— Разумеется.

— И как постоянный покупатель мази. Вы портите оборот.

— Исправлюсь.

Он ушёл, оставив после себя запах дождя, железа и чего-то тёплого, звериного, что Марина не хотела учиться узнавать.

В лавке Ника сразу спросила:

— Он правда постоянный покупатель?

— У него опасная работа.

— И удобная лавка рядом.

— Ника.

— Я молчу.

— Ты говоришь.

— Уже молчу.

Марина сняла плащ, вымыла руки и разложила на столе новый расчёт Глистина. Бумага была заполнена уверенным почерком человека, который не привык, что его читают внимательно. В этом он ошибся.

Ника встала рядом с пером наготове.

— Что ищем?

— Ложь. Она любит прятаться в цифрах.

— А если найдём?

Марина посмотрела на печать сборщика. Смазанная, как и сказала Ника. Мелочь. Но из мелочей строились дела, долги, обвинения и спасение.

— Тогда научим Прохора Ильича бояться аккуратных женщин.

За окном темнело. На полке за прилавком стоял деревянный хромой конь. В закрытом ящике лежали подозрительные деньги. В отдельной ткани — подброшенная склянка с печатью Радомирского. На столе — налоговый расчёт, полный наглости.

Марина взяла перо.

Ника придвинула лампу.

Лавка стала маленьким кругом света посреди сырого города, где слишком много людей привыкли продавать мутное под видом лечебного.

Марина больше не чувствовала себя случайной гостьей в чужой жизни.

Пока не дом. Нет.

Но уже рабочее место.

А рабочее место она умела защищать.

Внизу чистого листа она выписала отдельную строку:

«Олег Радомирский — печать — Глистин — подброшенная склянка — старая лаборатория — Алые склянки?»

Ника посмотрела через плечо.

— Это уже дело?

— Пока цепочка. Дело будет, когда кто-нибудь из них дёрнет за следующий конец.

Марина поставила после вопросительного знака точку.

Пусть пока вопрос. Но больше не куча случайностей.

Глава 11. Соседка, которая всё знает

К утру Сухолесье пахло мокрой мукой.

Запах полз из соседней булочной, просачивался в щели между ставнями, цеплялся за волосы и ложился на язык тонкой пылью. Марина проснулась от того, что кто-то бил по задней двери лавки.

Не стучал. Бил.

Три раза кулаком, потом пауза, потом ещё два удара, уже сердитых.

Она села на узкой кровати в каморке за торговым залом, нащупала сапоги и на секунду замерла, вспоминая, где находится. Не квартира. Не телефон на тумбочке. Не календарь проверок. Деревянная стена перед лицом. Потолочная балка над головой. Чужие руки, уже почти не чужие, с мозолью от ступки и свежей царапиной у большого пальца.

— Хозяйка! — за дверью снова ударили. — Если ты померла, так скажи сразу, я к вечеру венок испеку.

Ника заворочалась на лавке у печи, высунула из-под одеяла нос и пробормотала:

— Это тётка Аграфена.

— Я догадалась.

— Она если пришла утром, значит, или кто-то умер, или кто-то женится, или у неё пирожки не поднялись.

— А если всё сразу?

Ника фыркнула в одеяло.

Марина накинула старую шерстяную шаль, подошла к двери и сняла засов. На пороге стояла женщина лет пятидесяти с широкой грудью, красными от муки руками и таким лицом, будто она лично держала на плечах весь город, а город ещё имел наглость дёргаться.

Аграфена, хозяйка булочной «У двух караваев», смотрела на Марину снизу вверх, хотя была почти с неё ростом. Просто смотрела так, что любой человек перед ней становился мальчишкой с украденной плюшкой за пазухой.

— Живая, — сказала она. — Уже хорошо.

— Доброе утро и вам.

— Утро будет добрым, когда у меня тесто подойдёт, а город перестанет жрать слухи вместо хлеба. Пустишь?

Марина посторонилась.

Аграфена вошла, критически оглядела каморку, печь, лавку Ники, стопку журналов на столе, ряд чистых склянок, выставленных сушиться вверх дном на льняном полотне. Потом поставила на стол корзину, накрытую полотенцем.

Из-под полотенца пахнуло хлебом.

У Марины живот ответил раньше, чем она вспомнила про достоинство.

— Ешь, — велела Аграфена. — Говорить с голодной вдовой всё равно что месить тесто в холодной воде. Только руки отобьёшь.

— Я не просила.

— А я не из жалости. Не люблю, когда по соседству человек падает в обморок. Потом народ бежит ко мне, орёт, муку по полу топчет.

Ника уже сидела на лавке, смотрела на корзину круглыми глазами и старалась не выглядеть голодной. Получалось плохо.

Марина взяла полотенце. В корзине лежали маленькие круглые булочки, блестящие от тонкого слоя масла, с прорезью сверху. В прорези темнела начинка из грибов и лука.

— Спасибо, — сказала она.

Аграфена махнула рукой, будто благодарность была лишней бумажкой.

— Сначала ешьте. Потом будешь мне объяснять, что за склянку ты нашла у Терезии Вальд и почему весь город теперь считает, что покойник Радомирский восстал из гроба, чтобы снова всех травить.

Ника подавилась воздухом.

Марина медленно положила булочку на тарелку.

— Откуда вы знаете про склянку?

Аграфена уселась на стул так уверенно, словно он был её собственностью.

— Лидия, милая. В этом городе курица не успеет снести яйцо, как на рынке уже спорят, от кого оно. А ты вчера была у Вальдов. Мальчишка в горячке, гильдейский лекарь носом крутит, Руд ходит по дому, как гроза по крыше. Потом выносит что-то в платке и едет в канцелярию. К вечеру служанка Вальдов покупает у меня сухари и плачет. Что мне ещё думать?

— Что служанка слишком много говорит.

— Все говорят лишнее. Вопрос только в том, кто слушает.

Марина откусила булочку. Тесто было мягким, тёплым и таким настоящим, что на секунду в груди стало тесно. Она не ожидала, что простая еда может ударить сильнее чужого зеркала. В прежней жизни после тяжёлых смен она иногда покупала по дороге домой слойку с картошкой. Ела её в машине, пока стекло запотевало от дыхания, а телефон мигал сообщениями, на которые не хотелось отвечать. Тогда это называлось ужином.

Здесь горячая булочка напомнила ей, что тело всё ещё живое. И хочет простых вещей. Хлеба. Тепла. Сна без страха, что утром за дверью будет не соседка, а дознаватель.

— Хорошо, — сказала Марина. — Вы слушаете. Что именно говорят?

Аграфена довольно прищурилась.

— Говорят разное. Купец Леван утверждает, что ты подменила ребёнка Вальдов восковой куклой, потому что настоящие дети после вдовьих порошков не выздоравливают так быстро. Прачка Дуня говорит, что ты не Лидия вовсе, а дальняя родня по женской линии, которая убила Лидию и надела её лицо.

Ника уронила булочку.

Марина посмотрела на неё.

— Поднимай. Пол чистый. Относительно.

Ника подняла, покраснев до ушей.

— Что ещё? — спросила Марина.

— Старуха Пелагея уверяет, что следователь Руд ходит к тебе не по делу, а потому что ты приворожила его мазью.

Марина подавилась крошкой.

Аграфена подвинула ей кружку с водой.

— Мазью, — повторила Марина.

— От ушибов. Сильная вещь, видать. С тех пор как он у тебя был, на рынке две вдовы и одна замужняя дама спрашивали у меня, не знаю ли я рецепт.

Ника спрятала лицо в ладонях.

— Это всё?

— Нет. Ещё говорят, что ты собираешь старые склянки по домам, чтобы узнать, кто чем лечится, а потом продать сведения похоронщику.

Марина закрыла глаза.

На складе, где она работала раньше, люди тоже любили сплетни. Кто с кем пьёт чай, кто уволится, кто спит с представителем поставщика, кто получил премию и за что. Но там у сплетен хотя бы были стены, бейджи и кофейный автомат.

Здесь сплетни ходили по улицам в сапогах.

— Значит, проверку домашних запасов придётся проводить публично, — сказала она.

Аграфена отломила себе кусок булочки.

— Ты совсем головушкой стукнулась?

— Возможно. Если люди считают, что я собираю склянки для похоронщика, надо показать, что именно я с ними делаю. При всех. Принёс человек старую настойку — я смотрю, объясняю, почему её нельзя пить. Если можно оставить — оставляю. Если опасно — уничтожаю при свидетелях. И записываю.

— Опять записываешь.

— Да.

— Бумага терпит всё, а люди нет.

— Люди терпят отравления годами, если им сказать, что так лечились их бабки.

Аграфена посмотрела на неё внимательнее.

— Ты не стала мягче после горячки. Ты стала твёрже. Раньше Лидия смотрела так, будто всё время ждала удара. А теперь смотришь, будто считаешь, куда ударить в ответ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.