Магическая фармакология: ГОСТы, налоги и один влюбленный оборотень
- -
- 100%
- +
Марина узнала их раньше, чем успела испугаться.
— Савелий.
Яромир тихо выругался себе под нос. Ника спряталась за Марину, потом выглянула.
Оборотень не двигался.
В такой форме Савелий казался не человеком, который умеет становиться зверем, а зверем, который из вежливости иногда носит человеческое лицо. На его боку темнела полоса крови. Не свежая, но заметная.
Марина сделала шаг вперёд.
Яромир схватил её за локоть.
— Не подходите.
— Он ранен.
— Тем более.
Савелий тихо зарычал. Не угрожающе. Предупреждающе.
Марина остановилась.
— Вы следили за нами?
Звериная морда чуть склонилась.
— Моргните один раз, если да.
Ника за спиной прошептала:
— Хозяйка…
Савелий моргнул.
Марина сложила руки на груди.
— Прекрасно. В следующий раз, когда решите тайно охранять сбор лекарственного сырья, постарайтесь не истекать кровью в кустах. Это отвлекает от работы.
Яромир издал сдавленный звук. Оборотень смотрел на Марину долго. Потом в его взгляде что-то дрогнуло. Если бы у этой морды были человеческие губы, он бы, наверное, усмехнулся.
Кровь на боку блеснула.
— Рана глубокая?
Савелий отвёл взгляд в сторону тропы.
Марина поняла.
— Там кто-то есть?
Он снова моргнул. Один раз.
— Нам надо идти, — сказал Яромир.
— Да. Быстро.
Савелий развернулся, исчез между деревьями. Не ушёл — растворился. Ветки даже не качнулись.
Ника наконец выдохнула.
— Он был… он был…
— Оборотень, — сказал Яромир. — Что глаза выпучила? В городе жила и не знала?
— Знала. Но знать и видеть, как у следователя когти с мой нож, — разные вещи.
Марина шла, стараясь не показывать, что сердце стучит слишком быстро.
Не от страха. Не совсем.
Она видела Савелия в человеческой форме: плащ, сдержанность, голос, от которого люди выпрямлялись. Сейчас за этой сдержанностью мелькнуло то, что он держал запертым. Сила. Боль. Одиночество, странно читаемое даже в звериной посадке плеч.
И ещё кровь.
Когда они вышли к дороге, Яромир остановился.
— Сбор на сегодня окончен.
— Мы собрали мало, — сказала Ника.
— Мы собрали достаточно, чтобы не быть дураками.
Марина кивнула.
Старик перевёл взгляд на неё.
— Белой коры теперь мало будет. Кто-то дерёт всё подряд. Если хотите делать своё городское чудо, ищите поставщиков быстрее. И осторожней с Рудом.
— Почему?
— Потому что оборотни не ходят за вдовами по лесу просто так.
— Он следователь.
— Угу. А я молодой князь.
Ника прыснула.
До города они дошли ближе к вечеру. Сухолесье встретило дымом печных труб, мокрыми крышами и криком торговки рыбой, которая ругалась с покупателем так художественно, что Марина даже замедлила шаг. Жизнь после лесной тишины казалась шумной и почти уютной.
У лавки Ника разложила сырьё на чистой ткани, переписала бирки в журнал, поставила воду кипятиться. Марина проверила каждую связку, отдельно отметила место сбора и повреждённые деревья.
Потом достала банку с мазью.
Ника заметила.
— Для кого?
— Для продажи.
— В маленькой баночке без этикетки?
Марина наклеила этикетку: «Мазь от ушибов и поверхностных повреждений. Наружно. Дважды в день». Подумала и добавила: «Не геройствовать».
— Это всем покупателям?
— Самым одарённым.
Колокольчик кашлянул уже в темноте.
На пороге стоял Савелий.
Человеческий. В тёмной рубашке, застёгнутой криво у горла. Лицо бледнее обычного, хотя у оборотней, кажется, это было достижением. На боку под тканью проступало тёмное пятно.
Он вошёл и закрыл дверь.
Ника быстро схватила журнал.
— Я пойду проверю сушку.
Сушка стояла в двух шагах, но девочка исчезла в задней комнате с ловкостью мыши.
Марина указала на стул.
— Садитесь.
— Я пришёл предупредить.
— Сначала садитесь, потом предупреждайте.
— Радомирская…
— Лидия Степановна для чиновников. Для раненых упрямцев — стул.
Он сел. Не сразу. С таким видом, будто уступал не ей, а гравитации.
Марина поставила на стол чистую воду, ткань, ножницы, мазь.
— Рубашку.
Савелий посмотрел на неё.
— Что?
— Снимайте или поднимайте. Я не умею лечить через ткань. В моём прежнем… опыте это считалось плохой практикой.
Он услышал запинку. Конечно, услышал. Но ничего не сказал.
Медленно расстегнул рубашку и поднял край.
Марина заставила себя смотреть только на рану.
Трудно.
У Савелия оказалась широкая грудная клетка, плоский живот и старые шрамы, много старых шрамов: белые полосы на рёбрах, круглый след у плеча, длинная неровная линия через бок. Новая рана шла поверх одной из старых, красная, злая, с чёрным краем, будто коготь был смазан чем-то ядовитым.
— Чем это?
— Железо с солью.
— Специально против оборотней?
— Да.
— Значит, в лесу были не случайные сборщики.
— Нет.
— И вы знали.
— Подозревал.
— Но не сочли нужным сказать перед тем, как мы пошли туда с ребёнком и стариком?
В его взгляде мелькнуло что-то жёсткое.
— Я был рядом.
— Это не ответ.
— Это всё, что я мог сделать без ордера.
Марина прижала ткань к ране. Савелий даже не поморщился, только пальцы на краю стула сжались.
— А если бы они нашли нас раньше вас?
Он молчал.
Марина поняла, что попала не в споре. Больнее.
— Не нашли, — сказал он наконец.
— Потому что вы были рядом.
— Да.
— А если бы не успели?
Он опустил взгляд на неё.
— Я успел.
В этом не было хвастовства. Только голый факт, на котором держался его мир. Успел — значит, можно дышать. Не успел — значит, вина останется с ним навсегда.
Марина вдруг устала злиться.
— В следующий раз предупреждайте меня до того, как я поведу Нику в лес.
— Вы всё равно пошли бы.
— Возможно. Но взяла бы больше перевязочного материала.
На этот раз он почти улыбнулся.
Марина промыла рану. Нанесла мазь. Савелий сидел неподвижно. Только когда её пальцы коснулись края старого шрама, он резко вдохнул.
— Больно?
— Нет.
— Врёте плохо.
— Я редко вру.
— Тогда тренируйтесь.
Он посмотрел на её руку. Марина вдруг поняла, что её ладонь лежит на его боку слишком долго.
Она убрала пальцы.
Сразу стало холоднее.
— Повязку менять утром и вечером. Если почернение пойдёт дальше, придёте немедленно.
— Я не ребёнок.
— Дети обычно слушаются лучше.
— Сомневаюсь.
— Я работаю с Никой. У меня есть сравнительный материал.
Из задней комнаты донёсся возмущённый шёпот:
— Я всё слышу.
Савелий посмотрел туда. Впервые за вечер его лицо смягчилось открыто.
Марина увидела это. И что-то внутри неё сделало маленький, опасный шаг.
— Что вы хотели предупредить? — спросила она.
Савелий застегнул рубашку не до конца.
— Белую кору скупают люди Мирона Каста.
— Кто это?
— Представитель гильдии «Алые склянки». Пока он не в городе, но его люди уже работают.
— Зачем им столько сырья?
— Возможно, для подделок. Возможно, для чего-то хуже.
— Хуже жаропонижающего с ожогом желудка?
— Белая кора в смеси с чернолистом может скрывать первые признаки отравления. Человек думает, что жар спал, а яд идёт глубже.
Марина медленно поставила склянку на стол.
— Чернолист запрещён.
— Да.
— И его связывают с мужем Лидии.
Савелий не поправил её на «вашим мужем». Просто кивнул.
— Да.
Тишина стала плотной.
— Что именно вы подозреваете?
— Что кто-то продолжает старое дело Радомирского. Или использует его имя.
— А меня?
Он долго не отвечал.
— Вас я не понимаю. Если бы я считал вас виновной, всё было бы проще.
— Для кого?
— Для меня.
И снова это прозвучало слишком прямо.
Марина отвернулась первой.
— Белой коры нам нужно больше. Но чистой. И без убитых деревьев.
— Я поговорю с Яромиром.
— Я поговорю с Яромиром.
— Радомирская.
— Следователь.
Они посмотрели друг на друга через стол: она — с чернильным пятном на пальце, он — с раной под плохо застёгнутой рубашкой.
Савелий тихо сказал:
— Вы всё превращаете в бой.
— Нет. Я всё превращаю в договор. Бой начинается, когда другая сторона не умеет читать.
Он смотрел на неё, словно запоминал.
Потом встал.
— За мазь я заплачу.
— Уже заплатили слишком много в прошлый раз.
— То были не мои деньги.
Марина застыла.
— Что?
— Мешочек. Это не я.
Лавка вдруг стала холоднее.
— Откуда вы знаете про мешочек?
Молчание.
И вот теперь она увидела: он знал не потому, что подбросил. Он знал потому, что следил. За лавкой, дверью, тем, кто подходил. Охранял или расследовал — разница была важной, но в эту секунду слишком тонкой.
— Кто?
— Не знаю. Пока.
Если деньги дал не Савелий, значит, кто-то другой хотел, чтобы она почувствовала себя обязанной. Или чтобы потом доказать: вдова принимала тайные платежи.
— Я их не тратила.
— Хорошо.
— Я не из осторожности. Из злости.
— Злость тоже работает.
Он открыл дверь.
— Заприте за мной.
— Вы всем подозреваемым даёте бытовые советы?
Савелий обернулся. На этот раз улыбка всё-таки появилась. Едва заметная, усталая. Настоящая.
— Только самым упрямым.
Он ушёл.
Ника вышла из задней комнаты.
— А если деньги не его, то чьи?
Марина посмотрела на тёмное окно.
— Чьи бы ни были, завтра мы заведём для них отдельный журнал.
— Журнал для подозрительных денег?
— Именно.
— А как назовём?
— «Поступления неизвестного происхождения, принимать с отвращением».
Девочка улыбнулась.
И в лавке, несмотря на дождь, стало чуть теплее.
Глава 8. Порошок от жара
К полудню лавка пахла горечью так сильно, что даже Аграфена из соседней булочной заглянула через дверь и спросила, не собираются ли они лечить весь город или просто отпугнуть бедность.
— Бедность не отпугивается, — сказала Марина, просеивая высушенную белую кору через тонкую ткань. — Она слишком настойчивая.
— Тогда чиновников. Они слабее желудком.
Ника прыснула, но быстро спрятала улыбку за журналом. С тех пор как Марина записала её ученицей, девочка старалась выглядеть старше. Получалось не всегда. Особенно когда в лавку приходила булочница с корзиной горячих ржаных лепёшек.
Аграфена была женщиной широкой, румяной, с руками, которые могли замесить тесто, вынести ведро воды и при необходимости отвесить кому-нибудь подзатыльник не хуже городского стражника. Она говорила громко, ходила быстро и знала новости ещё до того, как они случались. В её булочной утром покупали хлеб, к полудню — слухи, вечером — утешение.
Сегодня она принесла две лепёшки и кувшин сыворотки.
— От моей печи, — сказала она. — Не милость. Обмен. Ты мне потом дашь порошок от суставов. Колени ноют к дождю.
— Я ещё не делаю порошок от суставов.
— Сделаешь. У тебя лицо такое.
— Какое?
— Которое всё равно сделает, даже если мир треснет.
Марина хотела возразить, но Ника закивала с такой горячей верой, что спорить стало неловко.
— Сначала порошок от жара. Потом колени.
— Запомнила, — Аграфена оглядела столы. — Красиво у тебя стало. Страшновато, но красиво.
Красиво было громким словом.
Лавка всё ещё держалась на честном упрямстве и кривых гвоздях. Пол скрипел. Прилавок был потёрт, словно об него десятилетиями точили локти и судьбу. Окно плохо закрывалось. Зато полки теперь стояли чистыми рядами. На каждой — бирка. На столах — ткань. Склянки вымыты, высушены, перевёрнуты горлышком вниз. В углу висела доска с правилами.
Ника утром добавила пункт: «Не трогать чистое грязными мыслями».
Марина заметила только после того, как два покупателя прочли и одобрительно кивнули.
Пусть будет.
— Порошок будет горький? — спросила Аграфена.
— Да.
— Дети плеваться будут.
— Будут.
— Матери ругаться будут.
— Тоже.
— Значит, надо придумать, чем запивать.
Марина подняла глаза.
— Вы предлагаете булочную добавку?
— Я предлагаю ложку кислого ягодного сиропа. Не в порошок, не бойся, вижу, как у тебя бровь дернулась. Отдельно. Чтобы проглотили и не прокляли твою лавку до третьего колена.
Марина медленно опустила сито.
Иногда хорошие идеи приходили не из книг. Иногда они входили в дверь с корзиной лепёшек и голосом, способным перекричать пожар.
— Сироп без сильных трав?
— Ягода, вода, мёд. Может, щепоть сушёной кислицы.
— Мёд дорогой.
— Для детей можно чайную ложку. Для взрослых пусть терпят, раз выросли.
Ника записывала так быстро, что перо царапало бумагу.
— Это не лекарство, — сказала Марина. — Это средство для приёма.
— Назови как хочешь. Лишь бы дети не орали на всю улицу, что вдова кормит их печной сажей.
Марина посмотрела на порошок в миске. Светло-серый, почти белый, с мелкими тёмными точками. Запах горький, но ровный. Первые пробные отвары показали, что белая кора сильная. Слишком сильная, если варить на глаз. Но если высушить, измельчить, смешать с нейтральной основой, отмерять малыми дозами и отслеживать реакцию, можно получить средство, которое будет снижать жар мягче, чем грубый отвар.
Можно.
Если не ошибиться.
Марина ещё раз перечитала записи. Вес сырья до сушки. После сушки. Потеря влаги. Цвет. Запах. Время измельчения. Номер партии: БК-01.
БК — белая кора.
Просто. Понятно. Без мистики.
— Ника, повтори порядок.
Девочка вытянулась.
— Проверить сухость сырья. Отбраковать тёмные и заплесневевшие куски. Измельчить отдельно от других трав. Просеять. Взвесить. Смешать с основой. Ещё раз взвесить. Разделить на малые бумажные пакеты. На каждом написать номер партии, дозу, день, кому нельзя.
— Кому нельзя?
— Малым детям без осмотра. Беременным. Людям с кровотечениями. Тем, у кого после первой дозы болит живот, кружится голова или начинается рвота. Пьяным.
Аграфена одобрительно сказала:
— Пьяным вообще мало чего можно, кроме спать лицом от лужи.
— Хорошо, — сказала Марина. — Теперь самое главное.
Ника нахмурилась.
— Не превышать дозу?
— Нет. Самое главное — если сомневаешься, не выдаёшь.
— Даже если просят?
— Особенно если просят.
— А если кричат?
— Тогда зовёшь меня. Или Аграфену.
Булочница расправила плечи.
— Меня можно и без жара звать. Я люблю кричащих покупателей. Они быстро становятся тихими.
К двум часам первая партия была готова.
Двенадцать маленьких бумажных пакетов. Каждый перевязан ниткой, подписан. На отдельном листке инструкция: как разводить, когда принимать, когда прекратить, когда звать лекаря. Марина написала три варианта: для взрослых, для подростков, для детей старше определённого возраста и веса. Вес в этом мире измеряли странными фунтами и долями, но она уже начинала переводить местные меры в понятную систему.
Ника смотрела на пакеты, словно они были серебром.
— Это всё?
— Это первая партия.
— Так мало.
— Хорошего средства сначала всегда мало.
Марина произнесла и сама вспомнила прежнюю аптеку: новые препараты, первые поставки, листки контроля, звонки врачам, осторожные покупатели. Тогда она верила, что порядок спасает от хаоса. Потом оказалось, что хаос умеет носить костюм начальника и подписывать приказы.
Она отогнала воспоминание.
Здесь перед ней лежали двенадцать пакетов. Маленький порядок. Её порядок.
Колокольчик кашлянул.
В лавку вошёл кузнец.
Марина видела его пару раз на улице. Огромный мужчина с плечами, как дверной проём, бородой, подпаленной с одной стороны, и глазами человека, который не спал вторые сутки. Звали его Демьян.
Он снял шапку и смял её в руках.
— Вдова.
Аграфена сразу стала серьёзной.
— Что у тебя, Демьян?
— Марфа горит. Третий день. Лекарь давал красную настойку. Не помогает. Сегодня велел синюю. От синей её вывернуло. Сказали, вы… — он посмотрел на Марину, — вы теперь по жару.
Марина уже доставала чистую сумку.
— Сколько лет Марфе? Сознание теряет? Пьёт? Мочится? Сыпь есть? Кашель?
Кузнец растерялся от вопросов, но отвечал. Не всё точно, но достаточно, чтобы понять: плохо. Возможно, опасно. И точно не для продажи порошка через прилавок.
— Ника, остаёшься с Аграфеной. Никому порошок не выдавать без меня. Демьян, ведите.
Кузнец моргнул.
— Вы сами пойдёте?
— Нет, я отправлю записку жару, чтобы он описал симптомы.
Аграфена хмыкнула.
Демьян покраснел под бородой.
Дом кузнеца стоял за мастерской, где даже в дождливый день пахло углём, железом и мужским потом. Марина вошла и сразу отметила: в комнате душно, окна закрыты, у кровати три склянки, вода в кувшине тёплая, на столе вчерашняя похлёбка. На кровати лежала женщина лет тридцати, красная от жара, волосы прилипли к вискам. Дышала часто.
У кровати сидел мальчишка лет семи, держал мать за руку и смотрел на Марину, словно она пришла с приговором.
Марина сняла плащ.
— Откройте окно. Не настежь, щель. Воду свежую. Склянки сюда.
— Ей холодно будет, — сказал Демьян.
— Ей жарко. Это не одно и то же.
Он хотел спорить, но Аграфены рядом не было, и Марине пришлось смотреть на него самой. Кузнец сдался первым.
Склянки оказались хуже, чем она ждала. Красная настойка пахла спиртом, жгучей травой и чем-то сладким. Синяя — плесенью и мятой, которая уже давно умерла. Третья без этикетки. Марина отставила всё подальше.
— Больше это не давать.
— Лекарь сказал чередовать.
— Лекарь здесь?
Демьян сжал шапку.
— Нет.
— Тогда сейчас слушаете меня.
В прежней жизни за такие фразы можно было получить жалобу. Здесь — взгляд мужчины, у которого жена горит на постели, а он готов поверить любому, кто говорит достаточно твёрдо.
Марина осмотрела Марфу. Осторожно. Подробно. Попросила женщину открыть глаза, показать язык, вдохнуть. Проверила сыпь, живот, боль. Это могло быть несколько причин сразу: простуда, воспаление, отравление настойками, истощение. Без лаборатории, без термометра, без нормальных инструментов она чувствовала себя человеком с завязанными глазами.
Но руки помнили.
Голова работала.
— Порошок дадим малую дозу. Потом вода. Много, маленькими глотками. Никаких настоек. Через час я вернусь. Если начнёт бредить сильнее, если сыпь пойдёт пятнами, если живот станет твёрдым — посылаете за мной сразу.
— Она умрёт? — спросил мальчик.
Демьян дёрнулся.
— Степка.
Марина присела перед ребёнком. Глаза у него были красные, нос грязный, в кулаке он держал деревянного коня без одной ноги.
— Я не знаю, — сказала она честно. — Но сейчас мы делаем то, что поможет ей бороться.
— А она борется?
Марина посмотрела на Марфу. Женщина, кажется, услышала. Пальцы на одеяле дрогнули.
— Да. И ей нужны помощники. Ты можешь считать, сколько раз она пьёт воду?
Мальчик кивнул так серьёзно, что у Марины заболело сердце.
Она дала порошок, проследила, чтобы Марфа проглотила. Оставила один пакет на случай второй дозы, но строго расписала время. Демьян слушал, как ученик. Плохой, напуганный, но старательный.
Когда Марина вышла из дома, на улице стоял Савелий.
Конечно.
Прислонился плечом к стене кузни, руки скрещены на груди. На лице — служебная невозмутимость. На боку под плащом, Марина знала, свежая повязка.
— Вы следите за больными или за мной? — спросила она.
— За городом.
— Как удобно. Я всё время оказываюсь где-то внутри города.
— У Демьяна жена?
— Жар. Возможно, осложнение после дурных настоек.
— Ваш порошок?
— Мой порошок может помочь. Может не помочь. Я не продаю чудеса.
Савелий оттолкнулся от стены.
— Это хорошо.
— Почему?
— Чудесам быстро начинают поклоняться. А потом обвиняют, когда они кончаются.
Марина посмотрела на него внимательнее.
В его голосе было слишком много опыта для простой фразы.
— Вы говорите как человек, которого уже обвиняли.
— Я говорю как следователь.
— Не всегда.
Он не ответил.
В кузне хлопнуло пламя. Искры брызнули из горна, и на миг тёплый свет лег на лицо Савелия, выхватил шрам над бровью, неровность переносицы, усталую складку у рта.
Марина вдруг подумала, что этот человек, скорее всего, редко спит без ножа рядом. И ещё реже просыпается от хороших причин.
Непрошеная мысль. Ненужная.
Она поправила сумку на плече.
— Мне нужно вернуться в лавку.
— Я провожу.
— Десять домов по людной улице?
— Да.
— Боитесь, что меня украдут между булочной и колодцем?
— Боюсь, что вы успеете найти ещё одну неприятность и назовёте её процедурой.
Марина хотела фыркнуть, но губы сами дёрнулись.
Он заметил. И, что хуже, не отвёл взгляд.
Они пошли рядом.
Странно. Не близко, нет. Между ними оставалось достаточно места для приличий, корзины, чужих глаз и всего того, что Марина предпочитала называть здравым смыслом. Но всё равно люди смотрели. Из окон, от ворот, из-под навесов. Сухолесье умело заметить мужчину и женщину на одной улице даже в тумане. Особенно если мужчина был следователем, а женщина подозреваемой вдовой.
Особенно тогда.
— Ваш порошок будет продаваться? — спросил Савелий.
— Если Марфа выживет и если не будет тяжёлой реакции.
— А если выживет не из-за порошка?
— Тогда я не стану приписывать себе чужую работу организма.
— Люди всё равно припишут.
— Люди много что приписывают. Мужчина шёл рядом с женщиной — значит, свадьба. Вдова попросила документы — значит, ведьма. Следователь купил мазь — значит…
Она замолчала.
Слишком поздно.
Савелий повернул голову.
— Значит?
— Значит, ушибся.
— Конечно.
Голос у него стал ровный. Слишком ровный.
Марина смотрела вперёд: на лужи, мостовую, курицу, которая перебегала дорогу с видом налогового беглеца. Куда угодно, только не на Савелия.
— Как рана?
— Терпимо.
— Повязку меняли?
— Нет.
Она остановилась. Он тоже.
— Почему?
— Был занят.
— Чем?
— Следил за городом.
Марина медленно вдохнула.
— После лавки зайдёте в заднюю комнату. Я сменю повязку.
— Это приказ?
— Инструкция по применению следователя. Хранить в сухом месте, не допускать самовольного геройства.