- -
- 100%
- +
– Пустите! – закричала она. – Не трогайте меня!
– Кричи громче, – посоветовала Ира. – Может, кто услышит. Но уборщица на втором этаже, а в школе больше никого. Так что кричи, нам веселее.
Машу поставили на колени. Кафель был ледяным, влажным, пах дешёвой химией. Она упёрлась руками в пол, пытаясь встать, но парни надавили на плечи, удерживая на месте.
– Лизни, – повторила Ира, стоя над ней.
– Не буду.
Ира ударила её с разворота. У Маши зазвенело в ушах, и она чуть не упала, но её удержали.
– Лизни, или мы сделаем тебе больно. По-настоящему больно.
Маша подняла глаза. Посмотрела на унитаз – старый, с трещиной на ободке, с желтоватыми разводами внутри. Он был чистым – уборщица мыла его сегодня, но это не имело значения. Для Маши он стал символом всего, что с ней сделали. Грязным, унизительным, окончательным.
– Не надо, – прошептала она, обращаясь к Коле. Он стоял в стороне, отвернувшись к стене. Её последняя надежда.
Коля не обернулся.
– Давай быстрее, – сказал один из парней. – У меня батарея садится.
– Ну, швабра, – Ира наклонилась к самому уху. – Мы ждём.
Маша закрыла глаза. Она представила маму – пьяную, равнодушную. Представила пустой холодильник. Представила паблик, где её называли бомжихой. Представила, как учителя отворачивались. Представила Колю, который целовал Иру у неё на глазах.
И поняла, что у неё больше нет сил бороться.
Она наклонилась вперёд и коснулась языком холодного, шершавого фарфора. Один раз. Коротко.
– Мало, – сказала Ира. – Не стараешься. По кругу.
Парни засмеялись. Анфиса включила фонарик на телефоне, чтобы было светлее.
Маша провела языком по ободку. Медленно. Ощущая каждую неровность, каждый шероховатый участок. Вкус был химическим, горьким, с примесью металла и застоявшейся воды. Её вырвало – прямо на пол, жёлчью, потому что в желудке ничего не было.
– Ой, какая брезгливая, – умилилась Рита.
– Давай ещё, – велела Ира. – Чисто, чтобы блестело.
Маша лизнула снова. И снова. И снова. Она перестала считать. Перестала чувствовать. Она стала как механизм, который выполняет команды, потому что если не выполнять – будет больно.
Когда она закончила, её лицо было мокрым от слёз и слюны. Её тошнило, но в желудке уже ничего не осталось. Парни отпустили её, и она упала на пол, свернувшись калачиком.
– Всё сняли? – спросила Ира у парней.
– Всё, – ответил один, пряча телефон в карман.
– Супер. – Ира подошла к Маше, наклонилась, вытерла ей лицо тряпкой для пола – грязной, мокрой, с резким кислым запахом. – Теперь ты наша звезда. Завтра видео будет в тиктоке. Посмотрим, как ты после этого в школу сунешься.
Ира выпрямилась, поправила пальто.
– Пошли, – сказала она свите. – Надоело уже.
Они вышли. Коля уходил последним. Он остановился на пороге, обернулся. Маша смотрела на него снизу вверх – с пола, с грязного кафеля, с красной щекой и мокрым лицом.
– Прости, – тихо сказал он. – Я не хотел.
И вышел.
Дверь закрылась. Ключ щёлкнул снаружи – они заперли её, чтобы она не вышла раньше времени.
Маша осталась одна.
Глава 8. Вирус
Она не знала, сколько просидела на полу.
Может быть, час. Может быть, два. Время растянулось, как резина, потеряло форму. Она лежала на боку, поджав колени к груди, и смотрела на дверь. Иногда в щель пробивался свет – уборщица заканчивала работу и уже выключила лампы на втором этаже, но в коридоре горело дежурное освещение.
Тело не слушалось. Ноги затекли, руки онемели. На губах всё ещё был привкус хлорки и фарфора. Маша не пыталась встать. Зачем? Чтобы выйти и увидеть их лица? Чтобы завтра прийти в школу и услышать новый смех?
Лучше лежать здесь. Навсегда.
В какой-то момент она услышала шаги. Кто-то шёл по коридору, тяжело, уверенно. Шаги остановились у двери. Ключ повернулся. Дверь открылась.
На пороге стояла уборщица – тётя Зина, пожилая женщина в синем халате, с ведром и шваброй.
– Ох ты ж, мать честная, – выдохнула она, увидев Машу. – Девка, ты чего тут? Пол холодный, простудишься.
Она подошла, наклонилась, потрогала Машин лоб. Рука была шершавой, тёплой, пахла мылом.
– Живая? – спросила уборщица.
– Живая, – прошептала Маша.
– Что случилось-то? Кто тебя?
– Никто. Я сама. Упала.
– Врёшь, – тётя Зина покачала головой. – Не похоже на падение. Ну ладно, не хочешь говорить – не надо. Вставай, я тебя домой отведу.
Она помогла Маше подняться. Ноги дрожали, колени не гнулись. Маша опёрлась на плечо уборщицы – худой, но крепкой.
– Спасибо, – сказала она.
– Не за что, – ответила тётя Зина. – Ты главное – держись. Они все твари, а ты держись. Не дай им сломать тебя.
Маша не ответила. Они вышли из школы. На улице было темно, холодно, моросил дождь. Тётя Зина довела её до автобусной остановки, сунула в руку тридцать рублей на проезд.
– Сама дальше? – спросила она.
– Сама, – кивнула Маша.
– Ну, смотри. И не вздумай глупостей.
Она ушла; ведро покачивалось в её руке. А Маша осталась на остановке одна. Дождь мочил волосы, платье, туфли. Она смотрела на дорогу, но автобус не приходил.
Она не плакала. Слёз больше не было.
Дома мать спала. Маша прошла в свою комнату, разделась, залезла под одеяло. Зубы стучали – то ли от холода, то ли от шока. Она лежала в темноте и смотрела в потолок.
Телефон лежал на тумбочке. Она знала, что должна его включить. Что там уже, наверное, всё кипит. Но не могла. Боялась увидеть.
В конце концов, она всё-таки взяла его. Нажала на кнопку. Экран засветился – сотни уведомлений. Тикток, телеграм, ватсап.
Она открыла тикток.
Видео было уже там. Тот самый фейковый аккаунт – «Швабра 10-Б» – выложил его час назад. Название: «Королева унитаза». Пятьдесят тысяч просмотров. Комментарии: «фуууу», «бомжиха позорная», «пусть сдохнет», «Коля, красавчик, что привёл её». Были и редкие «это жестоко», но их заминусовали.
Маша смотрела на себя на экране. На себя на коленях, с лицом у ободка унитаза. На себя – жалкую, разбитую, уничтоженную.
Она закрыла приложение. Положила телефон экраном вниз.
И впервые за долгое время не написала Лене. Не ответила на её сообщения – «Машка, ты где?», «Машка, что случилось?», «Машка, ответь!». Она просто выключила звук и отвернулась к стене.
Всю ночь она не спала. Думала о мосте.
О том мосте через реку, который она видела каждый день по дороге в школу. Он был старым, железобетонным, с высокими перилами. Внизу – тёмная вода. Маша часто смотрела на неё и думала: «А что, если?»
Сегодня она решила: «Да».
Утром она встала рано. Мать ещё спала. Маша оделась – в свои обычные треники, в ту же блузку, в старую худи. Не стала завтракать. Взяла телефон, вышла.
Она не пошла к школе. Она пошла на мост.
Было воскресенье. Было холодно, ветер дул в лицо, срывая с деревьев последние листья. Маша шла медленно, потому что торопиться было некуда. Школьный двор стоял пустой, ворота были закрыты, окна тёмные; она обошла квартал стороной и пошла к мосту.
Она не обернулась.
Мост был пуст в это время. Только редкие машины проезжали мимо, и водители не обращали на неё внимания. Маша подошла к перилам, посмотрела вниз. Вода была тёмной, холодной, быстрой. До воды было около восьми метров. В её состоянии этого казалось достаточно.
Она достала телефон. Написала одно сообщение Лене: «Прости, я не могу больше. Ты была лучшей подругой. Не вини себя».
Отправила.
Потом выключила телефон и сунула его в карман худи. Поплотнее запахнула кофту и встала на нижнюю перекладину ограждения.
Ветер трепал её светлые волосы. Она смотрела на воду и думала о маме. О том, что мама, наверное, даже не заметит её отсутствия. Или заметит, но через неделю, когда кончится бутылка. О школе, где её будут вспоминать с усмешкой. О Коле, который скажет: «Я не хотел».
Она закрыла глаза.
И прыгнула.
Вода обожгла холодом. Она ударилась о неё так больно, будто о бетон. Лёгкие сжались, в уши залилась вода. Маша не пыталась выплыть. Она открыла глаза под водой – вокруг было темно, мутно, страшно.
Она думала, что утонет быстро. Но тело боролось – само вытолкнуло её на поверхность. Она глотнула воздуха, снова ушла под воду. Её било течением, кружило, тащило куда-то.
Она уже теряла сознание, когда чьи-то сильные руки схватили её за плечи и потащили вверх.
* * *
Альберт бежал по набережной, когда услышал всплеск.
Он тренировался здесь каждое утро – бег вдоль реки был его ритуалом, единственным временем, когда он мог побыть один. Сын местного олигарха, наследник многомиллиардного состояния, он ненавидел свою расписанную жизнь: вечные встречи, интервью, обязательства. Бег был его свободой.
Услышав всплеск, он сначала подумал: кто-то бросил в воду камень или мусор. Но потом увидел девушку – лёгкую, почти невесомую; её било в воде, как тряпичную куклу.
Он не раздумывал. Скинул куртку, перепрыгнул через ограждение и бросился в воду.
Холод обжёг лицо. Он был сильным пловцом – в детстве занимался плаванием, отец заставлял. Альберт быстро добрался до девушки, обхватил её за талию, вытащил на поверхность. Она не дышала.
Он доплыл до берега, вытащил её на камни, повернул на бок – изо рта потекла вода. Потом уложил на спину и начал делать непрямой массаж сердца и искусственное дыхание. Раз, два, три. Не дышит. Ещё раз. Ещё.
Она закашлялась, выплюнула воду, задышала – хрипло, прерывисто. Альберт повернул её на бок и сразу достал телефон. Девушка была худой, лёгкой, как перо. Мокрая, дрожащая, с синими губами.
– Ты жива, – сказал он. – Жива.
Она открыла глаза – серые, огромные, полные отчаяния.
– Зачем? – прошептала она. – Зачем вы меня спасли?
– Потому что никто не должен умирать в твоём возрасте, – ответил он.
Она закрыла глаза и снова провалилась в мутную темноту.
Пока ехала скорая, Альберт укрыл её своей курткой и не выпускал из поля зрения. Он не знал, кто она, откуда, почему прыгнула. Но знал одно – сейчас её нельзя оставлять одну. Не сегодня.
Скорая увезла Машу в больницу, а Альберт поехал следом. В приёмном покое он дождался, пока врачи закончат первичный осмотр и скажут, что непосредственная угроза жизни миновала.
И впервые за долгое время почувствовал, что его жизнь имеет смысл.
Глава 9. Пентхаус
В пентхаусе Маша очнулась уже второй раз. Первый раз был в больнице: белый потолок, кислород под носом, боль в груди после воды и чужие голоса, которые спрашивали имя, дату рождения и понимает ли она, что произошло.
После переохлаждения и короткой реанимации её оставили под наблюдением до следующего дня. Телефон реку не пережил, мокрую одежду упаковали отдельно. Когда обследование не показало тяжёлых травм, перед выпиской с Машей отдельно поговорил дежурный психиатр. От дальнейшей госпитализации она отказалась, согласившись на амбулаторную помощь. В выписке указали повторный осмотр и настоятельную рекомендацию ближайшие дни не оставаться одной. Возвращаться в общежитие Маша не могла даже представить. Альберт предложил гостевую комнату – временно, без условий.
Теперь она лежала на мягкой белоснежной постели. Простыни были прохладными, пахли свежестью и чем-то неуловимо дорогим. В комнате было ровно тепло – не так, как в общаге, где батареи грели через раз. Высокий потолок, тяжёлые шторы, картины в светлых рамах – всё выглядело слишком спокойным после больничного света.
Это был не её мир.
Маша попыталась сесть – голова закружилась, в груди заныло. Она вспомнила воду, холод, темноту. Вспомнила, как прыгнула. И как её кто-то вытащил.
– Не вставай резко, – раздался голос.
Она повернула голову. В кресле у окна сидел молодой мужчина – ей показалось, что ему лет двадцать пять, не больше. Широкие плечи, тёмные волосы, чуть небрежно зачёсанные назад. Лицо – красивое, но не кукольное: острые скулы, волевой подбородок, лёгкая щетина. Глаза – тёмно-карие, почти чёрные, внимательные. Он был в простой белой футболке, которая обтягивала рельефные мышцы, и серых тренировочных штанах. Босой.
Маша никогда не видела таких людей вживую. Только на картинках в интернете – модели, актёры, сыновья олигархов. Она почувствовала себя ещё более ничтожной.
– Где я? – спросила она. Голос был хриплым, чужим.
– Дома, – ответил он. – У меня.
– Кто вы?
– Альберт. – Он встал, подошёл к кровати, сел на край. – Альберт Князев. Ты, наверное, слышала фамилию.
Маша слышала. Фамилию Князевых знал весь город – их заводы, сети магазинов, благотворительные фонды. Альберт был младшим сыном, тем, кто не лез в политику, но регулярно попадал в светскую хронику. Она видела его фото в новостях – на открытии торгового центра, на презентации нового спорткомплекса. Он всегда выглядел отстранённым, почти скучающим.
– Зачем вы меня спасли? – спросила Маша.
– Потому что тонущего человека спасают, – просто ответил он. – А ты тонула.
– Я прыгнула сама.
– Знаю. – Он не выглядел удивлённым. – У тебя на лице была такая решимость, будто ты идёшь на экзамен. Я прыгал за тобой и думал: она не хочет, чтобы её спасали.
– И всё равно прыгнули.
– Прыгнул. – Он пожал плечами. – Я иногда делаю глупости.
Она хотела улыбнуться, но не смогла. Губы потрескались, в уголке рта запеклась кровь.
– Где моя одежда? – спросила она, вдруг осознав, что на ней надета чужая футболка – большая, мужская, до колен.
– Твоя одежда была мокрой и грязной. Я отдал её в химчистку. Вернут завтра. А пока – моя футболка. Извини, ничего подходящего не нашлось.
Маша опустила глаза. Ей было стыдно, что она в чужой одежде, что она лежит в чужой постели, что она вообще существует.
– Мне нужно идти, – сказала она, пытаясь снова приподняться.
– Куда? – Альберт мягко, но твёрдо остановил её жестом. – Домой? Ты только вчера была в больнице. Врач просил, чтобы ты хотя бы несколько дней не оставалась одна.
Маша замерла.
– Откуда вы… – начала она.
– Я ничего о тебе не выяснял, – перебил он. – В больнице ты назвала имя и возраст. Телефон утонул вместе с тобой. Всё остальное расскажешь сама, если захочешь.
Он замолчал, давая ей время осознать.
– Я понял только одно: ты прыгнула не случайно, – сказал он тихо. – Этого пока достаточно.
Маша отвернулась к стене. Слёзы снова подступили к глазам, но она заставила себя не плакать. Хватит. Она уже наплакалась на всю жизнь.
– Ты не обязана ничего мне рассказывать, – продолжал Альберт. – Ты можешь остаться здесь на несколько дней, привести себя в порядок, решить, что делать дальше. Я не буду задавать вопросов, если не захочешь отвечать.
– Почему вы это делаете? – спросила она, не поворачиваясь. – Я вам никто. Чужой человек, который прыгнул с моста. У вас, наверное, есть дела поважнее.
– Может быть, – согласился он. – Но иногда важные дела – это не совещания и не контракты. Иногда важное дело – просто не дать человеку умереть.
Он встал, поправил край одеяла, сползший с кровати.
– Отдыхай. Врач сказал, что тебе нужно много пить и спать. Если захочешь есть – нажми на кнопку у кровати. Придёт горничная.
– У вас есть горничная? – Маша не удержалась от горькой усмешки.
– У отца есть. Я просто здесь живу. – Он направился к двери, но на пороге остановился. – Ах да, как тебя зовут?
– Маша, – ответила она. – Маша Тихонова.
– Маша, – повторил он, пробуя имя на вкус. – Хорошее имя. Простое.
Он вышел, закрыв за собой дверь. Маша осталась одна в огромной, светлой, чужой комнате.
Она лежала, смотрела на хрустальную люстру и думала о том, что, наверное, это и есть рай. Чистый, тихий, с шёлковыми простынями. Но она не заслужила рай. Она заслужила ад.
* * *
Понедельник и вторник прошли как в тумане.
Маша почти не выходила из комнаты. Горничная – молчаливая женщина лет сорока, которую звали Зоя – приносила еду, меняла бельё, убиралась. Маша ела мало – кусок тоста утром, ложку супа в обед, половину яблока вечером. Тело просило еды, но голова отказывалась. Ей казалось, что если она начнёт есть нормально, то привыкнет к этой роскоши, а привыкать нельзя. Это не её жизнь.
Альберт заходил два-три раза в день. Садился в кресло у окна, спрашивал, как самочувствие, не нужно ли чего. Маша отвечала односложно – «нормально», «спасибо», «ничего не нужно». Она врала ему про всё – про мать (сказала, что её нет в живых), про дом (сказала, что живёт одна в съёмной комнате), про то, почему прыгнула (сказала, что поссорилась с парнем). Назвала только настоящее имя.
Альберт слушал, не перебивал. В его глазах не было осуждения – только усталость и какая-то глубокая, давняя печаль. Он не верил ни одному её слову. Маша это чувствовала. Но он не давил.
Во вторник она впервые надолго встала с постели и подошла к окну. Комната была на последнем этаже, из окна открывался вид на город – серый, осенний, с высоты похожий на игрушечный. Маша смотрела на крыши, на шпили, на реку, которая блестела на солнце, – ту самую, в которую она прыгнула.
– Ты первая, кто смотрит на этот вид без восторга, – раздался голос за спиной.
Она обернулась. Альберт стоял в дверях с двумя чашками кофе.
– Я принёс тебе кофе. Не знаю, пьёшь ли ты его.
– Пью, – сказала Маша, хотя на самом деле никогда его не пила – денег не было.
Она взяла чашку. Кофе был горьким, с запахом корицы. Она сделала глоток, обожглась, но не подала вида.
– Ты врёшь, – мягко сказал Альберт, садясь в кресло. – Ты не пьёшь кофе. Ты даже не знаешь, как держать чашку.
– Откуда вы знаете?
– Потому что ты держишь чашку, как бомбу. Боишься уронить.
Маша опустила глаза. Ей хотелось провалиться сквозь землю.
– Я не хочу вам врать, – тихо сказала она. – Но я не могу сказать правду. Если вы узнаете правду обо мне, вы меня выгоните.
– А кто ты на самом деле? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.
Маша молчала.
– Хорошо, – он откинулся на спинку кресла. – Не говори. Я знаю только то, что ты пыталась умереть и сейчас боишься правды о себе больше, чем чужого дома. Этого достаточно, чтобы не выставлять тебя за дверь.
– Почему? – прошептала Маша. – Почему вы не брезгуете мной?
– Потому что брезговать надо теми, кто это сделал. А не тобой. – Он поставил чашку на столик. – Когда я был маленьким, надо мной тоже издевались. В школе. Из-за того, что я заикался. Меня били, обзывали, прятали мои вещи. Я не прыгал с моста, но хотел. Много раз хотел.
Маша подняла на него глаза. В его взгляде не было жалости – только понимание.
– Что изменилось? – спросила она.
– Ничего. – Он усмехнулся. – Я вырос, перестал заикаться, научился давать сдачи. Но внутри остался тем маленьким мальчиком, который прятался в туалете на переменах. Поэтому я прыгнул за тобой.
Они сидели молча, глядя друг на друга. Маша чувствовала, как между ними возникает что-то хрупкое, почти невесомое – не дружба, не симпатия, а что-то другое. Понимание. Общая тишина двух сломанных людей.
– Я должна вернуться в школу, – сказала Маша.
– Зачем? – удивился Альберт.
– Потому что если я не вернусь, они выиграют. А я не хочу, чтобы они выигрывали. Я хочу… – Она запнулась, подбирая слова. – Я хочу посмотреть им в глаза. И не отвернуться.
Альберт смотрел на неё долго, пристально. Потом кивнул.
– Вернёшься, когда врач скажет, что можно, и когда сама сможешь хотя бы войти в ворота. Но завтрак никто не отменял. Идём.
Он протянул руку. Маша взяла её – впервые в жизни она прикоснулась к мужской руке, которая не принадлежала ни однокласснику, ни врачу. Тёплая, уверенная, сильная.
Она пошла за ним в огромную кухню, где пахло свежей выпечкой и апельсинами.
Глава 10. Белые простыни
В среду и четверг Маша почти не выходила из комнаты, где её поселил Альберт.
Ей казалось, что белизна вокруг – это ловушка. Белые стены, белые простыни, белая дверь в ванную, белая чашка на прикроватной тумбочке, белый халат, который Зоя, молчаливая домработница, оставила ей на стуле. Всё было таким чистым, что Маше становилось страшно сделать лишнее движение. Она двигалась осторожно, как человек, который случайно зашёл в музей и боится задеть что-нибудь рукавом.
На тумбочке лежал временный телефон – простой недорогой аппарат, который Альберт купил вместо утонувшего. Номер удалось восстановить на новой сим-карте. Маша не сразу решилась войти в мессенджеры. Долго смотрела на чёрный экран и думала, что по ту сторону – школа, паблик, комментарии, хохот, Ленины сообщения, пропущенные звонки от матери, если мать вообще заметила, что её нет. Когда она всё-таки вошла в аккаунты, уведомления посыпались так густо, будто кто-то открыл над ней люк с мелкими камнями.
Лена: «Ты где?»
Лена: «ЖИВАЯ?»
Лена: «Мне Ира ничего не говорит. Маш, ответь».
Лена: «Пожалуйста».
Незнакомые номера. Стикеры в классном чате. Скриншоты из тиктока. Новые издёвки. Кто-то прислал ссылку на видео ещё раз, будто Маша могла забыть, как выглядит собственное унижение.
Она выключила звук и снова положила телефон экраном вниз. С этим предметом невозможно было жить, но без него было ещё страшнее.
Вечером пришёл Альберт. Он не стал входить без стука – сначала тихо постучал, потом приоткрыл дверь и спросил:
– Можно?
Маша сидела на кровати, подтянув колени к груди. На ней была его футболка – та самая, в которой она очнулась, слишком длинная, будто чужая жизнь свисала с её плеч складками. Она кивнула.
Альберт вошёл с подносом. На нём была тарелка с тостами, маленькая миска с овсянкой и кружка чая с лимоном.
– Ты почти ничего не ела днём, – сказал он. – Это не допрос. Просто констатация.
Маша опустила глаза.
– Я не хочу.
– Я знаю. Но тело не спрашивает, хочешь ты или нет. После холодной воды, после шока, после всего… ему нужна еда.
Он поставил поднос на столик, сел в кресло напротив, не нависая, не давя. От этого Маша и сбивалась с толку сильнее всего. Все взрослые, которых она знала, или орали, или жалели так, что становилось стыдно. Альберт не делал ни того, ни другого. Он просто был рядом. Как будто так и должно быть.
– Вы всем так помогаете? – спросила она, глядя в чашку.
– Нет.
– Тогда почему мне?
Он помолчал. В тишине за окном шуршали шины машин по мокрому асфальту.
– Потому что я успел, – сказал он наконец. – Потому что ты оказалась на моём пути. Потому что если бы я прошёл мимо, я бы потом с этим не жил.
– А если я обманщица? – тихо спросила Маша. – Если я плохая?
– Тогда ты была бы плохой живой, а не мёртвой, – ответил он.
Она не поняла, шутит он или нет. Вроде бы лицо у него не изменилось, но уголок рта дрогнул. Маша впервые за много дней почувствовала что-то похожее на тёплое движение внутри – не смех, не радость, а удивление. Ей никто не отвечал так.
Она взяла ложку и съела три ложки овсянки. Только чтобы он ушёл. Но он не ушёл сразу. Подождал, пока она допьёт чай, потом поднялся.
– Завтра приедет врач. Нормальный. Не психиатр, если ты об этом сейчас подумала. Просто проверить, не началось ли воспаление лёгких и как у тебя с давлением. Не пугайся.
– Я не боюсь врачей, – солгала она.
– Боишься, – спокойно сказал он. – Но я буду рядом.
Он уже дошёл до двери, когда Маша спросила:
– Вы знаете… почему я прыгнула?
Он обернулся. Тёмные глаза на секунду задержались на её лице.
– Только то, что успел понять на мосту.
– Видео не видели?
– Нет. И без твоего разрешения искать его не стану.
У неё к горлу подступил сухой ком.
– И вам не противно, что я вообще это сделала?
– Мне страшно за тебя, – сказал он. – Это не то же самое, что брезговать тобой.
Он ушёл, а Маша ещё долго сидела неподвижно, прижав ладони к кружке, в которой давно остыл чай.
Ночью ей снился туалет. Не тот школьный, облезлый, а какой-то бесконечный, тянущийся коридорами во все стороны. В каждой кабинке стояли Ира и её подружки, и везде был Коля, и везде он целовал Иру, а Маша никак не могла закрыть глаза. Проснулась она от собственного крика – резкого, хриплого.
Дверь распахнулась почти сразу.
– Маша? – Альберт вбежал босиком, в серой футболке и тёмных спортивных штанах. Волосы были растрёпаны, будто он тоже спал. – Что случилось?
Она сидела на кровати, задыхаясь, с мокрым лицом и липкими ладонями. Ноги дрожали так сильно, что одеяло ходило ходуном.
– Сон, – выдавила она. – Просто сон.
Альберт не приблизился сразу. Встал в двух шагах, как будто ждал разрешения.
– Можно сесть?
Она кивнула.
Он сел на край кровати, но не коснулся её. Только спросил:
– Воды?
Маша покачала головой, потом сама не заметила, как наклонилась и уткнулась лбом ему в плечо. Тело сделало это раньше, чем разум успел запретить. Она замерла, ожидая, что он отодвинется, скажет: «Извини, так нельзя». Но Альберт только осторожно положил ладонь ей между лопаток и медленно, по-детски погладил.