Ложная истинная Пепельного дракона

Глава 1. Девять жребиев и один лишний шов

«Шёлковый шёпот»: «Ставки на нынешний Отбор: один к двадцати, что наследник опять заблудится по дороге в Зал Прях».

В Зале Прях пахло воском, горелыми волосами и деньгами. Денег было явно больше, чем волос, хотя одну из кандидаток так щедро окурили благовониями, что причёска уже дымилась.

– Вы наступили мне на платье, – сказала она.

Я опустила глаза. Мой каблук прижимал к полу край её подола.

– Простите.

– Вы, конечно, не знаете, сколько оно стоит.

– Нет. Но если убрать каблук, дырка будет маленькая.

Она выдернула ткань из-под моей ноги.

В Лоскутном квартале такую дырку я зашила бы за пару медяков. Здесь, видимо, дыркам полагалось собственное наследство.

Я отошла к колонне и снова повторила четыре правила, которые Эсфирь вбивала мне в голову с детства.

Не смотри на магию.

Если не получается – смотри в пол.

Не отвечай на вопросы, которых не задавали.

Не говори, что видишь.

За двадцать четыре года соблюдать все четыре одновременно мне удавалось редко.

– Ренна!

Пиппа Лис проталкивалась между народными кандидатками с тем же упорством, с каким её отец, по её словам, проталкивал рыбные телеги на пристани. Круглое лицо раскраснелось, жёлтое платье уже успело помяться.

– Я тебя искала. Сначала велели стоять по росту. Потом по происхождению. Потом вообще перестали со мной разговаривать.

– Может, ты сказала им, что их обувь пахнет скумбрией?

– Это были хорошие туфли. Они пахли окунем. Ты ела?

– Утром.

– Утром было пять часов назад. На.

Она сунула мне тёплый пирожок с капустой.

Я покосилась на стражу у входа.

– Здесь можно есть?

– А где написано, что нельзя?

Я взяла пирожок. Пиппу я знала минут пятнадцать и уже почти любила.

Хотя вчера меня вообще не должно было здесь быть.

Жребий вытянула Мэй – моя лучшая подруга и худшая лгунья Лоскутного квартала. Она вернулась с площади белая как полотно и держала билет на вытянутой руке, будто тот мог укусить.

Я смеялась минут пять. Потом заметила, что у неё дрожат губы.

– Я не могу туда пойти, Рен.

– Почему? Дворцу надо подарить ещё одну швею. От тебя хотя бы польза будет.

– Там драконы.

С драконами у Мэй отношения не сложились ещё в детстве. Один старейшина приземлился на нашей улице и расплавил водосточную трубу как раз тогда, когда она доставала оттуда котёнка. Котёнок выжил. Труба нет. С тех пор Мэй шарахалась даже от вышитых крыльев.

Эсфирь долго смотрела на жребий, лежавший возле ножниц. В мастерской пахло горячим утюгом и мокрым сукном, за стеной Мэй всхлипывала в подушку, а у нас на столе лежало недошитое свадебное платье дочери булочника. Конец света концом света, сроки никто не отменял.

– Ты не обязана, – сказала Эсфирь.

– Знаю.

– Она вытянула. Так бывает.

– А я умею не падать в обморок от слова «дракон».

– Тоже бывает. – Эсфирь понизила голос. – Рен, там могут спросить о семье. Об имени матери.

Я поправила лампу над швом.

– Я всё выучила. Ты моя мать. Отец был ткачом. Родилась у гавани. Никто не полезет дальше.

– Кто знает, куда полезут, когда увидят девушку с глазами…

Она оборвала фразу.

Имя Мирры Вэйл у нас произносили только на кухне, после закрытия дверей. Казнённая Предательница Нити была плохой родственницей для девушки, которая собиралась войти во дворец под чужим жребием.

– Я буду смотреть в пол, – пообещала я.

– Ты обещаешь это шестнадцать лет.

– Потому что люди шестнадцать лет делают дурные стежки.

Эсфирь сгребла обрезки лент в коробку. Когда нервничала, она всегда принималась убирать.

– После Отбора сразу домой. Не спорь с дворцовыми. Не ищи, где они хранят книги. И не спрашивай, как работает Веретено.

– А если меня выберут?

Она посмотрела так, что вопрос захотелось забрать обратно.

– Не выберут. Народные жребии берут для вида. За триста лет ни одной простой девушки.

– Значит, буду первой.

Я улыбнулась. Эсфирь – нет.

Вместо ответа она достала старую дорожную сумочку, ту самую, с которой мама когда-то отправила меня к ней. Внутри лежали нитки, маленькие ножницы и белый платок, почти до дыр заштопанный по краю.

– Он её, – сказала Эсфирь. – Если станет страшно, держи в руке. Только никому не показывай.

В углу платка была вышита буква «Р» – левым косым стежком. Так мама учила меня читать пальцами.

Я провела по букве и вспомнила мокрую мостовую, запах лошадей и мамины руки, затягивающие у меня на шее цепочку с напёрстком.

– Она знала, что не вернётся?

Эсфирь поставила утюг на стол. Вода зашипела.

– Думаю, надеялась вернуться. Мирра умела надеяться дольше других. Но глупой она не была.

Я много лет спрашивала себя, почему мама не убежала вместе со мной. Ответа всё ещё не было. Зато впервые мысль о том, что она просто выбрала работу вместо дочери, показалась мне слишком простой.

Эсфирь подвинула ко мне недошитый рукав.

– Работай. До полуночи надо закончить.

– Ты не сказала, можно ли поменять жребий.

– Потому что знаю: ты всё равно поменяешь.

Через полчаса я спросила, сколько осталось выплатить хозяйке дома за мастерскую. Эсфирь велела не считать чужие долги. Я всё равно записала сумму на уголке выкройки.

У меня были причины вернуться из дворца живой, кроме собственной головы.

Поздно вечером посыльный принёс Мэй коробку сахарных фиалок с запиской «от тайного поклонника». Мы посмеялись: ни один из её поклонников не умел писать без клякс.

Мэй съела две конфеты. Одну предложила мне, но я держала иглу зубами и отмахнулась.

Через четверть часа у неё закружилась голова. Через час начался жар.

Эсфирь отправила меня за лекарем. Тот пообещал, что к утру опасность минует, но Мэй всё равно вцепилась в мою руку.

– Я не пойду завтра.

– С таким жаром тебя и до ворот не довезут.

– Жребий на моё имя. Они пришлют стражу.

До этого я собиралась заменить её из-за драконов. Теперь спорить было не о чем.

Ночью я отнесла билет в контору Отбора. Пьяненький писарь переписал его на моё имя за несколько медяков и поворчал, что в списке уже стоит отметка: замену разрешить.

Я тогда обрадовалась чужой небрежности.

Перед Отбором успела заглянуть к Мэй. Жар держался, хотя лекарь уверял, что худшее прошло.

А когда вернулась домой за сумкой, обнаружила свою комнату вверх дном.

Деньги в жестяной коробке лежали на месте. Рабочий нож и катушки тоже. Зато подушку вспороли, подкладку зимнего пальто разрезали, старые пуговицы высыпали на пол.

Искали что-то маленькое.

Напёрсток на цепочке лежал у меня под воротом. Мама надела его мне в восемь лет. За шестнадцать лет я так и не нашла в нём ничего необычного.

Но кто-то, похоже, был уверен, что искать стоит.

– Ренна, ты куда пропала? – Пиппа подтолкнула меня локтем.

Я вернулась в Зал Прях.

– Думаю, как уйти отсюда пешком и сохранить голову.

– Тут до ворот далеко. Я считала ступени, сбилась на двухстах. Ты видела императрицу? Она правда вся в жемчуге?

Я подняла глаза.

Императрица Аделаида сидела справа от трона. Жемчуга оказалось меньше, чем ожидала Пиппа: тонкая нить на шее и браслет с белыми камнями. Рядом кашлял в вышитый платок император Аурелиан – добродушный на вид и страшно усталый.

Императорские портреты многое недоговаривали.

У подножия трона стоял Хранитель Веретена Валь с длинным серебряным жезлом. На его кольце магическая защита была прошита безупречно, кроме крошечной петли с внутренней стороны.

Чужой взгляд её не заметил бы.

Мой – заметил.

Не смотри на магию.

Я уставилась в пол и принялась считать царапины на каменной плите.

– Вот он, канцлер, – шепнула Пиппа.

Дейн остановился у первой линии придворных. Высокий, сухощавый, с аккуратной сединой на висках. На запонках мерцала тонкая маскировочная работа.

До этого утра я никогда не задумывалась, зачем человеку прятать запонки.

Под руку с ним шла Селестина, его племянница. Белое платье, зелёная вышивка, причёска такая тугая, что, наверное, больно моргать. Спина прямая, подбородок чуть поднят.

– Говорят, её с трёх лет готовят, – сообщила Пиппа. – Языки, законы, танцы. Есть надо каким-то особым ножом. Или вилкой. В общем, мучение.

– К чему готовят?

– Стать истинной принца.

– Я думала, выбирает Веретено.

– Так всем и говорят.

В эту минуту Пиппа показалась мне умнее половины зала.

За канцлером стоял летописец Альберик Фенн – полноватый, с добрыми морщинками у рта, в серых шёлковых перчатках. Реестр он держал на подушке, как новорождённого. Когда наши глаза встретились, Фенн улыбнулся.

Я ответила тем же. В Лоскутном квартале учили: с дворцовыми чиновниками лучше не начинать знакомство с недовольной рожи.

– Его высочество прибыл? – спросил Валь.

– Пока нет, хранитель.

По залу прошёл шёпот.

Старший принц Кейран Ашвейл десять лет избегал Отбора. В народе его звали Пепельным. Говорили, однажды он сжёг целый город, а потом три дня ходил по пепелищу и решал, кого из выживших казнить.

Я не верила половине этих историй.

Плохо было то, что второй половины мне вполне хватало.

– Может, не придёт, – прошептала Пиппа.

– И нас отпустят?

– Наверное.

Я почти успела обрадоваться.

Двери распахнулись ровно тогда, когда я дожевала пирожок.

Кейран вошёл один. Высокий, широкоплечий, в тёмном камзоле без единого драгоценного камня. Смуглая кожа, тёмные волосы, белая полоска старого ожога на левом виске.

Никакого пламени вокруг него не было. Просто люди расступались заранее.

– Ты опоздал, – сказал император.

– Я пришёл.

– Это не ответ.

– Другого у меня нет.

Тэйн, младший принц, отвернулся, пряча улыбку. Кейран встал у чаши огня, скрестил руки и посмотрел на Веретено так, будто ещё немного – и плюнет.

Спасибо хотя бы, что сдержался.

Начался Отбор.

Сначала знатные девушки, потом девять народных жребиев. Они подходили к Веретену, прижимали запястье к золочёной чаше и отходили.

Ничего.

На шестой кандидатке Кейран зевнул. Кто-то в первом ряду оскорблённо ахнул.

Селестину представили особенно торжественно. Дейн пригладил невидимую складку на её плече и поцеловал племянницу в лоб.

– Не забудь, чему тебя учили, – сказал он так тихо, что я прочла по губам.

Селестина подошла к чаше.

Веретено не шелохнулось.

Она простояла положенное время, выждала ещё несколько секунд и отступила. Лицо осталось спокойным. Только у канцлера её ногти впились в собственную ладонь.

– Следующие! – велел распорядитель.

Народных девушек пустили по две. С Пиппой закончили так быстро, что она едва успела убрать руки от чаши.

– Спасибо за великодушие, – пробормотала она стражнику и получила толчок в спину.

Я шла последней.

– Ренна Терн, дочь ткача, Лоскутный квартал! – объявил Фенн.

На последнем слове его голос чуть дрогнул.

Я шагнула к чаше. В новых туфлях было трудно даже стоять. В трёх шагах от Кейрана я почувствовала исходящий от него жар.

Он повернул голову на звук моих шагов.

– Руку, девушка, – сказал Валь.

Я подняла ладонь.

Магические швы Веретена до этого лежали спокойно. Теперь среди золота натянулась тонкая серая нитка. Она скользнула по краю чаши, свернулась крючком и рванулась к моему запястью.

Кто-то это пришил.

Веретено вздрогнуло.

Над чашей вспыхнула золотая нить. Она ударила Кейрана по запястью, обвилась вокруг него и вернулась ко мне.

Зал ахнул.

Все смотрели на золото.

Я – под него.

Там лежал грубый потайной шов. Косые стежки уходили влево.

Я знала этот наклон.

Так шила мама, когда торопилась.

Кейран резко повернулся ко мне. На секунду Пепельный принц выглядел человеком, которому подали обед, а обед заговорил.

Валь опустил жезл. Фенн застыл с открытым ртом. Селестина вцепилась в локоть дяди.

Мне хотелось вернуть Пиппе пирожок и уйти через ближайшее окно.

Моя мать умерла шестнадцать лет назад.

А шов был сделан её рукой.

Я не истинная дракона.

Но кто-то очень постарался, чтобы все решили иначе.