Орки, умоляю, хватит

Глава 1. ПОСЛЕДНИЙ СВЕТОФОР

Светофор мигнул жёлтым. Я нажала на газ.

Было поздно. Часы на приборной панели показывали начало одиннадцатого, а я только выехала с Третьего транспортного – закончила проект на два дня позже дедлайна, потому что заказчица в четвёртый раз передумала насчёт оттенка бежевого. «Тёплый шампань», а не «холодный лён». Я шесть часов перекрашивала рендеры ради разницы, которую никто, кроме меня, не заметит. Дизайнер интерьеров – это человек, которому платят за то, чтобы он мучительно выбирал между двумя оттенками одного и того же, а потом объяснял, почему этот мучительный выбор стоил денег.

Дождь зарядил полчаса назад – мелкий, противный, московский. Дворники размазывали по стеклу грязную воду. В салоне пахло ванильным освежителем, который я купила на заправке месяц назад и с тех пор жалела – приторный, химический, он въелся в обивку. Я думала о том, что завтра суббота и можно будет спать до обеда. Думала о том, что в холодильнике пусто. Думала о том, что мама снова звонила вчера и спрашивала, когда я «устрою личную жизнь» – это её формулировка, аккуратная, как советская салфетка на телевизоре.

– Никогда, мам, – сказала я вслух, сворачивая к перекрёстку. – Никогда я её не устрою, потому что нормальные мужики перевелись, а ненормальных я сама распугиваю.

Стекло запотело. Я протёрла его рукавом. Жёлтый мигнул ещё раз.

Я люблю жёлтый. Честно говоря, это единственный цвет светофора, который что-то обещает. Зелёный – «давай, шевелись». Красный – «стой, приехали». А жёлтый говорит: «Решай сама». Мне нравится решать самой. Я вообще люблю контроль. Поэтому я дизайнер, а не художник. Художники могут себе позволить хаос. Я – нет. Я выстраиваю пространства, в которых всё стоит на своих местах и ни один угол не торчит без смысла. Если бы мою жизнь можно было отрендерить как интерьер – я бы знала, куда поставить диван и какого цвета сделать стены.

Но жизнь – не интерьер. В жизни всегда остаётся угол, который ты не докрасила, потому что не хватило денег, времени, сил или понимания, зачем ты вообще взялась за кисть.

Чужие фары полоснули по глазам.

Я зажмурилась – инстинктивно, на долю секунды. А когда открыла глаза – перекрёсток был уже не пуст. Слева, со стороны проспекта, неслась фура с прицепом. Тяжёлая, огромная, она ехала на красный – не притормаживая, не снижая скорости. Я увидела её боковым зрением: дом на колёсах, который вдруг решил перейти дорогу.

– Да ты охренел, – сказала я.

А потом поняла, что не успеваю.

Время – странная штука. Когда оно кончается, оно вдруг становится густым, как сироп. Я видела капли дождя на лобовом стекле – каждая отдельно. Видела отсвет фар в луже на асфальте. Видела, как дворник замер в середине взмаха. Видела красный сигнал светофора – он горел как глаз, который подмигивает тебе на прощание.

Удар.

Звук был не таким, как я ожидала. Не грохот. Скорее – низкий, глубокий скрежет, как будто земля разошлась по шву и оттуда вырвалось что-то, чего не должно быть снаружи. Машину крутануло. Боковое стекло брызнуло осколками – я почувствовала их кожей, мелкими уколами по левой щеке. Приборная панель ушла куда-то вверх и вправо. Ремень безопасности вжался в грудь – больно, до хруста.

Потом всё остановилось.

Я висела на ремне. Голова не поворачивалась – что-то мешало, может, подголовник, а может, собственная шея, которая вдруг стала чужой и неподвижной. В разбитое окно затекал дождь – капли падали мне на лицо, холодные, странно отрезвляющие. Пахло бензином и сладковатым запахом – антифриз, наверное. Или кровь. Кровь пахнет сладким, я читала об этом.

«Вот и всё», – подумала я.

Не «помогите». Не «мама». Не «я не хочу умирать». Просто – «вот и всё». Как будто закрыла вкладку в браузере. Как будто выключила свет в комнате, которую больше не нужно красить.

Мне было двадцать семь лет. У меня была квартира в ипотеку, кошка, которую я отдала маме на время ремонта, и диплом с отличием. У меня не было детей, мужа, любовника и даже мало-мальски приличного романа за последние три года. Последний парень, с которым я пыталась встречаться, сказал, что я «слишком много работаю и слишком мало улыбаюсь». Я ответила, что улыбаюсь ровно столько, сколько зарабатываю. Он не оценил.

Теперь уже и не оценит.

Дождь продолжал капать. Я смотрела в потолок машины – серый, тканевый, с маленьким пятном от кофе, которое я так и не отчистила. Пятно было похоже на Австралию. Я подумала, что так и не съездила в Австралию. Не съездила никуда, если честно, дальше Турции.

Потом свет начал меркнуть. Не резко – мягко, как будто кто-то медленно выкручивал лампочку. Боль ушла. Холод ушёл. Осталась только темнота – густая, тёплая, как вода в ванне, где забыли закрыть кран.

И в этой темноте – голос.

Не мужской. Не женский. Просто – голос. Он говорил на языке, которого я не знала, но смысл проступал сквозь слова, как изображение на мокрой бумаге.

– У тебя осталось незаконченное дело.

– Какое дело? – спросила я беззвучно. – Я дизайнер. У меня все дела – законченные. Я сдаю проекты в срок.

– Не там.

– Где – не там?

– Не там ты закончила. Не то ты начала. Ты не договорила. Ты не долюбила. Ты не доделала то, что начала не в этой жизни и не в прошлой. Ты – незавершённая.

Я хотела возразить. Я много чего хотела сказать – я вообще люблю разговаривать, даже когда собеседник – голос в темноте. Но темнота вдруг стала плотнее, тяжелее, она навалилась на грудь, как бетонная плита, и я перестала слышать, перестала думать, перестала быть.

Последнее, что мелькнуло: «Жёлтый. Я ведь ехала на жёлтый. Это ничего не решает. Это просто цвет».

А потом – ничего.

Глава 2. НЕ МОЁ ТЕЛО

Запах.

Первое, что вернулось, – запах. Не ванильный освежитель, не бензин, не антифриз. Что-то густое, зелёное, живое. Прелые листья. Дым костра – далёкий, но отчётливый. Влажная земля. И ещё что-то, чему я не могла подобрать названия: сладковато-терпкий дух, как от раздавленных ягод, смешанных с потом. Не противный. Просто – другой.

Я открыла глаза.

Небо надо мной было чужое. Не просто другое – принципиально другое, как будто я попала в фильм, где цветокоррекцию делал безумец. Вместо синего – глубокий фиолетовый, разбавленный у горизонта розоватой полосой. Облака лёгкие, перьевые, но цвет у них был не белый, а кремово-лиловый, как лепестки ириса. Светило – одно, вроде бы солнце, но оттенок света неправильный: слишком золотой, почти янтарный, как будто кто-то натянул на небо цветной фильтр.

Я села.

Точнее – попыталась сесть. Тело сработало иначе, чем я ожидала: мышцы отозвались слишком быстро, слишком мощно, я буквально взлетела с земли, как будто меня подбросила пружина. Меня качнуло. Я упёрлась руками в землю, чтобы не упасть обратно, – и замерла.

Руки.

Это были не мои руки.

Я смотрела на них, наверное, целую минуту. Может, больше. Время снова стало густым, как тогда на перекрёстке, но теперь оно не пугало – оно просто дало мне возможность рассмотреть то, что я видела.

Ладони – широкие, почти квадратные. Пальцы длинные, с крупными суставами, унизанные простыми костяными кольцами, которых я никогда не носила. Ногти – тёмные, зеленовато-серые, крепкие, почти как когти, но аккуратно подпиленные. Кожа. Я поднесла руку ближе к лицу. Кожа была зелёной.

Не бледно-зелёной, не оливковой. Настоящий зелёный – цвет молодой травы, цвет весеннего леса, цвет, который я, Александра Морозова, использовала в интерьерах только как акцентный, потому что в больших количествах он «утомляет глаз». У меня теперь было очень много этого цвета. Он покрывал руки, поднимался к плечам, уходил под одежду – грубую тунику из тёмной ткани, подпоясанную широким кожаным ремнём.

– Так, – сказала я вслух.

Голос. Тоже не мой. Ниже, глубже, с какой-то вибрацией в грудном регистре, которой у меня отродясь не было. Я пропела про себя «до-ре-ми» – получилось «до-ре-ми», но как будто на октаву ниже и с хрипотцой, как у джазовой певицы после бурной ночи.

– Так, – повторила я. – Спокойно. Без паники. Ты дизайнер. Ты умеешь работать с тем, что есть.

Я огляделась.

Лес. Я была в лесу – но не в том, куда москвичи ездят на шашлыки. Деревья огромные, в три-четыре обхвата, с корой тёмно-серой, почти чёрной, покрытой светящимися прожилками – они пульсировали мягким зеленоватым светом, как будто под корой тёк не сок, а жидкий неон. Листья – фиолетовые. Не багряные, не осенние. Фиолетовые, как баклажан. Кроны уходили вверх на двадцать, тридцать, сорок метров – трудно было оценить, я никогда не измеряла деревья. С ветвей свисали пряди мха, тоже светящегося, голубоватого, и от этого лес выглядел как гигантская новогодняя ёлка, которую нарядил кто-то с очень странным вкусом.

Земля подо мной – рыхлая, тёмная, усыпанная мелкими растениями, похожими на папоротник. В воздухе летали светящиеся точки – сначала я приняла их за светлячков, но, приглядевшись, поняла, что это какие-то споры или семена, медленно дрейфующие в потоках тёплого ветра. Ветер пах травами, дымом и тем самым сладковато-терпким запахом, который я не смогла опознать сразу. Чуть позже я узнаю, что так пахнут орки.

Стоп.

Стоп-стоп-стоп.

Орки.

Я снова посмотрела на свои руки. Зелёные. С когтями. С костяными кольцами. Потрогала лицо – пальцы нащупали широкие скулы, тяжёлую челюсть, выступающие надбровные дуги. Провела языком по зубам – и чуть не порезалась. Клыки. Два клыка, верхних, выступали вперёд и вниз, как у собаки. Или у волка. Или у орка.

– Нет, – сказала я. – Нет-нет-нет. Я не могла... Это бред. Это кома. Я в коме. Меня сбил грузовик, и я в коме, и это всё – галлюцинация, побочный эффект наркоза, кислородное голодание...

Я попыталась ущипнуть себя за руку. Кожа была толстая, упругая – ущипнуть не получилось. Я попыталась сильнее – бесполезно. Тогда я встала.

И вот тут я по-настоящему испугалась.

Я встала – и мир вокруг меня стал меньше. Нет, не в переносном смысле. В прямом. Я смотрела на куст, который секунду назад был на уровне моих глаз, – теперь он был где-то в районе пояса. Я стояла во весь рост – и этот рост был... сколько? Метр восемьдесят? Девяносто? Я никогда не была высокой. Мой рост был сто шестьдесят четыре сантиметра, и меня это устраивало. Я покупала джинсы в детском отделе и экономила на подшивке брюк. Теперь мир открывался с высоты, с которой раньше на него смотрели только баскетболисты и жирафы.

Я задрала голову. Кроны деревьев, которые раньше были бы где-то далеко вверху, теперь казались ближе. Я протянула руку – и подпрыгнула. Просто так, чтобы проверить. Я подпрыгнула – и взлетела метра на полтора вверх, легко, как на батуте. Приземлилась на обе ноги, даже не покачнувшись. Мышцы сработали сами – пружинисто, мощно, с какой-то животной грацией, которой у меня никогда не было.

– Я орк, – сказала я вслух. – Я, блядь, орк.

И засмеялась. Нервно, с истерическими нотками. Смех получился низкий, раскатистый, совершенно непохожий на мой прежний. Я смеялась и не могла остановиться, потому что абсурд происходящего накрыл меня с головой. Дизайнер интерьеров Александра Морозова, выпускница МАРХИ, владелица ипотечной квартиры и кошки по кличке Сметана, – орк. Зелёный, клыкастый, под два метра ростом, орк. В лесу с фиолетовыми листьями. Под сиреневым небом.

Отсмеявшись, я вытерла лицо тыльной стороной ладони – и заметила на пальцах влагу. Слёзы. Я плакала, сама того не заметив. Слёзы были прозрачные, человеческие – или оркские, какая разница. Солёные.

– Так, – сказала я в третий раз. – Инвентаризация. Чему меня учили в институте? Если не знаешь, с чего начать, – начни с того, что видишь.

Я вижу: лес неизвестного происхождения. Небо неизвестного цвета. Тело неизвестной расы. Факт первый: я не в Москве. Факт второй: я не в своём теле. Факт третий: я жива, я дышу, я двигаюсь. Факт четвёртый: грузовик меня убил.

Или не убил?

Я помнила удар. Помнила темноту. Помнила голос – «у тебя осталось незаконченное дело». Может быть, это оно и есть? Незаконченное дело – оказаться в теле орчихи в параллельном мире? Очень конкретное дело, ничего не скажешь.

Я начала осматривать себя методично, как осматривают новую квартиру перед ремонтом. Руки – мощные, с рельефными мышцами, которые проступали под кожей при каждом движении. Плечи – широкие, развёрнутые. Грудь – есть, и немалая, что странным образом успокаивало: хоть что-то от женщины осталось. Талия – есть, не осиная, но выраженная. Бёдра – мощные, явно созданные для бега, прыжков и прочей физической активности, которой я избегала всю предыдущую жизнь.

На левом предплечье – татуировка. Я закатала рукав туники и рассмотрела её подробнее: сложный геометрический узор, нанесённый тёмно-синей краской, – переплетающиеся линии, похожие на кельтскую вязь, но более угловатые, агрессивные. В центре узора – стилизованный клык. Татуировка была старая, выцветшая по краям, явно сделанная не вчера и не позавчера. Это тело жило до меня. У него была история, были привычки, были люди, которые его знали.

Я – захватчик. Или гость. Или... кто?

В висках вдруг запульсировало. Не больно – скорее как будто кто-то включил в голове тихий радиоприёмник. Шёпот. Слова. Язык – незнакомый, но я его понимала. Не умом – телом. Как будто мышцы помнили то, чего разум не знал.

«Вставай. Хватит лежать. Скоро стемнеет. Опасно».

Я закрутила головой. Никого вокруг. Голос был внутри.

– Ладно, – сказала я. – Ладно. Допустим, я в это верю. Допустим, я – орк в параллельном мире, и у меня в голове радио. Что теперь?

Ответ пришёл не из головы – снаружи. Хруст ветки. Тяжёлые шаги. Кто-то шёл через лес – прямо ко мне, не скрываясь, не таясь. Шаги были такие тяжёлые, что я чувствовала их подошвами ног – вибрация передавалась через землю.

Я напряглась. Инстинкты, о которых я не подозревала, проснулись мгновенно: тело само приняло стойку – ноги чуть согнуты, центр тяжести опущен, руки свободны, пальцы полусогнуты, как будто готовы схватить, ударить, разорвать. Я не решала это делать. Тело решило за меня.

Кусты раздвинулись – и на поляну вышел орк.

Он был огромен. Даже по сравнению со мной – огромен. На голову выше, в плечах – как шкаф для одежды, который я когда-то проектировала для заказчицы с сорока парами обуви. Кожа тёмно-зелёная, почти болотного оттенка, испещрённая шрамами – старыми, белёсыми, пересекающими друг друга сложной сеткой. Одет в грубую кожаную броню – наплечники, нагрудник, пояс с металлическими вставками. На поясе – оружие: тесак длиной с мою прежнюю ногу и несколько ножей поменьше. Лицо – тяжёлое, с массивной челюстью, крупным носом и глубоко посаженными глазами. Глаза жёлтые, с вертикальным зрачком, как у кошки. Или у рептилии. Или у орка.

Он остановился в трёх шагах от меня и замер. Смотрел. Я не отвела глаз.

Тишина длилась долго. Потом он заговорил:

– Зарга. Жива.

Язык был чужой – гортанный, рычащий, с обилием согласных. Но я его понимала. Смысл слов проступал сквозь звук, как будто у меня в голове работал переводчик. И одновременно я понимала, что это не перевод. Это память. Память тела, которое знало этот язык с рождения.

Зарга. Он назвал меня Заргой.

– Я... – начала я и осеклась. Мой язык, мой новый язык, вдруг задвигался сам, находя правильные звуки: – Я жива.

Орк кивнул. Медленно, тяжело, как будто движение головы требовало от него усилий. Потом шагнул вперёд – и я инстинктивно напряглась, но он не сделал ничего угрожающего. Просто протянул руку – огромную лапищу с толстыми пальцами – и коснулся моего плеча. Легко. Почти нежно.

– Ты падала, – сказал он. – С дерева. Ударилась головой. Долго лежала. Я искал.

С дерева. Ударилась головой. Значит, это объяснение для моего состояния. Прежняя Зарга – та, чьё тело я заняла, – упала с дерева и, видимо, разбилась насмерть. А потом в тело вошла я. Или что-то в этом роде.

– Да, – сказала я, осторожно пробуя слова на вкус. – Ударилась. Голова... плохая. Плохо помню.

Орк посмотрел на меня внимательно – жёлтые глаза сузились. Он явно заметил что-то необычное в том, как я говорила, как двигалась, как смотрела. Но ничего не сказал. Просто кивнул снова и развернулся.

– Идём. Клан ждёт. Крату волновалась.

Клан. Крату. Слова отзывались где-то глубоко в памяти тела – тёплым, знакомым эхом. Клан – это дом. Крату – это подруга. Самая близкая.

Я пошла за орком. Он двигался через лес уверенно, не оглядываясь, и я старалась не отставать. Новое тело слушалось странно – то слишком резво, то недостаточно быстро, как машина с непривычно чувствительной педалью газа. Я спотыкалась о корни, задевала плечом ветки, один раз чуть не врезалась в ствол дерева – орк, не оборачиваясь, бросил короткое: «Осторожно».

– Как тебя зовут? – спросила я в его широкую спину.

Он остановился. Обернулся. В жёлтых глазах мелькнуло что-то – удивление? Боль? Потом он сказал:

– Горш.

Горш. Брат. Память тела услужливо подсказала значение: старший брат. Не родной по рождению, а брат по крови, по обряду. Горш'та – брат крови.

– Горш, – повторила я, пробуя имя на вкус. – Брат.

Он задержал взгляд на моём лице. Потом уголок его рта дрогнул – не улыбка, скорее тень улыбки, едва заметная.

– Ты правда сильно ударилась, – сказал он. – Идём. Скоро стемнеет. Ночью в лесу ходят те, кого лучше не встречать.

И он пошёл дальше, прокладывая путь сквозь фиолетовый лес, а я пошла за ним, пытаясь привыкнуть к новому телу, новому миру, новому имени.

Зарга. Меня зовут Зарга.

Александра Морозова осталась где-то в прошлой жизни, на мокром асфальте московского перекрёстка. И судя по всему – навсегда.

Глава 3. БРАТ

Мы шли молча. Лес вокруг становился гуще, темнее – хотя небо ещё не потемнело, но кроны деревьев сплетались так плотно, что фиолетовый свет едва пробивался сквозь них отдельными косыми лучами. В этих лучах танцевали пылинки и те светящиеся споры, которые я заметила раньше. Красиво. Если бы не обстоятельства, я бы сказала – потрясающе красиво. Инопланетно. Как декорация к фильму, бюджет которого превышает ВВП небольшой страны.

Горш шёл впереди. Я смотрела на его спину – широкую, с мышцами, которые бугрились даже под кожаной бронёй, – и пыталась собрать мысли в кучу. Получалось плохо. Мысли разбегались, как тараканы при включённом свете.

Итак. Факты. Я умерла – или почти умерла – в автокатастрофе. Я очнулась в теле орчихи по имени Зарга, в мире, который называется... как? Память тела подсказала: Аргарот. Аргарот – это мир. Мир, в котором живут орки, люди, эльфы и боги знают, кто ещё. Мир, в котором идёт война – давняя, затяжная, на истощение. Война между орками и людьми.

Я – орк. Я на стороне орков. Я – Зарга из клана Грош'Фанг.

Клан Грош'Фанг. Кровавый Клык. Память услужливо подбросила образы: поселение в лесу, большие деревянные дома, украшенные резьбой и костяными тотемами. Кострище в центре, вокруг которого собираются все. Запах жареного мяса и горького пива. Смех, крики, песни. Дети бегают между взрослыми – зелёные, клыкастые, но такие же дети, как и везде: шумные, любопытные, сопливые. Женщины-орки – крупные, мощные, но с плавной, уверенной грацией. Мужчины – ещё крупнее, некоторые с ритуальными шрамами на лицах и руках. И надо всеми – она. Урга Железная. Вождь. Старая орчиха с глазами, которые видели то, о чём другие даже не догадываются.

Воспоминания приходили не как картинки – как ощущения. Тепло. Принадлежность. Дом.

И одновременно – чуждость. Потому что я, Алекс, смотрела на всё это со стороны. Это была не моя жизнь. Это были не мои воспоминания. Я была квартирантом в чужой голове – или в чужом теле, если уж быть точной.

– Горш, – позвала я.

Он не обернулся, но шаг замедлил.

– Что?

– Расскажи мне... о клане. О том, что было. Пока я... пока я лежала.

Он остановился. Обернулся – медленно, всем корпусом, как танк разворачивает башню. Жёлтые глаза смотрели на меня внимательно, и в них читалось то, чему я не могла подобрать названия. Не подозрение. Скорее – печаль.

– Ты не помнишь клан? – спросил он.

– Я помню... – я замялась, подбирая слова. – Я помню тепло. Помню лица. Но они как... как сквозь туман. Как сон, который забываешь утром.

Горш опустил взгляд на свои ладони. Потом кивнул – скорее себе, чем мне.

– Удар головой. Бывает. Пройдёт. – Он снова пошёл вперёд, но теперь говорил на ходу: – Клан стоит у Чёрной реки, на восточном берегу. Тридцать восемь домов. Сорок два воина. Вождь – Урга Железная, ты её знаешь. Или знала. Крату – твоя подруга, она не спала, пока ты лежала. Нарг – командир воинов, он думает, что ты слабая. Ты не слабая. Ты просто другая.

– Другая?

– Ты всегда была другой. Не как все орчихи. Любила сидеть на деревьях и смотреть на небо. Говорила, что когда-нибудь увидишь другой мир. – Он сделал паузу. – Может, увидела.

Я вздрогнула. Что он имел в виду? Знал ли он? Догадывался?

Но Горш больше ничего не сказал. Он просто шёл вперёд, и я пошла за ним, переваривая информацию.

Прежняя Зарга была... какой? Мечтательницей. Орчихой, которая сидела на дереве и смотрела на небо. Которая говорила о других мирах. Может быть, она что-то чувствовала? Может быть, она знала, что однажды уйдёт – и уступит место кому-то другому?

Или, может, она просто упала с дерева. Неудачно. И всё.

Лес начал меняться. Деревья стали реже, между ними появились просветы, заполненные тем самым розовато-фиолетовым небом. Впереди послышался шум – невнятный гул, в котором смешивались голоса, стук металла, потрескивание огня. Запах дыма стал гуще. А потом лес кончился – и я увидела лагерь.

Нет. Не лагерь. Поселение. Настоящая деревня – но такая, какой я никогда не видела на Земле. Дома были построены из толстых брёвен, но не сложены венцами, как срубы в русских деревнях, а скорее вкопаны вертикально, как частокол, и переплетены ветвями, создавая стены, похожие на живые изгороди. Крыши – покатые, крытые чем-то вроде дранки, но не деревянной, а костяной – огромные плоские пластины, которые переливались в свете костров перламутром. На коньках крыш сидели резные фигуры – звери, птицы, что-то мифическое, с распахнутыми крыльями и оскаленными пастями.

Улицы – если это можно было назвать улицами – представляли собой широкие утоптанные проходы между домами, посыпанные мелким светлым песком, который отражал свет и делал пространство светлее. В центре поселения горел огромный костёр – высотой в человеческий рост, обложенный камнями, на которых были вырезаны символы. Вокруг костра двигались фигуры – орки, много орков. Одни несли дрова, другие что-то готовили в больших котлах, третьи просто сидели и разговаривали.

И тут я заметила деталь, от которой мои московские мозги на секунду зависли.

У одного из домов, прямо на земле, на расстеленной шкуре, двое орков занимались сексом.

Не в укрытии. Не в темноте. Прямо посреди деревни, в десяти шагах от костра, на виду у всех. И никто – никто – не обращал на них внимания. Орк, проходивший мимо с вязанкой дров, перешагнул через их вытянутые ноги, даже не взглянув. Две орчихи, сидевшие неподалёку, продолжали разговаривать о чём-то своём, жестикулируя и смеясь. Дети пробежали мимо, даже не замедлившись.

Я замерла. Горш, заметив, что я остановилась, обернулся.

– Что?

– Они... – Я не могла подобрать слов. Даже на орочьем языке, который теперь казался родным, у меня не было формулировки для этого. – Они... прямо там...

Горш посмотрел туда, куда я указывала. Потом снова на меня. В его глазах мелькнула едва заметная тень понимания – и растерянность.

– Это Драг и Уна, – сказал он. – Они шаг'ра.

– Кто?

– Шаг'ра. Временные партнёры. – Горш почесал затылок, явно подбирая слово попроще. – Ты правда сильно ударилась.

Я не могла отвести глаз от пары, которая продолжала своё занятие с полной невозмутимостью. Они не прятались. Они не стеснялись. Им было всё равно, кто на них смотрит.

– И это... нормально? – выдавила я.

– Это нормально, – подтвердил Горш. – Секс – это потребность. Как еда. Как сон. Зачем прятаться, когда ешь?

Я хотела сказать, что аналогия хромает. Хотела сказать, что в моём мире – в моём прежнем мире – такое было бы немыслимо. Хотела сказать, что даже в самых прогрессивных европейских коммунах люди не занимаются сексом посреди деревни на всеобщем обозрении.

Но я промолчала. Потому что я больше не была в своём мире. Я была здесь. И здесь это – нормально.

– Идём, – сказал Горш. – Крату ждёт.

Он повернул к одному из домов – большому, с высокой крышей и особенно искусной резьбой на столбах. На пороге сидела орчиха.