Любимая игрушка для эльфов

ПРОЛОГ. СЕМЬ СВЕЧЕЙ ПОД КУПОЛОМ

Обсидиановый зал не видел солнца уже триста лет. Свет давали семь свечей – каждая ростом с человека, с фитилём толщиной в палец. Семь огней для семерых, стоявших в кругу.

Аэлинор Серебряный, верховный лорд Высокого Дома, поднял руку. Под куполом стих даже треск фитилей. Его узкое бледное лицо и глаза цвета остывшего олова были обращены к алтарю. Чёрный камень не красили: он темнел от того, что впитал за века.

– Мы проигрываем войну, – сказал Аэлинор. Его голос подхватил купол. – Сердцевинный Лес стоит. Зелёные держатся. Наши армии редеют, маги выгорают быстрее, чем мы успеваем находить новых. Завтра – или, в лучшем случае, через луну – Эльсэйра выйдет к стенам города. Тогда Семи Домов не станет. Останется одна могила на всех.

Никто не возразил. Возражать было нечего.

Лорд Вэйрон Багряного Дома переступил с ноги на ногу. Широкоплечий, со шрамом поперёк губы, он смотрел так, как смотрят люди, давно превратившие чужую боль в ремесло. Под его сапогом хрустнула соль, насыпанная по контуру круга.

– Тогда зачем ты позвал нас сюда, Аэлинор? – спросил Вэйрон. – Если всё кончено – мы могли бы умереть в своих постелях. Это, по крайней мере, удобнее.

– Потому что не всё кончено, – ответил Аэлинор. – У нас остался один ритуал, который мы не пробовали.

По кругу прошло едва заметное движение. Лорд Тэрион Золотого Дома – старый, сухой, с длинными жёлтыми ногтями – повернул голову так резко, что хрустнули позвонки.

– Ты не имеешь в виду…

– Я имею в виду именно его.

– Призыв из-за Завесы запрещён со времён Третьей Эпохи, – произнёс лорд Айрэн Лунного Дома. Голос его был сух, как пергамент. – Запрещён нашими собственными законами. За один такой ритуал – изгнание. За удачный – смерть.

– Изгонять и казнить будет некого, если мы проиграем войну, – отрезал Аэлинор. – Поэтому закон умолкает.

Кассиэль Серебряный, младший брат Аэлинора и бастард, которого тот держал рядом по древнему обычаю «крови с кровью», стоял у дальней свечи и молчал. Он был выше брата на полголовы и худее. Чёрные волосы были собраны в низкий хвост; серые, почти прозрачные глаза замечали больше, чем было безопасно. Кассиэль давно усвоил: говорить следует лишь тогда, когда спрашивают. Это правило не раз сохраняло ему жизнь.

Большим пальцем он машинально тёр шов на рукаве, будто под тканью всё ещё лежала старая серебряная монетка с дыркой у края. На самом деле монета двенадцать лет ждала в северной нише – там, где Сильвэ оставила её перед последней поездкой. «Когда вернусь, достанешь и отдашь мне обратно», – сказала она тогда. Кассиэль монету не трогал. И двенадцать лет делал вид, что возвращаться некому.

Аэлинор не спрашивал его мнения. Он объявил решение:

– Мы призовём существо из мира, не принадлежащего нашей Завесе. Существо, в природе которого есть то, чего нет в нашей. Если повезёт, оно окажется сильным. Если повезёт больше – управляемым. Если повезёт совсем – заставит лесных отступить от стен.

– И чем мы платим? – спросил Вэйрон. Его глаза горели нехорошим интересом.

– Тремя жизнями.

– Своих?

– Не настолько, – сухо улыбнулся Аэлинор. – Из подвалов выбраны три раба. Уже омыты. Уже на алтаре.

Только теперь Кассиэль разглядел в тени за алтарём три тела: молодую женщину, мужчину средних лет и совсем юного мальчика. Все были живы – грудь каждого медленно поднималась и опускалась. Всех усыпили, чтобы жертвы не кричали.

В груди Кассиэля что-то дрогнуло. На лице это не отразилось.

Аэлинор поднял церемониальный нож – длинный, узкий, с рукоятью из кости какого-то существа, чьё имя в Высоком Доме произносить не любили.

– По крови старшего, – сказал он и провёл лезвием по своей ладони. Тонкая чёрная нить крови упала на алтарь.

– По крови младших, – отозвались остальные шестеро лордов и сделали то же самое.

Кассиэль почувствовал холодный ход лезвия по коже. Боль была слабой. Настоящая придёт позже – вместе с пониманием того, в чём он участвовал.

– По крови жертв, – произнёс Аэлинор.

Аэлинор повернулся к алтарю. Нож опустился трижды.

Купол дрогнул.

Свечи разом наклонились, будто на них дунул кто-то большой, и пламя вытянулось в одну сторону – к алтарю, как травинки на сильном ветру.

Воздух над чёрным камнем помутнел, сгустился, стал похож на воду, в которую плеснули чернил. По залу прошёл низкий гул – скорее вибрация, чем звук. У Кассиэля заломило зубы.

– Открывается, – выдохнул Тэрион. – Великие предки, открывается…

В сгустке темноты что-то блеснуло – будто отражение случайного зеркала. И в следующий миг в круг, прямо на холодный обсидиан, упало тело.

Тишина встала такая, что слышно было, как капает кровь с ладони Аэлинора.

Тело было женское.

Молодое.

Голое почти полностью.

Кассиэль увидел тёмные волосы, рассыпавшиеся по чёрному камню, светлую кожу с лёгким загаром, длинные ноги. На девушке оставалось только тёмно-синее бельё. Ни оружия, ни знаков силы, ни ауры – по крайней мере такой, какую он умел читать.

Существо пошевелилось, подняло голову и открыло большие тёмно-карие глаза – ошеломлённые, полные ужаса.

Семеро лордов Высокого Дома, властители войны и крови, смотрели на неё в полной тишине.

Никто из них ещё не понимал, кого именно они вытащили из-за Завесы.

ГЛАВА 1. В ОДНИХ ТРУСАХ В ЧУЖОМ МИРЕ

За три минуты до того, как её мир закончился, Ника Соколова стягивала резинку с волос и решала, нужен ли сегодня кондиционер. До ванной оставался один шаг.

Из приоткрытого окна тянуло душным московским воздухом. На кухне капал кран: Ника всё собиралась вызвать сантехника «после зарплаты», зарплата приходила, а кран продолжал капать. Её жизнь вообще держалась на таких маленьких отсрочках и обещаниях самой себе.

Двадцать четыре года. Логопед в районной поликлинике, полторы ставки, съёмная однушка с розовыми обоями. Серый толстый кот Барсук храпел на подоконнике. Бывший Артём после расставания всё ещё иногда писал: «Как ты?» – и всё реже получал ответ. Мама из Калуги по воскресеньям неизменно спрашивала, ела ли дочь суп.

Жизнь Ники Соколовой не была выдающейся. Ей она нравилась.

Льняное тёмно-зелёное платье, насквозь пропитавшееся жарой, лежало на стуле. Ника осталась в тёмно-синем белье – комплекте, купленном для себя, а не для чьего-то одобрения. Чёрный казался скучным, красный – киношным. Синий был её собственным решением.

Тёмные волосы рассыпались до лопаток. Ника перекинула их на одно плечо и потёрла шею. Худощавая, длинноногая – мамина порода. Про лицо она обычно думала: обычное. Мама называла её глаза говорящими, но мамам положено так говорить.

– Ну что, Соколова, в душ?

Барсук на подоконнике не возражал.

Ника шагнула к ванной – и пола под ногами не стало.

Голова не закружилась, равновесие не подвело. Исчезла сама опора, словно чья-то огромная равнодушная рука протащила Нику через узкую щель между двумя плотно прижатыми мирами.

В ушах щёлкнуло. В груди стало пусто, как при резком спуске самолёта. Глаза зажмурились сами.

Через секунду она ударилась – больно, холодно, всем телом сразу.

От удара из лёгких вышибло воздух.

Ника открыла глаза.

Над ней поднимался чёрный купол. В нём горели точки, похожие на звёзды, но сложенные в невозможный для земного неба узор. Под спиной лежал гладкий камень, холодный, как стенка морозильника. Холод вошёл в плечи, позвоночник, бёдра.

Вокруг кто-то стоял. Люди – или существа, слишком на них похожие.

Она подняла голову.

Их было семеро.

Семеро высоких, стройных, бледных. У всех – острые уши, как в фильмах про эльфов, только не пластиковые, а настоящие, и от их подлинности её физически затошнило. У всех – длинные волосы: серебряные, чёрные, рыжие, белые, тёмно-русые. На всех – одежда из тёмных тканей с проблесками металлических нитей. У всех – лица слишком красивые, чтобы быть нормальными.

И все семеро смотрели на неё.

Молча.

Очень внимательно.

Первая её мысль была не «где я». Первая её мысль была: «я голая».

То есть не совсем голая. На ней оставалось бельё. Но сейчас тёмно-синий хлопок ощущался как ничто. Как влажная папиросная бумага, наклеенная на тело.

Ника свела колени. Подтянула их к груди. Обхватила себя руками – крест-накрест, ладони на плечах, локти прижаты к рёбрам. Это было автоматическое движение, древнее, женское – закрыться. Спрятаться.

– Что… – выдавила она. Голос у неё сорвался. – Это что…

Один из эльфов – тот, что стоял прямо напротив, выше всех остальных, с длинными серебряными волосами и серо-оловянными глазами, – медленно наклонил голову. Будто рассматривал странного зверя.

Он сказал что-то.

Что именно – Ника не поняла. Слова были чужие, но не совсем чужие – будто слышала их во сне. Они звенели. У них было слишком много гласных.

Она помотала головой:

– Я не понимаю. Я не понимаю по-вашему. Где я? Кто вы? Что это… что это вообще такое?!

Голос её сорвался на крик в самом конце.

Один из эльфов – рыжеволосый, со шрамом поперёк губы – показал зубы, и это сходство с улыбкой оказалось хуже открытой угрозы. Он бросил короткую фразу. Остальные отозвались кто разочарованным, кто заинтересованным смешком.

Серебряный – главный, она это поняла сразу – поднял ладонь. Звуки прекратились. Он шагнул к ней.

Ника попыталась отползти. Камень под ладонями был такой холодный, что они тут же занемели. Она отползала на локтях и пятках, пока спиной не упёрлась во что-то твёрдое. Обернулась.

Алтарь.

Большой, чёрный, и на нём…

На нём лежали три тела.

Молодая женщина с распущенными светлыми волосами, мужчина в простой рубахе, и совсем ещё мальчик – лет четырнадцати, не больше. У всех троих на груди были глубокие, ровные разрезы. Из разрезов больше не текло – кровь успела стечь по жёлобу в каменный пол и собраться в маленькую чёрную лужу у её колена.

Ника не закричала. У неё в горле застрял звук, и он был такого размера, что не проходил.

Она просто смотрела.

Серебряный сказал что-то ещё. Спокойно. Терпеливо. Как говорят с собакой, которая может укусить.

Потом он сделал движение пальцами – короткий жест, замысловатый, – и в ушах у Ники щёлкнуло во второй раз за вечер. Будто кто-то поправил настройку приёмника. Звуки стали другими. В них появился смысл.

– …поднимись, – донеслось до неё. – Поднимись на ноги. Я хочу увидеть тебя.

Голос был мужской, низкий, с лёгким акцентом, какого нет ни в одном языке Земли. Но это был русский. Это точно был русский. Или что-то, что её мозг услышал как русский.

– Кто ты? – продолжал серебряный. – Назови себя. Назови свой Дом. Назови свою силу.

Ника облизнула губы.

Колени её тряслись. Не от холода – от того, что было сильнее холода.

– Я… я Ника, – сказала она вполголоса. – Соколова. Я… я из Москвы. Я не понимаю, что происходит.

В круге наступила пауза.

Потом серебряный – Ника не знала ещё, что его зовут Аэлинор, – повернул голову к остальным и сказал, не глядя:

– Она не говорит на Высоком.

– Она вообще не говорит ни на одном языке, который я знаю, – отозвался рыжий со шрамом – Вэйрон. – Это что? Это вообще что такое, Аэлинор?

– Это, кажется, человек, – сказал ещё один: чёрноволосый, сероглазый, тот, который стоял дальше всех и до сих пор молчал.

– Чушь, – отрезал Вэйрон. – Людей за Завесой не бывает.

– Бывает, – сказал чёрноволосый спокойно. – Просто мы их не видели тысячу лет.

Аэлинор сделал ещё шаг. Теперь он стоял над ней. Ника видела вышивку на подоле его одежды – серебряные нити складывались в узор из переплетённых ветвей. Видела пряжку пояса – из чёрного металла, с гранёным камнем. Видела его руку, протянутую к ней.

– Поднимись, – повторил он. – Я не повторяю трижды.

Ника не двинулась.

Не потому что она была храбрая. Она не была храбрая. Она была логопедом из районной поликлиники, и до сегодняшней ночи самым рискованным её решением было сходить одной в позднее кино.

Она не двинулась потому, что её тело отказывалось двигаться. Потому что мышцы превратились в воду.

Аэлинор не повторил трижды. Он сделал маленький жест, и невидимая сила подняла её – рывком, грубо, как ребёнка, которого подняли за подмышки. Ника охнула. Ноги её повисли на мгновение в воздухе, потом коснулись пола.

И теперь она стояла перед ним.

В тёмно-синем белье.

Босиком на чёрном обсидиане.

Перед семью существами, которые, как она уже начинала понимать, были чем угодно, но не людьми.

Сзади на алтаре остывали три трупа.

– Где твоя сила? – спросил Аэлинор тихо. – Покажи. Мы заплатили тремя жизнями. Покажи, за что.

Ника открыла рот.

Закрыла его.

И сказала единственное, что тогда было правдой:

– У меня нет никакой силы.

В обсидиановом зале стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль ближайшей свечи.

Тишина затянулась. Ника сама не поняла, откуда взялись силы добавить:

– Но я живая. Это вы видите?

Аэлинор медленно поднял брови. Очень медленно. У него на лице за всю эту ночь это было первое движение, не запланированное заранее.

Где-то в глубине зала чёрноволосый со внимательными серыми глазами слегка наклонил голову. Будто услышал что-то, что записал внутри себя на отдельной строке.

ГЛАВА 2. НЕ ТО СУЩЕСТВО

В тишине, которая наступила, Ника услышала собственное сердце. Оно билось не в груди – в висках, в горле, в кончиках пальцев. Каждый удар отдавался в зубах.

Аэлинор медленно опустил руку. Та невидимая сила, которая держала её на ногах, ослабла, но не исчезла – Ника всё ещё стояла, хотя ноги ей больше не подчинялись.

– У тебя нет силы, – повторил он за ней. Не вопросом. Утверждением.

– Нет, – прошептала Ника.

– Совсем?

– Я… я логопед. Я с детьми работаю. У меня… у меня нет никакой магии. У нас её ни у кого нет. У нас её нет, понимаете?

Слова бежали из неё сами, она не успевала их выбирать. И с каждым словом лицо Аэлинора становилось всё тоньше, всё бледнее, всё страшнее.

Вэйрон сделал шаг вперёд. Шрам, пересекавший его губу, шевельнулся при движении мышц, и казалось, что у него на лице живёт маленький отдельный зверь.

– Аэлинор, – сказал он медленно, и в голосе у него было что-то, от чего Нике захотелось закрыть лицо руками. – Ты призвал нам шлюху.

Слово ударило её. Она даже не сразу поняла, что поняла его, – но магия перевода, та самая, которую Аэлинор включил у неё в голове щелчком пальцев, работала добросовестно. Она перевела всё.

– Я не… – начала Ника.

– Молчи, – оборвал её Вэйрон, не глядя. Он смотрел только на Аэлинора. – Три жизни. Три, Аэлинор. Малыша я растил с пяти лет, он был хорошим мальчишкой, шустрым, я хотел поставить его подавальщиком в моей башне. Женщина была беременна. Я их отдал тебе на алтарь, потому что ты сказал – ритуал даст нам оружие. И вот наше оружие.

Он повёл рукой в её сторону, не глядя, как показывают на испорченный товар.

– Тощая. Голая. Без силы. Без оружия. Без имени. Не понимающая речи. Ты вытащил нам через Завесу обычную беспомощную самку.

– Я не самка, – сказала Ника вполголоса.

Получилось почти беззвучно.

Вэйрон услышал. Он медленно повернул к ней голову, и Ника впервые увидела, какие у него глаза. Светло-карие, почти жёлтые. Такие глаза бывают у больших хищных птиц.

– Что ты сказала, ничто?

– Я не самка, – повторила Ника громче. – Я человек. Меня зовут Ника. Я…

Вэйрон сделал к ней шаг.

Аэлинор поднял руку.

Вэйрон замер.

– Не здесь, – сказал Аэлинор холодно. – Не в этом круге. Кровь призыва не должна смешиваться с другой кровью, пока ритуал не закрыт.

– Тогда вынеси её из круга, – процедил Вэйрон. – И я закрою вопрос с твоей… ошибкой.

– Подожди, – раздался ровный, спокойный голос.

Все обернулись.

Чёрноволосый – тот, что молчал до сих пор, – отделился от своей свечи и медленно подошёл к Аэлинору. Двигался он плавно, почти лениво, но Ника, учившаяся читать этих существ как книгу, на которой написана её жизнь, заметила: он держал спину прямо. Слишком прямо. Так держат спину те, кто знает, что у них за спиной нет защиты.

– Подожди, Вэйрон, – повторил чёрноволосый. – Не торопись с её горлом. Подумай.

– О чём мне думать, Кассиэль?

Кассиэль. Имя его было Кассиэль. Ника зацепилась за это слово, как падающий человек цепляется за выступ.

– О том, что ты собираешься выбросить, – сказал Кассиэль и улыбнулся одними губами. Улыбка вышла тонкая, почти ленивая, но Ника заметила другое: рука, спрятанная за его спиной, сжалась так, что ноготь большого пальца вошёл в кожу. – Посмотри на неё внимательно. Не как воин. Как покупатель.

Вэйрон посмотрел.

Ника почувствовала этот взгляд по всей коже – будто по ней провели холодным ножом, плашмя, от ключиц до колен.

– И что? – буркнул Вэйрон. – Худая.

– Худая, – согласился Кассиэль. Он говорил без выражения, и именно это было хуже всего. Только один раз, на середине фразы, у него сбилось дыхание – так коротко, что, наверное, кроме Ники, никто не услышал. – Но молодая. Кожа без шрамов. Зубы – посмотри, какие зубы. Я не видел ни одной деревенской девки с такими ровными зубами. Откуда бы её ни вытащил Аэлинор, её мир хорошо её кормил. Волосы густые. Руки не рабочие. Бёдра узкие. Для юга это не недостаток.

Он не смотрел на неё, пока произносил это. Смотрел на плечо Вэйрона, будто каждое слово клал не на Нику, а между ней и чужой рукой.

С каждым его словом у Ники в груди становилось всё горячее.

Не от стыда. От ярости.

Она впервые в жизни поняла, что такое настоящая, чёрная, без примесей ярость. Это была не та злость, что бывает в очереди в поликлинике. Это было что-то другое. Это было что-то, что хотелось вытащить из себя руками и положить им в лицо.

– Заткнись, – сказала она по-русски, забыв, что они её теперь понимают. – Заткнись. Заткнись. ЗАТКНИСЬ!

В обсидиановом зале это «заткнись» прокатилось эхом по куполу, и одна из свечей коротко треснула фитилём.

Семь голов повернулись к ней одновременно.

Кассиэль приподнял бровь. У него это получилось так, будто он заметил редкое насекомое и обдумывает, стоит ли ловить его в банку.

– Ого, – сказал он негромко. – У ничто прорезался голос.

– Я не ничто, – сказала Ника. Голос её дрожал, но она говорила. – Меня зовут Ника. У меня есть фамилия. У меня есть мама. У меня есть кот. У меня…

Она хотела сказать «у меня есть жизнь», но запнулась: в этом она уже не была уверена.

– У меня есть жизнь, – сказала она всё-таки. Упрямо. – И вы меня сюда не звали. То есть звали. Но я не просилась.

Вэйрон коротко хмыкнул.

– Она ещё и претензии предъявляет, – он покачал головой. – Аэлинор, дай мне её на полчаса. Я научу её правильно стоять перед лордами.

– Нет, – сказал Кассиэль раньше Аэлинора.

Вэйрон повернулся к нему.

– Что ты сказал?

– Я сказал «нет», Вэйрон.

– Ты не имеешь права говорить «нет» здесь. Ты вообще не имеешь права здесь говорить, бастард.

Что-то в лице Кассиэля дрогнуло – на одно короткое мгновение, как блик на воде. Потом снова стало гладким.

– Я говорю это не от своего имени, Вэйрон. Я говорю это от имени здравого смысла, который, кажется, у вас всех сегодня отказал. Подумайте. – Он обвёл взглядом круг. – Мы провели запретный ритуал. Мы заплатили тремя жизнями. Мы вытащили из-за Завесы существо. И первое, что мы хотим с ним сделать, – сломать его?

– Оно бесполезно, – буркнул Тэрион.

– Оно может быть бесполезно как оружие, – кивнул Кассиэль. – Но не как товар.

На слове «товар» его пальцы за спиной разжались. На ладони осталась тёмная точка крови. Он тут же спрятал руку в рукав.

Слово вошло в Нику, как игла.

– На южных рынках, в Карн-Дуре, – продолжал Кассиэль тем же бесстрастным тоном, – за молодое тело без шрамов, с такой кожей и такими зубами, не рожавшее, дадут золото по весу. Я видел торги в прошлом году. Полная мера – это полторы тысячи стрел, пятьдесят коней или месячное жалованье южному наёмному отряду. Именно того, чего нам сейчас не хватает.

В зале стало другое молчание. Уже не растерянное. Уже подсчитывающее.

Ника поняла, что сейчас происходит, и от этого понимания у неё подкосились ноги.

Она опустилась на колени – не потому что хотела упасть, а потому что иначе бы упала. Кожа коленей коснулась холодного камня. Под ладонями оказалась та самая лужа крови, которая стекла с алтаря. Она отдёрнула руки. На ладонях осталась чёрная влажная плёнка.

– Не надо, – сказала она шёпотом. – Пожалуйста. Не надо. Отправьте меня обратно. Я никому не скажу. Я никому никогда не скажу. Я… я даже забуду. Я просто хочу домой.

Аэлинор посмотрел на неё сверху вниз.

В его глазах не было жалости. Но не было и злобы Вэйрона. Там было другое – холодное, оценивающее, как у человека, который смотрит на инструмент и решает, можно ли его ещё пустить в дело, или проще выбросить.

– Назад мы тебя отправить не можем, – сказал он. – Завеса работает в одну сторону. Из твоего мира – сюда. Из нашего – никуда. Это закон ритуала, и его не я придумал.

– Этого… этого не может быть, – выдохнула Ника. – Я… я должна вернуться, у меня…

– У тебя ничего нет, – без злобы сказал Аэлинор. Он лишь называл вещи так, как привык. – С того момента, как ты упала в круг, у тебя нет ни дома, ни имени, ни мира. Ты – следствие ритуала и принадлежишь Высокому Дому, пока Дом не решит иначе.

Он повернулся к остальным.

– Кассиэль прав. Не убивать. Не сегодня. Содержать в нижних покоях. Через три дня сюда прибудет караван из Карн-Дура. Они везут нам зерно. На обратном пути заберут её. Цену назначим на месте.

– Аэлинор, – сказал Вэйрон спокойно, без рычания, и от этого становилось ещё страшнее. – Я хочу её до каравана.

– Нет.

– Аэлинор…

– Я сказал «нет», Вэйрон. Кассиэль прав ещё в одном: товар без шрамов стоит дороже, чем товар со шрамами. Ты слишком увлекаешься. Ты её попортишь.

Вэйрон сжал челюсти так, что под скулами заходили желваки.

– Тогда хотя бы…

– Никаких «хотя бы». До каравана она в нижних покоях. Кассиэль, – Аэлинор повернул голову, – ты её увидел первым после меня. Ты с ней говорил. Ты её и поведёшь.

Кассиэль наклонил голову – короткий поклон, формальный.

– Как пожелает Высокий Дом.

Ника не успела понять, как это произошло. Кассиэль уже стоял рядом с ней. Он не нагнулся – он опустился на одно колено, легко, как будто это было удобное движение, и оказался с ней лицом к лицу. Близко. Так близко, что она увидела, какие у него на самом деле глаза – серые, но неоднородные; по краю радужки шло кольцо чуть темнее по краю радужки.

Он накинул на её плечи плащ. Длинный, тёмный, тяжёлый. Плащ опустился до пят и закрыл её всю.

– Встань, – сказал Кассиэль так, чтобы услышала только она.

Ника попыталась.

Колени её не слушались.

Тогда он взял её под локоть – не грубо, но крепко, без возможности возразить, – и поднял.

– Иди, – сказал он. – Не смотри ни на кого. Смотри в пол. Особенно не смотри на Вэйрона. И не молчи слишком долго: если он решит, что ты потеряла сознание, то попросит вынести тебя на руках. А мне не хочется, чтобы именно он тебя нёс.

Ника пошла.

Босиком, по чёрному обсидиану, через круг свечей. Под плащом, который пах металлом и каким-то незнакомым деревом. Под взглядом Вэйрона, который она чувствовала спиной, как горячее пятно.

У выхода из зала – высокой арки без двери, за которой начинался длинный тёмный коридор, – она не выдержала. Обернулась.

Семь свечей всё ещё горели.

Шесть лордов всё ещё стояли в круге.

На алтаре лежали три тела, которые теперь, в её глазах, имели имена. Беременная женщина. Мальчик-подавальщик. Мужчина в простой рубахе.

Они умерли за неё.

За её появление.

И они умерли зря, потому что то, ради чего их убили, оказалось «не тем существом».

Ника отвернулась и пошла по коридору, и плащ Кассиэля тащился за ней по холодному камню. Она шла и понимала простую, страшную вещь.

Это не сон. Это не кино. Это не временное.

Она здесь.

И отсюда не возвращаются.

ГЛАВА 3. ЦЕНА ТЕЛА

Коридор тянулся долго.

В нём не было привычных земных поворотов – резких, под прямым углом. Он плавно изгибался, будто тёк по внутренностям горы, и стены его были сложены из того же чёрного обсидиана, что и зал ритуала. Только здесь камень был необработан – шершавый, с прожилками, в которых при свете факелов вспыхивали тонкие красные искры.