Униженная эльфами

ПРОЛОГ. СЕМЬ СВЕЧЕЙ ПОД КУПОЛОМ

Обсидиановый зал не знал солнца уже триста лет. Свет в нём рождали только свечи – высокие, в человеческий рост, с фитилями толщиной в палец. Сегодня их горело семь. По числу тех, кто стоял в кругу.

Аэлинор Серебряный, верховный лорд Высокого Дома, поднял руку, и тишина в зале стала такой плотной, что её можно было резать. Его лицо – узкое, бледное, с глазами цвета остывшего олова – было обращено к алтарю. Алтарь был чёрным. Не от краски. От того, что впитал в себя за века.

– Мы проиграли три четверти войны, – сказал Аэлинор негромко, и голос его разошёлся под куполом так, будто говорило само пространство. – Сердцевинный Лес стоит. Зелёные стоят. Наши армии истончились. Наши маги выгорают быстрее, чем мы успеваем находить новых. Завтра – или, в лучшем случае, через луну – Эльсэйра выйдет к стенам этого города. И тогда не будет Семи Домов. Будет одна большая могила, в которую нас положат бок о бок.

Никто не возразил. Возражать было нечего.

Лорд Вэйрон Багряного Дома – широкоплечий, со шрамом, пересекавшим губу, и с тем особенным выражением лица, какое бывает у тех, кто привык причинять боль и любить это занятие, – переступил с ноги на ногу. Под его сапогами хрустнула соль, насыпанная по контуру круга.

– Тогда зачем ты позвал нас сюда, Аэлинор? – спросил Вэйрон. – Если всё кончено – мы могли бы умереть в своих постелях. Это, по крайней мере, удобнее.

– Потому что не всё кончено, – ответил Аэлинор. – У нас остался один ритуал, который мы не пробовали.

В зале возникло движение. Лорд Тэрион Золотого Дома – старый, сухой, с длинными жёлтыми ногтями – повернул голову так резко, что хрустнули позвонки.

– Ты не имеешь в виду…

– Я имею в виду именно его.

– Призыв из-за Завесы запрещён со времён Третьей Эпохи, – произнёс лорд Айрэн Лунного Дома. Голос его был сух, как пергамент. – Запрещён нашими собственными законами. За один такой ритуал – изгнание. За удачный – смерть.

– Изгонять и казнить будет некого, если мы проиграем войну, – отрезал Аэлинор. – Поэтому закон умолкает.

Кассиэль Серебряный, младший в Доме, бастард, которого Аэлинор был вынужден держать рядом из-за древнего обычая «крови с кровью», стоял у дальней свечи и молчал. Он был выше брата на полголовы и худее. Чёрные волосы, забранные в низкий хвост. Глаза – серые, почти прозрачные, внимательные до неприятного. Кассиэль никогда не говорил, пока его не спрашивали. Это было одно из правил, которые он усвоил рано, чтобы не быть убитым.

Под большим пальцем, в складке рукава, лежала старая серебряная монетка с дыркой у края. Сильвэ оставила эту монетку в северной нише перед тем, как её увели в Сердцевину. Тогда ей было десять, и она сказала ему: «Если забудешь, где дом, потрогай». Кассиэль не забыл. Он просто двенадцать лет делал вид, что у него больше нет дома, к которому можно возвращаться.

Аэлинор не спрашивал. Аэлинор объявил.

– Мы призовём существо из мира, который не принадлежит нашей Завесе. Существо, в чьей природе есть то, чего нет в нашей. Если повезёт – оно будет сильным. Если повезёт больше – оно будет управляемым. Если совсем повезёт – оно будет тем, что отвернёт лесных от стен.

– И чем мы платим? – спросил Вэйрон. Его глаза горели нехорошим интересом.

– Тремя жизнями.

– Своих?

– Не настолько, – сухо улыбнулся Аэлинор. – Из подвалов выбраны три раба. Уже омыты. Уже на алтаре.

Только теперь Кассиэль увидел, что в тени, за алтарём, на чёрном камне лежат три тела. Молодая женщина, мужчина средних лет и совсем юный мальчик. Все трое были живы – Кассиэль видел, как медленно поднимались и опускались их груди. Все трое были без сознания. Так делалось всегда, когда не хотели, чтобы жертва кричала.

Что-то в груди Кассиэля дрогнуло. Он давно научился не показывать этого по лицу.

Аэлинор поднял церемониальный нож – длинный, узкий, с рукоятью из кости какого-то существа, чьё имя в Высоком Доме произносить не любили.

– По крови старшего, – сказал он и провёл лезвием по своей ладони. Тонкая чёрная нить крови упала на алтарь.

– По крови младших, – отозвались остальные шестеро лордов и сделали то же самое.

Кассиэль почувствовал, как лезвие прошло по его коже – холодное, ровное. Боли почти не было. Боль придёт позже, когда придёт мысль о том, что они делают.

– По крови жертв, – произнёс Аэлинор.

Он повернулся к алтарю, и нож пошёл вниз, и вниз, и вниз – трижды.

Купол дрогнул.

Свечи разом наклонились, будто на них дунул кто-то большой, и пламя вытянулось в одну сторону – к алтарю, как травинки на сильном ветру.

Воздух над чёрным камнем сгустился, потерял прозрачность, стал похож на воду, в которую плеснули чернил. По залу пошёл низкий гул – не звук, а вибрация, такая, что у Кассиэля заломило зубы.

– Открывается, – выдохнул Тэрион. – Великие предки, открывается…

В сгустке темноты что-то блеснуло – будто отражение случайного зеркала. И в следующий миг в круг, прямо на холодный обсидиан, упало тело.

Тишина встала такая, что слышно было, как капает кровь с ладони Аэлинора.

Тело было женское.

Молодое.

Голое почти полностью.

Кассиэль увидел тёмные волосы, разметавшиеся по чёрному камню. Светлую кожу с лёгким загаром. Длинные ноги. Узкие тёмно-синие трусики и тонкую полоску ткани сверху, едва прикрывающую грудь. Никакого оружия. Никаких знаков силы. Никакой ауры – по крайней мере той, которую он умел читать.

Существо пошевелилось. Подняло голову. Открыло глаза – большие, тёмно-карие, ошалевшие от ужаса и непонимания.

Семеро лордов Высокого Дома, властители войны и крови, смотрели на неё в полной тишине.

И ни один из них тогда не понимал, что они только что вытащили из-за Завесы.

ГЛАВА 1. В ОДНИХ ТРУСАХ В ЧУЖОМ МИРЕ

За три минуты до того, как мир закончился, Ника Соколова стояла перед зеркалом в съёмной квартире на Профсоюзной и пыталась решить главный вопрос вечера: наносить кондиционер на волосы после душа или забить.

Душная московская ночь сочилась через приоткрытое окно. На кухне капал кран – она так и не вызвала сантехника, всё откладывала на «после зарплаты». Зарплата приходила, кран продолжал капать, она продолжала откладывать. Это был один из тех маленьких бытовых ритуалов, из которых складывалась её жизнь: маленькие откладывания, маленькие обещания себе, маленькие «завтра».

Двадцать три года. Логопед в районной поликлинике. Полторы ставки. Съёмная однушка с обоями в розочку, доставшимися от предыдущих жильцов. Один кот – её кот, Барсук, серый, толстый, сейчас храпевший на подоконнике. Один бывший – Артём, расстались полгода назад, всё ещё иногда писал: «Как ты?», она всё реже отвечала. Одна мама в Калуге, которая каждое воскресенье звонила и спрашивала, ела ли Ника суп.

Жизнь Ники Соколовой была не выдающейся. Жизнь Ники Соколовой ей, в общем-то, нравилась.

Она сняла платье – простое, льняное, тёмно-зелёное, сегодня уже взмокшее от духоты. Бросила на стул. Осталась в белье – тёмно-синий комплект, тот самый, который она купила «для себя», а не для кого-то, и это было важно. Тёмно-синий, потому что чёрный – слишком стандартно, а красный – слишком как в кино. Тёмно-синий – это её цвет. Цвет её решений.

Она посмотрела на себя в зеркале. Худощавая, не худая. Длинные ноги – мамина порода. Тёмные волосы до лопаток, обычно собранные, сейчас распущенные. Лицо – ничего особенного, как ей казалось; мама говорила «у тебя глаза говорящие», но мамам положено так говорить.

– Ну что, Соколова, – сказала Ника зеркалу, – в душ?

Зеркало не возражало.

Она пошла к двери ванной, и в этот момент – в этот самый момент – пол под её ногами исчез.

Не «закружилась голова». Не «потеряла равновесие». Не «упала». Именно – исчез. Так, будто кто-то огромный и равнодушный взял её за плечи и протащил через узкую щель между двумя плотно прижатыми друг к другу мирами.

В ушах щёлкнуло. В груди стало пусто, как при резком спуске самолёта. Глаза зажмурились сами.

И через секунду – она ударилась.

Очень больно. Очень холодно. Очень громко.

Ника открыла глаза.

Над ней был купол. Высокий, чёрный, в нём – точки звёзд, или это были не звёзды, а что-то другое, потому что они складывались в узор, которого не бывает на небе. Под ней – гладкий камень. Тоже чёрный. Холодный, как лёд в морозилке, и она поняла это всем телом сразу – спиной, плечами, ягодицами, бёдрами.

И ещё она поняла, что вокруг – люди. Или не люди. Что-то стоит вокруг.

Она подняла голову.

Их было семеро.

Семеро высоких, стройных, бледных. У всех – острые уши, как в фильмах про эльфов, только не пластиковые, а настоящие, и от этого настоящего стало физически тошно. У всех – длинные волосы: серебряные, чёрные, рыжие, белые, тёмно-русые. На всех – одежда из тёмных тканей с проблесками металлических нитей. У всех – лица слишком красивые, чтобы быть нормальными.

И все семеро смотрели на неё.

Молча.

Очень внимательно.

Первая её мысль была не «где я». Первая её мысль была: «я голая».

То есть не совсем голая. На ней оставалось бельё. Но сейчас тёмно-синий хлопок ощущался как ничто. Как влажная папиросная бумага, наклеенная на тело.

Ника свела колени. Подтянула их к груди. Обхватила себя руками – крест-накрест, ладони на плечах, локти прижаты к рёбрам. Это было автоматическое движение, древнее, женское – закрыться. Спрятаться.

– Что… – выдавила она. Голос у неё сорвался. – Это что…

Один из эльфов – тот, что стоял прямо напротив, выше всех остальных, с длинными серебряными волосами и серо-оловянными глазами, – медленно наклонил голову. Будто рассматривал странного зверя.

Он сказал что-то.

Что именно – Ника не поняла. Слова были чужие, но не совсем чужие – будто слышала их во сне. Они звенели. У них было слишком много гласных.

Она помотала головой:

– Я не понимаю. Я не понимаю по-вашему. Где я? Кто вы? Что это… что это вообще такое?!

Голос её сорвался на крик в самом конце.

Один из эльфов – с рыжими волосами и шрамом, пересекавшим губу – оскалился. Не улыбнулся. Именно оскалился, как собака. И сказал что-то короткое, отрывистое. Остальные хмыкнули – кто-то с разочарованием, кто-то с интересом.

Серебряный – главный, она это поняла сразу – поднял ладонь. Звуки прекратились. Он шагнул к ней.

Ника попыталась отползти. Камень под ладонями был такой холодный, что они тут же занемели. Она отползала на локтях и пятках, пока спиной не упёрлась во что-то твёрдое. Обернулась.

Алтарь.

Большой, чёрный, и на нём…

На нём лежали три тела.

Молодая женщина с распущенными светлыми волосами, мужчина в простой рубахе, и совсем ещё мальчик – лет четырнадцати, не больше. У всех троих на груди были глубокие, ровные разрезы. Из разрезов больше не текло – кровь успела стечь по жёлобу в каменный пол и собраться в маленькую чёрную лужу у её колена.

Ника не закричала. У неё в горле застрял звук, и он был такого размера, что не проходил.

Она просто смотрела.

Серебряный сказал что-то ещё. Спокойно. Терпеливо. Как говорят с собакой, которая может укусить.

Потом он сделал движение пальцами – короткий жест, замысловатый, – и в ушах у Ники щёлкнуло во второй раз за вечер. Будто кто-то поправил настройку приёмника. Звуки стали другими. В них появился смысл.

–…поднимись, – донеслось до неё. – Поднимись на ноги. Я хочу увидеть тебя.

Голос был мужской, низкий, с лёгким акцентом, какого нет ни в одном языке Земли. Но это был русский. Это точно был русский. Или что-то, что её мозг услышал как русский.

– Кто ты? – продолжал серебряный. – Назови себя. Назови свой Дом. Назови свою силу.

Ника облизнула губы.

Колени её тряслись. Не от холода – от того, что было сильнее холода.

– Я… я Ника, – сказала она вполголоса. – Соколова. Я… я из Москвы. Я не понимаю, что происходит.

В круге наступила пауза.

Потом серебряный – Ника не знала ещё, что его зовут Аэлинор, – повернул голову к остальным и сказал, не глядя:

– Она не говорит на Высоком.

– Она вообще не говорит ни на одном языке, который я знаю, – отозвался рыжий со шрамом – Вэйрон. – Это что? Это вообще что такое, Аэлинор?

– Это, кажется, человек, – сказал ещё один: чёрноволосый, сероглазый, тот, который стоял дальше всех и до сих пор молчал.

– Чушь, – отрезал Вэйрон. – Людей за Завесой не бывает.

– Бывает, – сказал чёрноволосый спокойно. – Просто мы их не видели тысячу лет.

Аэлинор сделал ещё шаг. Теперь он стоял над ней. Ника видела вышивку на подоле его одежды – серебряные нити складывались в узор из переплетённых ветвей. Видела пряжку пояса – из чёрного металла, с гранёным камнем. Видела его руку, протянутую к ней.

– Поднимись, – повторил он. – Я не повторяю трижды.

Ника не двинулась.

Не потому что она была храбрая. Она не была храбрая. Она была логопедом из районной поликлиники, и до сегодняшней ночи самым рискованным её решением было сходить одной в позднее кино.

Она не двинулась потому, что её тело отказывалось двигаться. Потому что мышцы превратились в воду.

Аэлинор не повторил трижды. Он сделал маленький жест, и невидимая сила подняла её – рывком, грубо, как ребёнка, которого подняли за подмышки. Ника охнула. Ноги её повисли на мгновение в воздухе, потом коснулись пола.

И теперь она стояла перед ним.

В тёмно-синем белье.

Босиком на чёрном обсидиане.

Перед семью существами, которые, как она уже начинала понимать, были чем угодно, но не людьми.

Сзади на алтаре остывали три трупа.

– Где твоя сила? – спросил Аэлинор тихо. – Покажи. Мы заплатили тремя жизнями. Покажи, за что.

Ника открыла рот.

Закрыла его.

И сказала единственное, что тогда было правдой:

– У меня нет никакой силы.

В обсидиановом зале стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль ближайшей свечи.

И тогда – в этой тишине, которая длилась слишком долго, – Ника, сама от себя не ожидая, добавила:

– Но я живая. Это вы видите?

Аэлинор медленно поднял брови. Очень медленно. У него на лице за всю эту ночь это было первое движение, не запланированное заранее.

Где-то в глубине зала чёрноволосый со внимательными серыми глазами слегка наклонил голову. Будто услышал что-то, что записал внутри себя на отдельной строке.

ГЛАВА 2. НЕ ТО СУЩЕСТВО

В тишине, которая наступила, Ника услышала собственное сердце. Оно билось не в груди – в висках, в горле, в кончиках пальцев. Каждый удар отдавался в зубах.

Аэлинор медленно опустил руку. Та невидимая сила, которая держала её на ногах, ослабла, но не исчезла – Ника всё ещё стояла, хотя ноги ей больше не подчинялись.

– У тебя нет силы, – повторил он за ней. Не вопросом. Утверждением.

– Нет, – прошептала Ника.

– Совсем?

– Я… я логопед. Я с детьми работаю. У меня… у меня нет никакой магии. У нас её ни у кого нет. У нас её нет, понимаете?

Слова бежали из неё сами, она не успевала их выбирать. И с каждым словом лицо Аэлинора становилось всё тоньше, всё бледнее, всё страшнее.

Вэйрон сделал шаг вперёд. Шрам, пересекавший его губу, шевельнулся при движении мышц, и казалось, что у него на лице живёт маленький отдельный зверь.

– Аэлинор, – сказал он медленно, и в голосе у него было что-то, от чего Нике захотелось закрыть лицо руками. – Ты призвал нам шлюху.

Слово ударило её. Она даже не сразу поняла, что поняла его, – но магия перевода, та самая, которую Аэлинор включил у неё в голове щелчком пальцев, работала добросовестно. Она перевела всё.

– Я не… – начала Ника.

– Молчи, – оборвал её Вэйрон, не глядя. Он смотрел только на Аэлинора. – Три жизни. Три, Аэлинор. Малыша я растил с пяти лет, он был хорошим мальчишкой, шустрым, я хотел поставить его подавальщиком в моей башне. Женщина была беременна. Я их отдал тебе на алтарь, потому что ты сказал – ритуал даст нам оружие. И вот наше оружие.

Он повёл рукой в её сторону, не глядя, как показывают на испорченный товар.

– Тощая. Голая. Без силы. Без оружия. Без имени. Не понимающая речи. Ты вытащил нам через Завесу обычную беспомощную самку.

– Я не самка, – сказала Ника вполголоса.

Получилось почти беззвучно.

Вэйрон услышал. Он медленно повернул к ней голову, и Ника впервые увидела, какие у него глаза. Светло-карие, почти жёлтые. Такие глаза бывают у больших хищных птиц.

– Что ты сказала, ничто?

– Я не самка, – повторила Ника громче. – Я человек. Меня зовут Ника. Я…

Вэйрон сделал к ней шаг.

Аэлинор поднял руку.

Вэйрон замер.

– Не здесь, – сказал Аэлинор холодно. – Не в этом круге. Кровь призыва не должна смешиваться с другой кровью, пока ритуал не закрыт.

– Тогда вынеси её из круга, – процедил Вэйрон. – И я закрою вопрос с твоей… ошибкой.

– Подожди, – раздался ровный, спокойный голос.

Все обернулись.

Чёрноволосый – тот, что молчал до сих пор, – отделился от своей свечи и медленно подошёл к Аэлинору. Двигался он плавно, почти лениво, но Ника, учившаяся читать этих существ как книгу, на которой написана её жизнь, заметила: он держал спину прямо. Слишком прямо. Так держат спину те, кто знает, что у них за спиной нет защиты.

– Подожди, Вэйрон, – повторил чёрноволосый. – Не торопись с её горлом. Подумай.

– О чём мне думать, Кассиэль?

Кассиэль. Имя его было Кассиэль. Ника зацепилась за это слово, как падающий человек цепляется за выступ.

– О том, что ты собираешься выбросить, – сказал Кассиэль и улыбнулся одними губами. Улыбка вышла тонкая, почти ленивая, но Ника заметила другое: рука, спрятанная за его спиной, сжалась так, что ноготь большого пальца вошёл в кожу. – Посмотри на неё внимательно. Не как воин. Как покупатель.

Вэйрон посмотрел.

Ника почувствовала этот взгляд по всей коже – будто по ней провели холодным ножом, плашмя, от ключиц до колен.

– И что? – буркнул Вэйрон. – Худая.

– Худая, – согласился Кассиэль. Он говорил без выражения, и именно это было хуже всего. Только один раз, на середине фразы, у него сбилось дыхание – так коротко, что, наверное, кроме Ники, никто не услышал. – Но молодая. Кожа без шрамов. Зубы – посмотри, какие зубы. Я не видел ни одной деревенской девки с такими ровными зубами. Откуда бы её ни вытащил Аэлинор, её мир хорошо её кормил. Волосы густые. Руки не рабочие. Бёдра узкие. Для юга это не недостаток.

Он не смотрел на неё, пока произносил это. Смотрел на плечо Вэйрона, будто каждое слово клал не на Нику, а между ней и чужой рукой.

С каждым его словом у Ники в груди становилось всё горячее.

Не от стыда. От ярости.

Она впервые в жизни поняла, что такое настоящая, чёрная, без примесей ярость. Это была не та злость, что бывает в очереди в поликлинике. Это было что-то другое. Это было что-то, что хотелось вытащить из себя руками и положить им в лицо.

– Заткнись, – сказала она по-русски, забыв, что они её теперь понимают. – Заткнись. Заткнись. ЗАТКНИСЬ!

В обсидиановом зале это «заткнись» прокатилось эхом по куполу, и одна из свечей коротко треснула фитилём.

Семь голов повернулись к ней одновременно.

Кассиэль приподнял бровь. У него это получилось так, будто он заметил редкое насекомое и обдумывает, стоит ли ловить его в банку.

– Ого, – сказал он негромко. – У ничто прорезался голос.

– Я не ничто, – сказала Ника. Голос её дрожал, но она говорила. – Меня зовут Ника. У меня есть фамилия. У меня есть мама. У меня есть кот. У меня…

Она хотела сказать «у меня есть жизнь», но запнулась: в этом она уже не была уверена.

– У меня есть жизнь, – сказала она всё-таки. Упрямо. – И вы меня сюда не звали. То есть звали. Но я не просилась.

Вэйрон коротко хмыкнул.

– Она ещё и претензии предъявляет, – он покачал головой. – Аэлинор, дай мне её на полчаса. Я научу её правильно стоять перед лордами.

– Нет, – сказал Кассиэль раньше Аэлинора.

Вэйрон повернулся к нему.

– Что ты сказал?

– Я сказал «нет», Вэйрон.

– Ты не имеешь права говорить «нет» здесь. Ты вообще не имеешь права здесь говорить, бастард.

Что-то в лице Кассиэля дрогнуло – на одно короткое мгновение, как блик на воде. Потом снова стало гладким.

– Я говорю это не от своего имени, Вэйрон. Я говорю это от имени здравого смысла, который, кажется, у вас всех сегодня отказал. Подумайте. – Он обвёл взглядом круг. – Мы провели запретный ритуал. Мы заплатили тремя жизнями. Мы вытащили из-за Завесы существо. И первое, что мы хотим с ним сделать – это его сломать?

– Оно бесполезно, – буркнул Тэрион.

– Оно может быть бесполезно как оружие, – кивнул Кассиэль. – Но не как товар.

На слове «товар» его пальцы за спиной разжались. На ладони осталась тёмная точка крови. Он тут же спрятал руку в рукав.

Слово вошло в Нику, как игла.

– На южных рынках, в Карн-Дуре, – продолжал Кассиэль так спокойно, будто читал лекцию, – за молодое тело без шрамов, с такой кожей и такими зубами, без следов родов, дадут золото по весу. Я не шучу. Я видел тамошние торги в прошлом году. Полная мера золота за неё – это полторы тысячи стрел для наших лучников. Это пятьдесят коней. Это месяц жалованья южному наёмному отряду. Это, в конце концов, то, чего у нас сейчас нет.

В зале стало другое молчание. Уже не растерянное. Уже подсчитывающее.

Ника поняла, что сейчас происходит, и от этого понимания у неё подкосились ноги.

Она опустилась на колени – не потому что хотела упасть, а потому что иначе бы упала. Кожа коленей коснулась холодного камня. Под ладонями оказалась та самая лужа крови, которая стекла с алтаря. Она отдёрнула руки. На ладонях осталась чёрная влажная плёнка.

– Не надо, – сказала она шёпотом. – Пожалуйста. Не надо. Отправьте меня обратно. Я никому не скажу. Я никому никогда не скажу. Я… я даже забуду. Я просто хочу домой.

Аэлинор посмотрел на неё сверху вниз.

В его глазах не было жалости. Но не было и злобы Вэйрона. Там было другое – холодное, оценивающее, как у человека, который смотрит на инструмент и решает, можно ли его ещё пустить в дело, или проще выбросить.

– Назад мы тебя отправить не можем, – сказал он. – Завеса работает в одну сторону. Из твоего мира – сюда. Из нашего – никуда. Это закон ритуала, и его не я придумал.

– Этого… этого не может быть, – выдохнула Ника. – Я… я должна вернуться, у меня…

– У тебя ничего нет, – сказал Аэлинор. Не зло. Просто констатируя. – С момента, как ты упала в этот круг, у тебя нет ни дома, ни имени, ни мира. Ты – следствие ритуала. Ты принадлежишь Высокому Дому, пока Высокий Дом не решит, что делать дальше.

Он повернулся к остальным.

– Кассиэль прав. Не убивать. Не сегодня. Содержать в нижних покоях. Через три дня сюда прибудет караван из Карн-Дура. Они везут нам зерно. На обратном пути заберут её. Цену назначим на месте.

– Аэлинор, – сказал Вэйрон. Спокойно сказал. Без рычания. И именно поэтому страшно. – Я хочу её до каравана.

– Нет.

– Аэлинор…

– Я сказал «нет», Вэйрон. Кассиэль прав ещё в одном: товар без шрамов стоит дороже, чем товар со шрамами. Ты слишком увлекаешься. Ты её попортишь.

Вэйрон сжал челюсти так, что под скулами заходили желваки.

– Тогда хотя бы…

– Никаких «хотя бы». До каравана она в нижних покоях. Кассиэль, – Аэлинор повернул голову, – ты её увидел первым после меня. Ты с ней говорил. Ты её и поведёшь.

Кассиэль наклонил голову – короткий поклон, формальный.

– Как пожелает Высокий Дом.

Ника не успела понять, как это произошло. Кассиэль уже стоял рядом с ней. Он не нагнулся – он опустился на одно колено, легко, как будто это было удобное движение, и оказался с ней лицом к лицу. Близко. Так близко, что она увидела, какие у него на самом деле глаза – серые, но не однородно серые, в них было кольцо чуть темнее по краю радужки.

Он накинул на её плечи плащ. Длинный, тёмный, тяжёлый. Плащ упал ей до пят и закрыл её всю.

– Встань, – сказал Кассиэль так, чтобы услышала только она.

Ника попыталась.

Колени её не слушались.

Тогда он подхватил её под локоть – не грубо, но крепко, без возможности возразить, – и поднял.

– Иди, – сказал он. – Не смотри ни на кого. Смотри в пол. Особенно – на Вэйрона не смотри. И не молчи слишком долго: если он подумает, что ты в обмороке, он попросит вынести тебя на руках. А мне не хочется, чтобы тебя несли его руки.

Ника пошла.

Босиком, по чёрному обсидиану, через круг свечей. Под плащом, который пах металлом и каким-то незнакомым деревом. Под взглядом Вэйрона, который она чувствовала спиной, как горячее пятно.

У выхода из зала – высокой арки без двери, за которой начинался длинный тёмный коридор, – она не выдержала. Обернулась.