- -
- 100%
- +
Примечание
Посвящается моей бабушке – самой доброй, трудолюбивой и упрямой женщине.
Это произведение является плодом художественного вымысла. Все имена, персонажи, организации - вымышлены, а совпадения с реальными людьми, живущими или умершими - случайны. Все события, кроме событий, произошедших на горе Куштау в 2020 году, являются плодом воображения автора. События на горе Куштау описаны с художественным смыслом и не несут в себе документальной точности всего того, что происходило в реальности.
Глава 1
1917 год
Вечернее солнце клонилось к закату, озаряя верхушки деревьев Птицы-горы розовым светом. Птица-гора высокая, густо поросшая зеленью, в длину уходящая далеко за пределы горизонта. Похожа она на батыра, прилегшего на привал и укрывшегося зеленой конской попоной. Едешь, бывало, из столицы губернии и вот она - статно выплывает вдали. И сердце радостно подпрыгивает - скоро дом.
Лето подходило к концу, дни становились короче, а ночи холоднее.
Алексей еще раз поднял глаза к вершине горы, горестно вздохнул и уселся в телегу.
Он сел на жесткий край, безвольно опустив голову. На его лице, обладающем тонкой, почти женственной красотой — с мягким овалом, точеным прямым носом и пушистыми ресницами, читалась грусть, а сильные руки крепко сжимали поводья.
Сегодня ему захотелось проехать мимо дома Гюльнары. Обычно Алексей старался возвращаться другой дорогой, чтобы случайно не увидеть её. А вот сейчас так защемило в груди, что он едва не задохнулся. Подстегнул кобылу кнутом и тронулся по ухабистому пути.
Вчерашний дождь размыл и без того плохую дорогу. Колеса телеги то и дело тонули в глиняной жиже, и Алексей высоко поднимал ноги, чтобы не забрызгать кожаные сапоги, которые ему подарил отец. Он задумался о том, что неплохо бы свозить дочку в столицу и заказать ей новые пальто и платьица. Чуть не проехал, задумавшись, старый и кособокий дом Гюльнары.
Она снимала с веревки высохшее белье, да так и застыла, увидев его. Её длинные косы трепетал ветер, синий платок, повязанный на голове, удивительно шел к бархатным, с поволокой, глазам. Сейчас в них читалась такая тоска, что Алексей едва не расплакался. Так, молча, они и смотрели друг на друга, пока кобыла не провезла своего хозяина дальше.
Он заехал в ворота, распряг кобылу и насухо вытер её потный круп. Насыпал свежего сена, налил ключевой воды и поспешил в дом, где в окошке радостно сияло лицо дочки.
Лиза выбежала к нему, едва он переступил порог, и, как котёнок, взлетела на руки отца. Алексей ласково потрепал рыжеватые волосы, поцеловал ребенка в пухлую розовую щечку, и прошел вместе со своей щебечущей ношей в комнату.
Татьяна, его супруга, уже суетилась у стола, расставляя тарелки и раскладывая ложки. Мархаба - прислуга, старая тихая женщина, несла лапшу в красивой пиале, от которой исходил густой, сытный аромат.
- Садись, Алеша, ужинать будем, - улыбнулась жена и придвинула мужу стул.
Супруга его была высокой, сухопарой женщиной, с крупными, как у кобылы, зубами, редкими светлыми волосами. Хозяйкой и управительницей она была хорошей, с работниками обходилась строго, но справедливо. Мужу всегда старалась угодить, улыбалась и не скандалила, словом, получила хорошее воспитание в доме отца-купца. Алексей невольно сравнил её с Гюльнарой, своенравной, как необъезженная лошадь. Усмехнулся в усы и принялся за суп.
- Как день прошел? – поинтересовалась Татьяна, наливая в пиалу каймак.
- Нормально, - быстро ответил Алексей и почувствовал, как горячий бульон обжёг рот.
- Что на горе? Валят лес?
Алексей прожевал кусок жирной, парной говядины и лишь потом ответил:
- Одну делянку освоили уже.
Татьяна присела напротив и задумчиво посмотрела в окно, где в сумерках едва виднелась Птица-гора.
- Вот и что противились? Новый лес вырастет. Нет, заладили: «священная гора, священная гора». Что будет с горой-то, гору-то никто не трогает, - она вздохнула и отхлебнула чай.
Татьяна так захлюпала тонкими губами, что Алексей поморщился. Этот её привычный звук очень раздражал.
Вспомнил вдруг ту старуху, что пришла к их дому после того, как похоронили особо рьяных защитников леса Птицы-горы.
Старуха встала у ворот и громко, на чисто русском языке, прокричала:
- Будь ты проклят, Алексей! И ты, и род твой до седьмого колена. За сына моего, отвечать вам!
Потом ещё долго кричала по-башкирски, но хозяин дома не понимал эту речь, а Мархаба отказалась пересказать.
- Слова там темные, жуткие, ни к чему тебе, хозяин, знать их, - а сама ушла наверх, и слышал долго Алексей её всхлипывания.
На следующее утро Татьяна побежала в церковь, веря, что сорокоусты за здравие спасут её семью от старухиных проклятий.
Он отбросил ложку, и та громко стукнулась о деревянный стол. Прозрачные жирные брызги растеклись некрасивым пятном на белоснежной скатерти. Алексей взглянул на сидевшую напротив него жену, глаза налились кровью.
- Что ты в этом понимаешь? – закричал он.
Татьяна изумленно застыла с зажатой в руке баранкой.
Мархаба быстро схватила за руку испуганную Лизу и поволокла девочку к детской.
Алексей поднялся со стула, едва не опрокинув его. Он навис над женой грозной тучей.
- Тебя кроме твоих нарядов, вот этих всяких пирожков да кулебяк вообще что-нибудь занимает?
Алексей кричал прямо в её лицо, видя, как капли слюны брызгают на застывшее в испуге лицо.
- Знаешь ты местные легенды про эти горы? – не унимался мужчина, - Всю жизнь здесь живешь, родилась здесь и выросла! Ладно я, переехал сюда уже парнем, но ты-то, ты!
Он поднес указательный палец к самому носу жены. Отметил про себя, как скривились её тонкие губы, как исказилось в ожидании слёз и без того некрасивое лицо, но не почувствовал ни стыда ни жалости.
- Это их земля, их! Их горы, их лес! Многие сотни лет! И не тебе судить!
Он резко развернулся и направился к выходу. Ярость билась в висках тяжелым, глухим молотом, затапливая сознание удушливой волной. Алексей так сильно сжал кулаки, что побелели костяшки.
Голос, полный отчаяния, заставил его замереть на месте.
- Башкирку свою защищаешь? Думаешь, не знаю я, как вы с ней миловались? Так и уходи к ней!
Он обернулся и взглянул на жену. Глаза её сузились до злых щелок и покраснели. Крылья носа судорожно раздувались, а кожа вокруг рта и на подбородке мелко дрожала от напряжения, скулы натянулись так сильно, что, кажется, будто маска черепа проступает наружу.
Алексей молча вышел на крыльцо, присел на прогретые солнцем доски и принялся дрожащими руками скручивать самокрутку. Посидел какое-то время. С каждой новой затяжкой ярость медленно отступала. Он и сам не понимал, почему вдруг так разозлился. Никогда раньше Алексей так не кричал на жену. Может, его скрытая от него самого тоска по Гюльнаре вдруг проснулась, увидев её сегодня.
Дверь за его спиной тихонько скрипнула.
- Хозяин, уйду я от вас, - горько, едва слышно, произнесла Мархаба.
Алексей обернулся к старушке. Роста она была невысокого, зато в ширину очень удалась. Платок на голове полностью скрывал её седые волосы. Глубокие, выжженные солнцем морщины изрезали смуглое лицо, но глаза под тяжелыми, чуть припухшими веками оставались острыми, пронзительными и темными, как горное озеро. Она комкала руками, покрытыми старческими пятнами, белое кухонное полотенце.
- Наши меня со свету сживают, шепчутся. В глаза говорят, что я палачам служу. Не могу я так, хозяин. Знаю, вины твоей нет, но народ решил по-своему. Стара я уже, спокойно хочу дни свои дожить. Лиза растет, другую няньку найдете быстро.
Помолчали. Алексей отбросил щелчком пальцев докуренную самокрутку, проследил, как мягко она упала на землю, и проговорил:
- Спасибо тебе, Мархаба. Спасибо за все.
******
Гюльнару Алексей увидел летом четырнадцатого года. Юноши и девушки собирались теплыми летними вечерами на берегу реки, плясали и пели под гармонь, а потом, затемно, расходились парочками по тёмным улочкам.
Его здесь знали и относились с уважением - как же, сын самого крупного лесопромышленника в городе. Девушки застенчиво заглядывали в лицо, смущённо улыбались, парни стремились раньше других пожать руку.
Она кружилась в центре круга, длинные косы полоскались на ветру, глаза, словно звёзды, сияли в лунном свете. Её статная грудь, туго обтянутая тонкой, простенькой кофтой, весело подпрыгивала в такт музыке. Длинная цветастая юбка колоколом поднималась к коленкам, обнажая кипельно белые подштанники.
- Кто она? – выдохнув едкий дым цигарки, Алексей обратился к Мирону, стоявшему рядом.
Тот проследил за взглядом Алексея, и нехотя ответил:
- Гюльнара, сиротка. Дед мулла был, помер. Мала ещё, шестнадцать годков едва стукнуло. Не будет с тобой гулять, - утверждающе ответил Мирон.
- Это мы поглядим, - сплюнул Алексей и вошел в круг танцующей молодёжи.
Девки, словно осы, окружили его, подставляя свои потные, взмыленные тела, он же пытался пробиться к Гюльнаре, расталкивая толпу острыми локтями.
Едва оказавшись перед ней, застыл в нерешительности. Девушка же, бросив на него чёрными, как уголь, глазами, быстрый взгляд, на миг остановилась и спустя мгновение продолжила отплясывать.
Уже ночью, когда усталый гармонист свернул меха гармони, опрокинул стакан самогона и убрался восвояси, Алексей кинулся в след уходящей в одиночестве Гюльнары.
Заслышав шаги, она быстро развернулась и настороженно замерла, словно испуганная лань.
- Можно тебя проводить? – тихо сказал Алексей, невольно выпрямляя спину, и нервно поправляя рукой новый картуз.
- Ну, проводи, - с вызовом ответила девушка, - если не боишься.
- Чегой-то я бояться-то должен, - рассмеялся парень.
- Наша сторона неспокойная, плохих парней много, - вздохнула Гюльнара.
- Ничего, как раз давно кулаками не махал, - пошутил Алексей.
От реки уже веяло холодом, и девушка зябко поежилась. Полная, кроваво-красная луна освещала вершину Птицы-горы, словно расплескивая чашу вина по макушкам деревьев.
- Знаешь ли ты легенды о наших горах?- спросила девушка. Голос её, бархатистый и звонкий, мелкими колокольчиками растекался по ночному воздуху.
-Нет, - ответил парень, и укрыл её плечи своим пиджаком.
Девушка начала свой рассказ, и Алексей, как завороженный, слушал, и словно переносился в то далёкое время…
«Когда-то в этих краях жил ногайский шах. Был он, как все богачи, жадный и злой, и была у него дочка, назовем ее Гульчира. Она, не в пример отцу, была красивой и доброй сердцем. По соседству в юрте жила бедная женщина с сыном, назовем его Ишбулды. Вот и подружились на беду Ишбулды с Гульчирой.
Когда девушка подросла, стали во дворец её отца богатые женихи из разных земель приезжать. Кого там только не было и какой только калым не сулили они шаху! А отцу красавицы все было мало, и он прогонял их. Пришел сватать Гульчиру и Ишбулды, ее любимый.
- Что ты можешь принести, какой калым за невесту дашь мне? - со злым смехом спросил его ногайский шах.
- Свою любовь и только любовь, - ответил юноша.
Вдоволь насмеявшись, шах прогнал его со двора, крикнув вдогонку:
- Вот если принесешь мне за калым живое сердце твоей матери, то, так и быть, отдам тебе в жены свою дочь! В большой печали вернулся Ишбулды в свою юрту.
- Мама, сказал он, - шах требует калым за Гульчиру.
- А что мы можем ему дать? - ответила мать, - разве что эту дырявую юрту.
- Мама, - с дрожью произнес сын. - Шах требует, чтобы я принес твое живое сердце, тогда он отдаст мне Гульчиру в жены.
Мать, недолго думая, взяла нож, ударила себя в грудь, вынула большое, горячее сердце и, протянув его сыну, сказала лишь два слова:
- Торопись, сынок! - и умерла.
А сердце еще было живо. Ишбулды, взяв его в обе ладони, бросился бежать ко дворцу шаха. Все это видел Урал-батыр - главный дух здешних мест. Не стерпел он такой несправедливости и бросил на дорогу, по которой бежал юноша, небольшой камень. Юноша упал, уронив на дорогу сердце матери. Задыхаясь в дорожной пыли, сердце прошептало: «Не ушибся ли, сынок?» - И окаменело, превратившись в гору – Сердце-гору.
Сын, увидев перед собой большое окаменевшее сердце матери, словно очнулся от наваждения. Он вдруг понял, что на свете существует Любовь, которая гораздо больше и благороднее, чем его любовь к девушке, - любовь матери к сыну. Он упал на землю и стал молить Урал-батыра, чтобы он покарал его за содеянное. Взмахнул Урал-батыр рукой, и тело, распластанное на земле, обернулось большой Царь-Горой.
Все это, оказывается, видел и злой ногайский шах. Он сидел на балконе своего дворца и насмехался. В третий раз взмахнул рукой Урал-батыр, и дворец вместе с шахом и его богатствами превратились в третью гору – Крепость-гору... Люди слышали, будто Урал-батыр крикнул: «Эти богатства шаха достанутся только тем, кто будет по-настоящему бороться за свое счастье и победит...»
-Никогда не слышал эту легенду, - едва девушка закончила рассказ, проговорил Алексей.
- Как же ты, живя здесь, не знаешь их? – удивилась Гюльнара.
- Мы переехали сюда, когда мне уже лет двенадцать было.
- Вот оно что. А это мой дом, - она махнула рукой в сторону спрятанного в ночи маленького домика, скинула с плеч пиджак и умчалась, не попрощавшись. Только мелькнула её цветастая юбка.
******
Лето 2020 года
- Ты понимаешь, что мы можем всё потерять к чёртовой матери? – орал в трубку акционер.
Виктор Михайлович положил телефон на стол, и провёл рукой по глазам. Как же он устал.
- Ты чем там вообще занимаешься? Ни хрена не шевелишься.
Услышав эти слова, Виктор Михайлович едва не поперхнулся. А кто всю ночь разгонял этих защитников горы, чьи ребята сутками не спят, выполняя его приказы?
Он выключил в компьютере звук, нажал кнопку воспроизведения и уткнулся в экран, где ночью, на горе, шла настоящая драка.
Его красивое лицо на миг застыло и пришлось вновь включить паузу. Что ещё там кричал акционер, он уже не слышал.
«Она? Что она там делает?». Мужчина увеличил изображение и его густые брови взметнулись вверх. Нет, точно она. Дерётся, как мужик. Взгляд бесстрашный, озлобленный. И все равно прекрасна. Как всегда.
Виктор Михайлович дождался, пока его собеседник проорётся, вежливо попрощался и набрал своего заместителя по безопасности.
- Игорь, включи видео на тридцать второй минуте. Включил? Что с этой женщиной, не покалечили?
Услышав в ответ: «она сама любого покалечит», он облегчённо рассмеялся.
А вечером, когда водитель мчал его домой, он увидел её. Не в резиновых сапогах и спецодежде, как на видео, а в легком, струящемся платье. На тонких, высоких каблучках, она переходила дорогу, гордо вскинув голову. Мазнула взглядом по номеру внедорожника и уставилась прямо на него. Замерла на секунду. Столько тоски было в этих глазах, что сердце защемило.
Водитель тоже ждал, пока они наглядятся друг на друга. Он хорошо её помнил, хотя прошло уже шесть лет с того момента, когда он в последний раз подвозил девушку домой. Много времени миновало, а будто было вчера…
Виктор Михайлович всё ещё тосковал по ней. Видел во сне. После их расставания погряз в ворохе женщин, длинных ног и упругих грудей, но успокоения так и не нашёл.
И как случилось так, что они сейчас по разные стороны баррикад? Ведь, если бы она была его женой, такого бы не случилось. Его Диана…Он всегда хотел видеть её своей женой. Но место было уже занято…
Отпустив водителя, он тяжело прошёл в сторону бассейна, и, сняв одежду, нырнул, пытаясь смыть с себя сегодняшний день. Потом, выбравшись из воды, насухо вытерев разгорячённое быстрым плаванием тело, взял телефон и набрал цифры, которые помнил наизусть.
Она ответила не сразу. Виктор Михайлович так и видел, как девушка смотрит на экран телефона, и не знает, что делать.
- Не ходи ночью на гору. Там будет горячо, я прошу тебя,- сиплым голосом сказал он.
-Ты не имеешь никакого права мне указывать,- она рассмеялась своим низким, грудным смехом.
- Считай, что это совет, - зло ответил он, ругая себя за этот звонок. Мужчина уже видел жену, которая спешила к нему со стаканом сока на подносе.
Сейчас она раздражала его как никогда - её правильное питание, что навязывалось жаждущему жирного мяса нутру; утянутое модным хирургом лицо, не естественно белые фарфоровые зубы.
- Ты же знаешь, я не прислушиваюсь к чужим советам.
-Я стал тебе чужим? – тихо спросил он.
- Шесть лет назад, - девушка снова рассмеялась.
Виктор Михайлович увидел, как жена ставит на столик стакан и сказал:
- Я не могу больше говорить. …
Он не успел окончить фразу, как на том конце провода ответили:
- Ничего не меняется, - и в трубку полились гудки отбоя.
Мужчина не видел, как девушка, с которой он только что говорил, медленно сползла по стене кухни и глухо зарыдала.
- Что с горой? – изображая интерес, спросила жена.
-То!- выкрикнул он и её ресницы зашевелились, как маленькие змейки.
- Убери от меня свой гребаный фреш! – Виктор с силой кинул стакан в кафельный пол и снова заорал:
- Водки я хочу, водки! И сало с картошкой и соленым огурцом! Метнулась быстро, приготовила!
Мужчина видел, как капли его слюны брызгают в покрасневшее лицо жены, и отвернулся, сдерживая рвавшуюся лаву ярости.
Затем, уже успокоившись, набрал номер своего заместителя и сухо распорядился:
- Женщин ночью на горе не трогать и в полицию не сдавать.
Глава 2
1917 год
Ночь стояла тёмная, глухая. Кое-где слышался лай собак да уханье сов.
Дом давно спал. Лишь дрожащий огонёк ночной свечки освещал задремавшую в кресле у детской кроватки старушку.
Лёгкое царапанье по оконному стеклу заставило её вынырнуть из дрёмы. Старушка поднялась, взяла в руки подсвечник и тихо, стараясь не скрипеть половицами, подошла к окну. Медленно отворила створку.
- Выйди, - услышала она женский шёпот.
Старушка вышла в прохладу ночи, успев укутать плечи шалью.
- Чего тебе?
Она по голосу узнала Бибинур – ту женщину, что приходила с проклятьями к дому Алексея. Старушка невольно содрогнулась, вспомнив те слова, полные дикой боли и ярости.
Бибинур сунула в её руки какой-то сверток. Старушка прищурилась, пытаясь в полной темноте разглядеть его. Тяжесть монет, завернутых в ткань, на мгновение вогнали её в ступор.
- Что это? – удивленно прошептала она.
- Принеси мне рубаху Алексея, нестиранную.
Мархаба выпрямилась, как от удара плетью, с силой вжала сверток в ладони просительницы.
- С ума сошла? Сыхыра собралась? Не бери грех на душу!
Старушка услышала свой собственный свистящий шёпот.
Бибинур тихо, зло рассмеялась.
- Грех на душу твой хозяин взял. А я его изведу. Не ты поможешь, так кто-нибудь другой.
Они стояли близко, лицом к лицу. В густой, потяжелевшей вдруг темноте, Мархаба отчетливо увидела, каким яростным огнем горят глаза говорившей.
- Не виноват он, - устало прошептала старушка, - то отец его.
- Так вот я и погляжу, как папенька сыночка своего в могилу опустит.
Вдруг послышался детский плач. Мархаба резко развернулась и кинулась к дому.
Следующий день выдался жарким. Старушка всю ночь не сомкнула глаз. Лишь с первыми петухами сон накрыл ее, но спустя уже короткое время она почувствовал тепло детских ладошек на своём лице.
Мархаба выкатила во двор коляску с сидевшей в ней Лизой. Коляска была очень красивая. Она напоминала миниатюрную карету. Корзина, вырезанная из благородного дуба, качалась на высоких, тонких рессорах из вороненой стали. Снаружи кузов покрывала белоснежная эмаль, расписанная тонкими золотыми вензелями и миниатюрными бутонами роз. Колеса с изящными деревянными спицами были обуты в легкие резиновые обручи для бесшумного хода.
Они едва устроились в тени яблони, как старушка заметила какое-то движение у забора. Она резко повернула голову и увидела, как полная, молодая женщина что-то прячет в вырезе домотканого платья. Другой силуэт, тоже женский, отлепился от забора с другой стороны и быстрым шагом удалялся.
Внезапная догадка, словно искра, взорвала голову.
Мархаба стремительно поднялась и кинулась в след идущей к хлеву девке.
- Авдотья! – крикнула она.
Девка остановилась и обернулась. Белесое, круглое лицо, толстая русая коса. Наиграно поклонилась.
- Что у тебя там?
Мархаба схватила женщину за локоть и устремила взгляд к большой груди, с заметными ручейками пота, скользившими к ложбинке.
Девка удивленно приподняла свои белесые брови и весело проговорила:
- Титьки!
- Дура!
Старушка едва сдержалась, чтобы не отхлестать девку по румяным щекам.
- Что ты отдала Бибинур?
- Какой Бибинур? То Марьяна была, крёстная моя. В церкву звала к обедне. Вот те крест.
И, выпучив глаза, перекрестилась.
Едва сумерки накрыли город, старушка вышла за ворота, и направилась вниз по улице. Она остановилась у маленького, кособокого домишки, и перевела дух. Тихо подкралась к светящемуся тусклым светом окошку. Прильнула к пыльному стеклу, пытаясь рассмотреть, что происходит внутри.
В полумраке женщина, одетая в темную, длинную рубашку, сидя на грубом деревянном полу, раскладывала перед собой светлую ткань. Быстрым движением схватила пучок трав, лежавших рядом, и подожгла от лучины. Что-то зашептала, водя над тканью травами. И вот уже чёрная нить обвивает лежавшую перед ней рубашку.
Старушка отпрянула от окна, прислонилась спиной к холодной стене домишка, и жгучие слёзы заструились, оставляя борозды на сухой морщинистой коже лица.
*****
Лето 2020 года
В первую ночь на горе ночевали большей частью женщины. Из мужчин были только дядя Гоша - немолодой, но волевой и очень храбрый, да ещё парень по имени Олег - студент и активист народного экологического движения. Основные защитники отправились спать по домам - завтра предстоял сложный день, должна была прийти заводская техника и начать рыть гору. Требовалась мужская сила, чтобы этому помешать.
Мирно поужинали и пили чай, сидя вокруг костра и подпевая игравшему на гитаре Олегу.
Лицо его, в отсветах костра, напоминало лицо Трубадура из старого советского мультфильма. Голос, глубокий и ровный, окутывал слушающих пение, будто лёгким покрывалом.
Диана подумала, что могла бы вечно слушать его песни и сидеть вот так у костра длинными ночами. Внезапный страх обручем обвил шею, и сердце тревожно забилось, как птица в клетке. Она замерла, прислушиваясь. Какие-то шорохи, треск ломающихся сучьев. Девушка подняла вверх руку, и песня тотчас оборвалась. Во внезапно наступившей тишине отчётливо были слышны приближающиеся шаги. Посетители, не скрываясь, шли прямо к лагерю.
В темноте возникли спортивные фигуры - много, в тёмных одеждах и с масками на лицах. Диана нащупала в кармане газовый баллончик, поспешно вытащила его, успев прошептать поднявшейся из-за стола Зульфие:
- Беги в лес, звони и пиши нашим.
Незваные гости рассредоточились, будто не замечая поднявшихся от костра людей. Принялись громить палатки, перевернули котелок с остатками супа прямо в костёр. Тот зашипел и растёкся густым едким дымом. Диана слышала треск рвущейся ткани палаток, которые защитники горы собирали с неравнодушных людей, и почему-то именно этот звук, оголил нервы до предела. Словно пелена легла на глаза, растворяя всё вокруг, кроме этого сухого, варварского треска.