- -
- 100%
- +
В школе Диана дралась. Маленькая, с острыми кулачками, они кидалась в бой, заметив малейшую несправедливость. Ей было неважно, старшеклассник ли обижает младшего по возрасту, или девчонки толпой набрасывались на одну девочку. В школе Диану побаивались. Несмотря на хрупкий внешний вид, била она больно, чётко поставленными ударами. Спасибо соседу Айрату, научившему немногим, но основным ударам. Сосед, вернувшийся из Афганистана, частенько захаживал к ним с мамой домой, когда его головные боли настолько накрывали парня, что он едва мог дышать и бессильно катался по полу, хрипя. Дианина мама давала ему специальные отвары, что-то шептала, водя рукой над его рано поседевшей головой, и боль отступала. В благодарность Айрат учил девочку приёмам самообороны, приговаривая, что каждый должен уметь себя защищать.
Она бросилась на одного из мужчин в едином порыве гнева, но он молниеносно перехватил её запястья, заломив руки за спину. Не растерявшись, Диана с силой оттолкнулась ногами от земли, взмыла вверх и вскинула голову, нанеся сокрушительный удар затылком ему в лицо.
Тот, застонав от боли, снял маску. Девушка узнала в нём одного из сотрудников службы безопасности завода и резко отскочила в сторону:
- Ах, ты сука, - прошипел мужчина, - ты мне нос сломала, - и медленно пошёл на девушку.
Дядя Гоша схватил топор, валявшийся у костра, и загородил собой Диану:
- Только тронь, паскуда, - закричал он.
И тут их поляну осветил свет многих фар.
- Наши едут! - закричала Зульфия.
Гости повернулись и застыли в недоумении.
- Уходим, - скомандовал один из них, по всей видимости, главный.
И они исчезли в темноте ночи также быстро, как и появились.
- Вот ведь твари, - сплюнул сквозь зубы дядя Гоша и пошел навстречу подъезжавшим автомобилям.
******
Виктор Михайлович не сразу понял, что влюбился. Всё начиналось, как обычно, со всеми другими женщинами. Редкие встречи, короткие разговоры и секс. Потом молча одевались, поодаль, словно стесняясь друг друга. Поцелуй на прощание и слова: «я позвоню».
После ему стало интересно с ней говорить. Она разбиралась во многих вещах, которые он не мог обсуждать со своей женой. В политике, акциях, даже в производственных процессах. Виктору Михайловичу было весело с ней, она так заливисто смеялась его не очень смешным шуткам, что он невольно старался запомнить этот её серебристый смех, словно понимая, что не всегда будет слышать его. Мужчина снял небольшую, но очень уютную студию для их редких встреч. Он любовался Дианой по утрам, когда она ходила босая и растрёпанная, в длинной белой футболке, не скрывавшей изгибы стройного тела и упругих грудей. Смотрел на длинные, тонкие пальцы, обнимающие кружку с горячим кофе, на завиток волос, заправленный за маленькое ушко, и понимал, что пропал.
Водитель отвозил её домой. Виктор Михайлович никогда не ездил с Дианой в машине. Одно дело – тайные встречи и совсем другое, если кто-то увидит их вместе. Ему не хотелось рисковать своим имиджем, и, чёрт побери, своей привычной семейной жизнью и укладом быта. Он прекрасно понимал, как бы цинично это не звучало, что после неё будет другая, а потом ещё другая. Что же, всех лично до дома провожать. Характер Виктор Михайлович имел прижимистый. Дамам подарки не дарил, только букеты в женский весенний праздник и то, отдавая распоряжение водителю, несколько раз повторял, что не нужно покупать самый дорогой букет. И, несмотря на свою физическую привлекательность, он, оставаясь мальчиком с болезненным эго, предпочитал сомневаться, а действительно ли все эти девушки встречаются с ним исходя из симпатии, или их самолюбию льстило внимание обеспеченного, властного мужчины.
Лишь однажды он поехал вместе с водителем отвезти Диану домой. Виктор Михайлович был пьян и потому бесстрашен. Они быстро доехали до старого дома сталинской постройки. Конечно, дом был не чета московским сталинкам, но тоже выглядел по-советски монолитно. Балкончики с мраморными перилами, высокая арка, большие окна.
- Где твои окна? – весело спросил он.
На дворе стоял май, пышно цвела черёмуха, в воздухе витала радость предстоящего лета.
Диана указала рукой на балкон третьего этажа, и браслеты на её запястье тонко звякнули.
Он обомлел. Даже крепко зажмурился, думая, что спьяну показалось. На балконе стояла настоящая ведьма и дымила трубкой. Её лицо, испещренное сетью глубоких морщин, хранило следы былой красоты, а смуглую кожу эффектно оттенял яркий платок. Она пристально смотрела из-под густых чёрных бровей, будто видела Виктора насквозь. А ведь снаружи он совсем невиден благодаря тонированным стёклам.
- Что это за….,- он чуть было не сказал «ведьма», но вовремя сдержался.
-Это моя мама, - спокойно сказала Диана, и мужчина понял, что она давно уже привыкла к удивлению людей, впервые видевших её мать.
Старухе было лет сто.
- Сколько ей лет?
-Я поздний ребенок, - уклончиво ответила Диана, - и да, я цыганка, но только наполовину. Мой отец был русским и умер уже давно. Я его совсем не помню.
Второй раз он встретил маму Дианы совсем недавно.
Женщина цепко схватила его за плечо, когда Виктор вошел в главное здание завода.
- Ты заплатишь за то, что мою девочку обидел.
Он снова почувствовал её тяжелый взгляд. Одета женщина была, как обычная пенсионерка – серый пиджак, длинная юбка и мягкие туфли. Волосы аккуратно заплетены в косу, которая обручем обвивала голову. Никакой трубки. Сейчас она казалась моложе, чем тогда, тёплым майским вечером.
Виктор Михайлович с силой отцепил её пальцы от себя:
- Во-первых, Ваша девочка сама решила со мной расстаться. Во-вторых, я очень спешу, у меня через десять минут совещание.
Тёмные глаза сузились. Теперь она встала, уперев руки в крутые бедра и зашипела:
- А по чьему приказу Диану уволили? Полы мыть пошла в подъездах. Не ты ли распорядился, чтобы в приличное место её не брали?
- Мне совершенно некогда,- пытаясь пройти мимо, ответил мужчина.
Женщина совсем близко подошла к нему, и Виктор Михайлович почувствовал её мятное дыхание. Ведьма была высокая, почти одного роста с ним.
- Это сейчас ты туз бубновый, весь холёный и лощёный. Совсем скоро другая жизнь тебя ждёт. Друзья отвернутся, жена бросит. Далеко окажешься от своего кабинета и кресла кожаного. Лишь моя Диана руку помощи протянет. Только ты гони её, внуков от тебя мне не нужно.
Ему стало смешно. Страшилки какие-то базарные.
- Вот сами и следите за своей доченькой.
Женщина вздохнула и помрачнела. Злоба в её глазах растаяла:
- Я бы последила, да не будет меня уже на этом свете.
Она развернулась и, гордо подняв голову, пошла прочь.
Виктор Михайлович догнал её и с усмешкой спросил:
- А почему Вам внуков от меня не нужно?
Женщина обернулась и горько улыбнулась:
-Нутро у тебя чёрное. Но это полбеды. Кровь твоя тёмная, плохая.
Войдя в кабинет, едва кивнув секретарше, он заперся в комнате отдыха. Подошёл к зеркалу, взглянул на своё отражение.
Взгляд прямой, внимательный, оценивающий, но не суетливый. Уголки глаз тронуты лучиками мелких морщин от привычки концентрироваться. Аккуратная стрижка с благородной сединой на висках. Волосы выглядят ухоженно без избытка фиксирующих средств. Лицо расслабленное, без зажимов и лишней напряженности. Подтянутая спортивная форма - результат еженедельных тренировок. Костюм сидит идеально, потому что сшит на заказ. Дорогая, тонкой выделки шерсть, без кричащих брендов и логотипов.
«Друзья отвернутся», - подумал он и едва не рассмеялся.
Друзей у него было мало, но дружба их проверена годами и… Да чем только не проверена.
«Жена бросит» - куда она денется. Да и кому она нужна.
Он вошел в кабинет, вызвал по селектору начальника службы охраны и приказал посадить охранника прямо на входе в здание. Чтоб не маячили здесь всякие бабки.
Взглянул на циферблат золотых наручных часов. Через пять минут совещание. Нужно собраться с мыслями.
******
1914 год
На широкой, полноводной реке, прижился небольшой островок, заросший тонкими, корявыми деревьями. Вброд не добраться, только вплавь или на лодке. Именно там облюбовали влюблённые себе уголок – Алексей соорудил шалашик, Гюльнара разложила подушки, набитые гусиными перьями, в красивых, вышитых наперниках.
Приплывали поздним вечером, когда городок уже засыпал. Только кое-где слышны были смешки гуляющих парочек. Устраивались на сене, снимали промокшее белье, долго целовались. После ласк, откинувшись на подушки, молчали, думая каждый о своём.
Река тихо ворчала, шелестя течением, чайки переругивались, деля добычу.
- Помнишь, ты рассказывала мне легенду о Царь-горе. Расскажи про другую гору.
Алексей нежно гладил сухую ладонь Гюльнары. Девушка заправила за ухо прядь волос и начала рассказ.
« Давным-давно жила в этих краях дочь богатого хана - Диафет. Красоты была неземной. Слухи о красавице ходили по всему свету. Говорили, что, увидев девушку, можно было ослепнуть, настолько восхитительна она была. Женихи съезжались ото всюду. Но никто не нравился привередливому хану. Тот не так богат, этот не так смел, другой не так красив. А Диафет тем временем влюбилась в русского воина и задумала бежать с ним. Прознал про это злобный хан и запер дочь в пещере. Вход в пещеру охранялся огромной змеёй. По легенде, Диафет была наделена магической силой и тому, кто спасет её, должны были стать доступны богатства и клады, спрятанные в недрах земли, даровалась неуязвимость в боях.
По преданию, змей стерег Диафет день и ночь, и когда почуял скорый конец, засыпал вход в пещеру. А красавица Диафет до сих пор ждет своего освободителя... Гора, в которой находится пещера, носит название Птицы-горы. Наверное, потому, что красавица похожа на запертую в клетке птицу...»
Закончив рассказ, Гюльнара резко повернулась к юноше:
- А давай сбежим, Алексей, далеко-далеко, туда, где нас никто не найдет.
Она смотрела на него так отчаянно, будто в её руках была вся их будущая жизнь, сжатая в тонких дрожащих пальцах. Её глаза светились безумной, детской верой в то, что любовь сильнее чужих упреков и старых семейных устоев.
А он молчал. Внутри него рушился привычный мир. Он видел её горящий взгляд, но не мог произнести заветное «да». Его губы едва заметно сжались в горькую, виноватую линию, а брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку - не от гнева, а от той невыносимой тяжести, с которой он принимал неизбежное поражение. В его глазах не было ни страха перед родителями, ни даже злости - лишь глухая, оцепенелая боль. Он смотрел на неё не как на соучастницу побега, а как на человека, которому сейчас должен нанести смертельный удар, и этот немой ужас перед её будущими слезами сковывал его по рукам и ногам, не давая найти слова, которые не ранили бы её до крови.
-Куда? Без гроша в кармане? Надо вначале денег накопить, - дрогнувшим голосом произнес Алексей.
Гюльнара замерла. Время будто остановилось, превратившись в густую, липкую тишину.
Тепло надежды в её груди мгновенно сменилось ледяной пустотой. Не проронённые слёзы высохли в глазах так быстро, будто их никогда и не было, оставив лишь жжение. Она не кричала и не плакала; смотрела на него так, будто перед ней был чужой, незнакомый человек.
Гюльнара не стала упрекать. Её голос прозвучал пугающе тихо, лишив его последних оправданий. На её губах появилась горькая, едва заметная усмешка. Девушка посмотрела Алексею прямо в глаза и сказала:
-Значит, мнение твоих родителей тебе дороже нашего будущего. Ты выбрал их, а не меня. Прощай.
Поднялась, схватила цветастую юбку, выбежала и прыгнула в воду. А он ещё долго слушал всплески рассекаемой Гюльнарой воды.
Воскресное утро было солнечным и тёплым. Гюльнара проснулась рано, наспех съела корку хлеба, запила молоком и принялась собираться. Сегодня базарный день.
Девушка надела своё самое нарядное платье - белое, в мелкий синий цветочек, сунула ноги в ичиги, вплела в косы ленты. Подошла к маленькому столику, взглянула в зеркало. Слегка подвела брови чёрным угольком, который всегда лежал рядом с гребнем. Перекинула через плечо связанные веревками валенки и вышла, мягко затворив дверь.
Валять валенки ее научил дед. Труд кропотливый, руки после катки долго приходиться отмывать, а потом втирать гусиный жир, чтобы огрубевшая кожа отмякла.
Валенки у Гюльнары были особенные – она на них вышивала узоры. Даже городские модницы зимой щеголяли в них - зимы Урала холодные, вьюжные, а ноги в тепле держать нужно.
Рисунки никогда не повторялись. То птица с длинным, разноцветным хвостом замрёт на пяточке валенка, распуская хвост, словно веер, по всей высоте, то гроздья заснеженной рябины, как живые, прицепятся к носку, то первая снежинка с резными краями мягко упадет на голень.
Раскупались валенки хорошо, Гюльнара этим трудом и жила. Сейчас, конечно, не время, покупателя вряд ли найдет, да и цель у нее была другая – может, встретит его…
Алексей прогуливался вдоль деревянных столов, на которых торговцы выставили самые разнообразные товары: мёд в берестовых туесках, молодую конину, сыры, молоко, шали. Все продавалась на главной торговой площади города в этот ясный августовский день.
Он шёл неторопливо, без интереса разглядывая прилавки. Голоса торговцев гремели медными трубками, перекрывая скрип телег и ржание лошадей. Он шел, как по музею диковин, где все продаётся и всё имеет свой аромат. Вот горы арбузов, расколотых до розового сахара; вот ряды глиняных горшков, звенящих от щелчка. Старьевщик тянул к нему руку с тусклым серебряным подносом, а цыганка гипнотизировала черным глазом, суля золотое будущее. Для него это был лишь театр, забавное зрелище на час, чужая сказка, в которую он смотрел из ложи своего положения.
-Алеша, привет! – он повернулся на голос, увидев высокую девушку в нарядном платье.
Это была Татьяна, дочь отцовского друга - купца Овчинникова. Они жили на окраине их улицы, дом стоял на небольшой горе и от того казался ещё больше. Красивый, с резными ставнями и даже маленьким балкончиком. Татьяна была единственной дочерью, любимой и балованной. Наряды её отвечали самым последним веянием моды. Характер имела веселый, да женихов не было. Слишком неприметной внешности она была. Встретишь Татьяну, поговоришь, а потом лица и не вспомнишь, словно скатерть белая в памяти всплывёт, зацепиться не за что.
-Доброго дня, Танюша! – Алексей весело помахал ей рукой и зашагал дальше.
-Хороший парень, видный, - вздохнула Татьяна, обращаясь к подруге, маленькой черноглазой пышечке. – Вот бы мне такого мужа.
- А ты папеньке своему скажи, они быстро с его папенькой договорятся, - сплюнув шелуху от семечек, ответила подруга.
Дождь начался резко. В считанные минуты небо затянуло тяжёлыми, свинцовыми тучами, подул резкий ветер и острые, холодные капли накрыли торговую площадь.
Алексей вбежал в открывшуюся недавно фотомастерскую со странным названием «Нур» и застыл в небольшом коридорчике, поглядывая через залитое дождевой водой стекло на площадь. Колокольчик входной двери мелодично чихнул, и в мастерскую впорхнула девушка. С валенками, переброшенными через плечо. Она быстрым движением стряхнула воду с головы и обернулась.
-Замёрзла? – сипло спросил Алексей.
-Немного, - кивнула в ответ Гюльнара, и они так ринулись навстречу друг к другу, словно не виделись вечность.
Он целовал её мокрые щеки, нос, она гладила его кудрявые волосы.
Никто из них не заметил высокую девушку, застывшую у окна, с изумлением глядящую на них. Дождь укутал её всю, платье промокло, облегая силуэт, но та ничего не замечала. Кроме этих двоих.
-Давай сфотографируемся, раз уж мы здесь, - он весело схватил Гюльнару за руку и повел в мастерскую.
- А увидит кто? – ахнула девушка.
- Ну и что. Я никого не боюсь.
Сухой старичок-фотограф пощёлкал языком, завидев их мокрые фигуры, хитро прищурился и пошел настраивать аппарат.
Алексей сел на стул, важно положив ногу на ногу. Девушка встала рядом, устроив руку на его плече. Фотограф спрятался под чёрным покрывалом фотоаппарата и нажал на вспышку.
- Через три дня заберёте, - сказал он в след весело хохочущим молодым людям.
- Эх, юность, юность, - покачал головой и закрыл альбом записи клиентов.
******
Пётр Серафимович Новокрещёнов сидел за столом своей конторы и аккуратно записывал в амбарную книгу расходы предыдущего месяца.
Человек он был крепкий, жилистый, с цепким взглядом глубоко посаженных глаз под густыми, чёрными бровями. Как в нем сочеталась грозная внешность со скрупулезностью домоправителя, оставалось загадкой. Характер он имел суровый, улыбался редко, сына воспитывал в строгости, жену держал в крепких руках. Пётр Серафимович знал – допустишь слабину и все полетит в тар-тартары - дом, хозяйство и главное дело жизни – лесоперерабатывающий завод.
Отец его допустил слабость, пропил по кабакам наследство жены и застрелился, оставив супругу и сына ни с чем. Такой судьбы своей семье Пётр Серафимович не пожелал бы.
Совсем маленьким мальчиком, на руках своей обедневшей матери, отправился Петя из Тамбовской губернии на земли Башкирии. В то время, после отмены крепостного права, началось «великое переселение народов». Слухами земля полнилась, и заманчивые слова звучали о далёких землях Предуралья. Много рассказов было о землях, принадлежащих башкирам. Климат благоприятный, земли много, а какие озёра и реки - красоты необыкновенной. Коренное население владело огромными площадями земли, но вело кочевой образ жизни и земледелием занималось мало. Земля была собственностью башкир. Они имели право на её продажу - со всеми природными богатствами и полезными ископаемыми. Цены на землю были относительно не высоки, ввиду их удалённости от центра.
Вот и Петина мама, наслушавшись рассказов и, оказавшаяся на улице после смерти мужа, с небольшим количеством денег, тронулась в путь. Поселились в деревне Кунакбаево. Деревня располагалась на левом берегу реки, а русские переселенцы стали заселять правый берег реки. Когда их стараниями была построена и освящена церковь в день праздника «Преображения», то и деревню с той поры стали называть Преображеновкой. На Шишкиной горе, которую было видно из их крохотного домика, куда пустила пожить бедную вдову с малым дитём старая башкирка, - росли вековые сосны, величественные и могучие.
Мать быстро взял в услужение местный купец Захряпин. Женщина знала и французский и немецкий языки, что было очень важно для молодого отца маленькой девочки Анны. Уж очень хотел купец в будущем отправить свою любимую дочь в Петербург, на обучение в институт благородных девиц, но судьба распорядилась иначе.
Едва достигнув отрочества, Петя устроился к купцу работником. Очень старался юноша, сильный был и выносливый. Однажды, в пору покоса, пришла на поле кормить работников хозяйская дочь. Толстая русая коса, огромные бездонные синие глаза. Она протянула Петру крынку молока и зарделась. Уже к осени сыграли молодые свадьбу. Отец особо не противился - очень любил дочь и старался исполнять любое её желание. Да и жених из купцов, пусть и обедневших.
Жену Пётр, конечно, любил, любовался ею, когда статная фигурка сновала по дому, желая угодить мужу вкусным ужином или добрым ласковым словом. Не умел красиво говорить мужчина, да и считал, что слова не главное. Из столицы губернии, куда часто ездил по делам Пётр Серафимович, всегда привозил супружнице подарки, и, видя, каким счастьем загораются её небесно-синие глаза, чувствовал, как жар разливается груди.
Из сына готовил себе замену. Надеялся выучить его всем тонкостям ремесла. Да уж больно мягким получился Алёша - безвольный, хлипкий, красавец вот только, в мать пошёл. Но с лица воду не пить, а мужчина должен семью содержать в сытости и достатке.
Дом Петра Серафимовича был очень большой, с огромными надворными постройками. Усадьба располагалась по обоим порядкам улицы. На южном порядке был построен дом с каменным подвалом, деревянный амбар, изба для молодняка - телят, ягнят, поросят и прочей живности. Там же был и птичник. Еще у Петра Серафимовича был построен «каретник», карет, правда, не было, но был хороший рессорный тарантас, отличные выездные сани для зимнего времени. Большой двор был обнесен каменной стеной. Во дворе был выделен загон для овец, коров, лошадей, свиней и конюшня для жеребцов.
На северной стороне улицы были построены хранилища для хлеба, каменный подвал для пшеницы, деревянный - для ржи, овса, проса. На этой же стороне была кузница, где работали наёмные кузнецы.
В глубине усадьбы стояла рига, а у самой речки была построена баня из камня. Всё было сделано добротно. У Петра Серафимовича, одного из немногих, двухэтажный дом был покрыт железной крышей. Крыша покрашена жёлтой краской и блестела под яркими солнечными лучами. Окна и ставни первого кирпичного этажа покрашены белой и голубой краской, а окна второго - деревянного, покрыты в цвет дерева. В доме имелось два выхода - один во двор, а второй через парадное крыльцо - на улицу. Во двор хозяева заезжали через массивные, красиво вырезанные ворота.
- Доброго дня, Пётр Серафимович, - в дверях появилась плешивая голова давнего друга, Михаила.
- И тебе не хворать, Михаил Игнатьевич, - не отрываясь от книги, ответил хозяин.
Гость покряхтел и уселся напротив.
Молча вытащив из кармана рубахи маленький кусок бумаги, протянул Петру Серафимовичу.
Тот нахмурился, взял в руки бумагу. Снимок. Фотография.
- Башкирка она, к тому же нищая, как амбарная крыса. Сирота, - сказал Михаил и принялся забивать самокрутку, - Не то что, моя Татьяна – у неё и приданое и воспитание, всё при ней, - и выжидающе замолчал.
Домой Петр Серафимович приехал в дурном настроении. Сдал кобылу в руки работника Ивана, вошел в залу. Жена радостно защебетала, но, увидев лицо мужа, нахмурилась и замолчала.
- Лёшка где? - хмуро спросил хозяин.
- У себя, - тихо ответила жена, пряча задрожавшие руки.
- Зови.
Пётр Серафимович налил себе стопку самогона, опрокинул, не закусив, скинул картуз и сапоги, сел за стол.
- Звал, батюшка? – осведомился юноша, входя в горницу.
- Сядь, - свирепо рявкнул отец, - Свататься к Овчинниковым завтра поедем. Женим тебя на Татьяне, - исподлобья глядя на сына, сказал Пётр.
Он видел, как округлились глаза парня, как жена, прижав полотенце к губам, осела на скамью.
- И цыц мне тут! - стукнул кулаком по столу хозяин, - Не спорить, я так решил.
Отец говорил веско, будто вколачивал гвозди в крышку гроба. Он перечислял: три каменных лавки на ярмарке, склады у пристани, векселя... А Алексей стоял у изразцовой печи, сжимая в кармане похолодевшие пальцы, и слушал этот монотонный подсчет своего несчастья. Ему казалось, что его только что выставили на торги и пустили с молотка. Алексей видел впереди лишь душные купеческие палаты, запах воска, чужую, навязанную девицу и медленную, сытую смерть для своей души. "Будет исполнено, батюшка", — едва слышно вымолвил он, и это покорное "будет исполнено" прозвучало для него самого как смертный приговор.
****
Суматоха в доме Овчинниковых стояла знатная. Было перевернуто всё вверх дном, во всех уголках и закоулках было вычищено и вымыто. Пол выскоблен косырем до бледно-жёлтого цвета. Печка и голландка побелены белой глиной, керосиновые лампы надраены до блеска, а их стеклянные колбы дочиста очищены от копоти. Столы покрыты новыми скатертями, начищенное столовое серебро сияло. Женская прислуга суетилась на кухне, стремясь успеть приготовить стол к приходу сватов. Наконец, раздался звон колокольчиков и в большой двор въехали сваты. Татьяна была дома. Вместе с подружкой она расположилась в своей комнате. Девушка очень волновалась, теребя вышитый платочек в руках. Однако глаза её сияли счастьем. Сваты расположились за накрытым столом. Каких только яств на нем было - севрюга, стерлядь запечённая целиком, молочный поросёнок, разнообразные сыры, пироги и кулебяки.
После ни к чему не обязывающей беседы от том о сём, Пётр Серафимович сказал: