Аделисы: Искушенные тьмой

Вот ты какой.

Я застыл перед воротами, не смея шагнуть ближе. Девять лет я знал этот дом по голосам, запахам, шагам, по шершавым стенам. А теперь видел — впервые.

Он стал моим вторым пристанищем. Первого меня когда-то лишили.

Мой взгляд жадно впитывал трехэтажное здание из песчаника, поросшее буйным виноградником, что вился от самой крыши — на солнце светлое дерево многощипцовой кровли наливалось медовыми оттенками. Бронзовые трубы сверкали.

«Все обойдется. Расскажу им, как было, они поймут, защитят. Они же меня знают. Мы… мы же семья», — уверял я себя, но открыть калитку не решался.

Сглотнув, я толкнул калитку, и та взвизгнула ржавыми петлями.

Поднявшись на крыльцо, я провел ладонью по двери — облупившийся лак царапнул кожу. Изнутри доносились бубнеж, звяканье посуды, приглушенный смех.

Я медленно отворил дверь и заглянул внутрь. Шагнул из рассветной серости в плотную тьму прихожей. Голоса стихли или мне показалось? Каждое движение сопровождалось скрипом половиц. Я вжался в подвешенную на крюках верхнюю одежду и притаился. Пять секунд, двадцать, тридцать. В легких закололо. Я позволил себе выдох — тихо, в пропахшую пылью ткань.

Пронесло.

Всегда ли я так хорошо видел в темноте? Здесь ни огонечка, — подумал я, разглядывая на кривом пуфике двух плюшевых кроликов в цветных заплатках — это малюток Мелл и Чиары. Не упустил и книг Гилема, вываливающихся из сумки. Он никогда их не ценил. А я ценил. Особенно когда он читал нам вслух, чтобы мы хранили его вылазки в секрете.

Чем дольше я всматривался, тем отчетливее видел неровные швы на игрушках, драные углы страниц, темные пятна от дармоедов на обивке, стенах. Усилия вызвать в душе хоть искру тепла сильнее затягивали узел чего-то темного, влекущего вниз. В воздухе прорезалась гниль, сладковатая, как изо рта больного. Я отшатнулся от курток, как от чего-то грязного. Раньше меня это не заботило, а теперь от запаха выворачивало. Набалдашник трости зацепил подбородок. Я и забыл, что подобрал ее. Поставил артефакт у стены, отступил и сразу вернулся. Взял с собой.

«Все дома», — мельком подметил я, продвигаясь в глубь мимо шести пар обуви.

Значит сейчас семь утра или около того.

Войдя в коридор, украшенный с одной стороны гербариями, с другой — детскими рисунками, я крался к повороту в конце — там была кухня, в которой все уже завтракали. Половину прохода занимал комод, забитый настолько, что верхние полки можно открывать лишь придерживая за углы — иначе перевернется и задавит тебя.

На нем стояли ваза, масляный светильник и портрет молодой женщины в рамке. Госпожи Эльзы. Зигфрид до сих пор по ней скорбит. И мы все скорбим. Рамка была увита засушенной лозой, а по нижней кромке стекла кто-то выложил рядком темные, сморщенные зерна граната — символ вечной любви, предложение руки и сердца. Только пожениться они уже не успели. Если бы она не пошла в тот вечер на нижние улицы...

Пальцы сжали штанины. Дыхание участилось.

Невозможно забыть, как истошно тогда кричал Зигфрид. Кричал про одержимых и про то, что сынка наместника Иксафира не выдали на очищение Аделисам. Ему даже не позволили увидеть тело — так и схоронили пустой гроб. Может, получи он отмщение, не возненавидел бы так сильно дом, которому любимая посвятила жизнь. Может, если одержимый получил снисхождение, то и меня не казнят? Я же не одержим. Нет же? Чтобы там ни думал старик в храме — он просто религиозный фанатик.

Я сбежал из дома после комендантского часа, затемно, и рассчитывал вернуться до подъема. Но опоздал. Теперь высечет. И ничего, пусть. Переживу.

— Идиот ты, Гилем, вот кто. Месяц будешь полы драить! — рявкнул Зигфрид голосом, будто им можно прибить, как кувалдой.

— Да за что, господин Фалькенберг?! Артур сам ушел, я то причем? — возмутился Гил с присущим ему нахальным тоном.

Услышал свое имя — и перестал дышать. В животе потянул тошнотворный голод. Что меня ждет?

Неспешно ступая по застеленным тонким ковром половицам, я добрался до неплотно прикрытой двери в кухню, аккуратно прижался к косяку и всмотрелся в щелочку проема. Хотелось дать себе немного времени спокойно рассмотреть всех, понаблюдать. Легкие сразу наполнил аромат дешевого прогорклого масла, хлеба.

— А чтобы неповадно было самому сбегать, думал я не знаю? — отрезал Зигфрид и усмехнулся, грубо постукивая ножом по доске. — С тебя мелкий гаденыш пример взял.

Его грузная фигура с угольно сальными волосами стояла ко мне спиной. Думал, окажется высоченным, а он — бочонок.

— Господин, не злитесь, — нерешительно влез в разговор усыпанный веснушками парень, то был Далан, он все смотрел в тарелку с кашей и не смел поднять взгляд. — Мы правда со вчерашнего вечера не видели Артура. Пришли с Гилом с занятий и сразу спать. Ну… я сразу… то есть, мы все.

— Кучерявый, ты меня раильскими сказками не заговаривай, — бросил Зигфрид через плечо, щурясь. — Я вашу шайку-братью хорошо знаю, только так покрываете. Вот все и ответите. Этот хотя бы от ночных стражников улизнет, а Артур? За шкирку мне его приволокут, всю душу вытрясут. Позорит меня, уродец. Аллана, ты-то куда глядела?! — Он всплеснул руками, но старая женщина — наша экономка — и не подумала обращать на него внимания. — Все добренькие-добренькие, а чуть что, как падаль на дохлое сбегутся. Нам и так в этом году меньше пожертвований Янтарный храм дал, сам его придушу, если из-за него… — Он резко выдохнул и вогнал нож в подставку с песком. — Все. Чтоб после комендантского часа отсюда ни ногой.

— Несправедливо! — подскочил Гил, уперевшись ладонями в стол.

И зря. Мигом получил от Зигфрида подзатыльник, припечатавший его обратно к стулу.

— Ха! Про справедливость решил заговорить? Нет ее! Нет! А ты, — он ткнул жирным пальцем в лоб Гилу, — будешь голос повышать, еще получишь, ясно? Совсем уже к старшим уважение потеряли. Только и знаете, что слово поперек горла вставлять. Ни жизни не знаете, ни опыта толком не имеете, а замки строите, да вот они же вас и задавят, и где же тогда будет, спрашивается, ваша многоуважаемая Маат? А?

Гил потупил взгляд, сжав кулаки на коленях под столом, и поджал губы. Понимал, не выдержит — хуже будет. И Далан это понимал, потому крепко держал край рубахи друга.

— То-то же.

— Да угомонитесь вы?! — вспыхнула Аллана, стукнув хлебной корзинкой по столу. — С утра пораньше надоели. Гар-гар! Гар-гар! Невозможно с вами.

Она принялась заправлять выбившиеся волосы в зеленую косынку, и ее красные руки от вечной работы в снадобских лавках, так и бросались в глаза. Почти у всех женщин в Талинвере такие: жесткие, шершавые. Ударит — весь день потом будешь с отпечатком ходить. Не того порядка женщина, чтобы спорить с ней, потому Зигфрид со скрипом отодвинул стул и грузно упал, ворча себе под нос. Сдался.

Гилем с давящими веками на глаза таранил взглядом господина Зигфрида, несмотря на попытки Далана что-то шептать ему. А потом вдруг откинулся назад и, сцепив замок на затылке, с широченной улыбкой сказал:

— Да будет вам, госпожа Аллана. Вам без нас скучно было бы. Дал, чего застыл? Ешь скорей, опоздаем. — Он взъерошил ему волосы. Повернулся к девчонкам и щелкнул пару раз перед той, что сонно ковырялась ложкой в каше. — Чиара, первый-первый я второй, база вызывает Чиару. Посмотри на Мелл, она скоро и твою порцию сметет, ты за ней в оба глаза следи, — смеялся Гил.

Темненькая макушка дернулась. Чиара с круглыми глазами, словно сова, уставилась на Гила, а потом на ее щеках выступили ямочки. Она заболтала ножками, как сестра. Мелл ерзала рядом и энергично болтала головой, вслушиваясь в разговор. Обе были бледные-бледные и худенькие.

— Вот вы взъелись на него, господин Зигфрид, а наш Гил голова смышленая. Родись он в благородном доме, точно дипломатом бы стал. Держи еще галету, с собой возьмешь.

Ногти заболели, и только тогда я заметил, с какой силой сжимаю косяк. На дереве остались полумесяцы. Я никогда не мог быть таким же, как Гил. Мой лучший друг. Он самый старший среди нас, ему только восемнадцать, а уже заручился покровительством знатного дома. Ничего, через три года и я таким стану. Наверно.

Пропади Гил, его бы точно искали.

— Разбалуете, госпожа Бальтерваль, сами потом с ними и мучайтесь, — язвительно брякнул Зигфрид.

— Его поискать бы надо… вдруг, что случилось, — робко, с нотками заискивания, чтобы не разгорячить, подал голос Далан.

— Кого? А! Иш как заговорил. — Шмыгая носом, Зигфрид намазывал паштет на кусок хлеба. — Сбежал и ищи его, всем будто делать нечего. Неблагодарный поганец. И где только шляется со своей палочкой. Зачем притащил ее, Гил, бестолочь! Такую еще найти надо, выкрал небось. Отвечай, украл?! — Он резко наклонился через стол.

— Нет! Друг достал за услугу. — Гил поднял ладони.

Зигфрид хмыкнул.

— За услугу, говоришь. Смотри, чтоб из-за этой услуги ко мне не пришли.

Аллана многозначительно кашлянула, и господин недовольно отвернулся.

Парни молча переглянулись между собой.

Надо выйти. Если сделаю вид, что только пришел… может, обойдется.

— Найдется, найдется, куда он денется, — видя, как мальчишки тревожатся, сказала Аллана, — вы главное кушайте хорошо и на занятия ступайте, а господин со всем разберется.

С полминуты Зигфрид супился, стуча пальцем по столу, потом вдруг остановился и выпрямил горбатую спину. Сально улыбнулся одними уголками губ, чем-то ободрившись, и пробурчал:

— Разберусь, поспрашиваю наших, сам поищу. Так и сделаем. А вы нос не суйте, усекли? Все, закрыли тему.

Ложь. Зигфрид лжет! Не будет он меня искать.

Глаза прострелила боль, я зажмурился и отпрянул от косяка.

С чего я это вообще взял?

Понимание возникло из ниоткуда. Но я был уверен. Просто… почувствовал. Столь же отчетливо, сколь видел новыми глазами.

А потом раздался детский визг. Я вскинул голову и перестал дышать, сердце упало куда-то вниз. Дверь в кухню была открыта. Как? Кто ее открыл? Я?.. Из проема на меня вылился весь свет утреннего солнца.

Черт.

Стул с противным скрежетом проскользнул по полу, выпуская Чиару из-за стола. Она бросилась к госпоже Аллане, схватилась крохотными ручками за кружевной фартук и уткнулась в него. Я резко обернулся, ожидая увидеть за спиной… грабителя, демона, одержимого, кого угодно! Но нет. В коридоре никого не было.

Был только я.

Аллана держала в обеих руках тарелки, хлопала белесыми ресницами, а когда наши глаза встретились, она вскрикнула, выронив обе посудины, и прижала ладони ко рту. Тарелки со звоном разлетелись на осколки. Далан, Гил и господин Зигфрид застыли. Только Мелл ничуть не смутилась, продолжала озорно поглядывать на всех, точно ничего и не произошло.

Секунда, еще одна.

— Э-эй, вы чего… это же я, Артур. — Голос предательски дрожал.

Третья. Четвертая.

Зигфрид стрелой вскочил с места и завопил с остервенением:

— Дал, Гил, живо за стражниками! Аллана, уводи мелких наверх! Запрись! — распорядился он, схватил кухонный нож со столешницы и вышел вперед, заслоняя собой остальных.

— Г-господин… постойте… — Я попятился, вытягивая руки перед собой.

«Объясни им! Расскажи все! Скорее, ну же!» — кричал внутренний голос, но язык отказывался слушаться.

— Дрянь, все-то вы не вымрете, всех губите, — цедил Зигфрид, впиваясь взглядом, в котором не было ничего, кроме ненависти.

Аллана грубо схватила Мелл за руку, стащила со стула и, прижав к себе вместе с плачущей Чиарой, словно мать защищающая своих детей, поторопилась прочь. На долю секунды я заметил, как Мелл обернулась и вытянула ко мне хрупкую ручонку. Ее большие голубые глаза округлились, безмолвно спрашивали: «Что случилось?»

Грудь болезненно сжало.

— Этого не может быть, — тихо бормотал Далан. — Он не мог… не мог…

— Заткнись! — рявкнул Зигфрид. Одним рывком, не поворачивая головы, он вытащил парней из-за стола и толкнул их в сторону смежного прохода. — За стражниками, быстро!

Спотыкаясь, Далан вылетел из кухни. Звуки детского плача, криков, грохота, доносились отовсюду. Осели в ушах.

— Глупый паршивец, надо ж было связаться с гнилью! Чего ради, чего?!

«Он мне ни за что не поверит, никто не поверит», — пронеслось в голове, стоило взглянуть на Зигфрида.

Морщины змеились по его лицу, желваки гуляли, а жилы на шее натянулись струнами. Я уже был для него мертв. Я был для него не воспитанником, а монстром. Таким же одержимым, что когда-то убил его любимую.

— Бездна, Артур… ты и правда пошел на сделку… — наконец сказал Гил.

Он один смотрел на меня не с гримасой, а… любопытством? Удивлением?

— Не… — лишь подал я голос и захлебнулся. Не воздухом. Словами. Они будто превратились в тысячи шипов и сдавливали горло.

Трость с глухим стуком упала. Я скрючился в кашле, царапал шею, но пальцы ничего не находили. Проклятый ошейник не снять.

Опять. В храме было то же самое. Теперь здесь.

«Весы мироздания всегда ищут баланс», — вспомнились слова Кассиэля, и пазл сложился.

Глаза видят, дают почувствовать ложь, а взамен — карают за любую попытку соврать самому. Тогда я не знал, что боль можно превозмочь. Не мог сказать, что Гил ошибается. Что я никем не одержим. Не заключал сделок с демоном.

— Только с Богом… Я заключил… сделку, — задыхаясь, я мотал головой. Отступал, пока лопатки не уткнулись в стену.

— Заткнись! — рыкнул Зигфрид и ринулся ко мне, замахиваясь ножом.

Я закрыл голову руками и зажмурился.

Мне конец.

Весь съежился в ожидании удара. Но… его не последовало.

Медленно открыв глаза и все еще глотая воздух, я поднял голову. Гилем вцепился в Зигфрида со спины, еле удерживал его за предплечье. Он спас меня.

— Отпусти, идиот! — завопил Зигфрид.

— Постойте, господин! С чего вы взяли, что он одержим?! Что если у него получилось? Прошел испытание и подчинил себе силу демона!

— Чушь! Мозги все вам запудрили! Все сосуды прокляты! Нельзя их подчинить! Нельзя! — Он указал свободной рукой на меня. — Нашего Артура больше нет. Есть безднова тварь! Такие глаза могут быть только у демона. — Зигфрид сорвал хват.

— Глаза? Что с глазами? — вырвалось у меня.

— Всех вы забираете! Всех губите! Грязные демоны. Сгиньте!

Я оставался неподвижным — просто не мог шевельнуться. Смотрел, как Гил отчаянно сдерживает рывки Зигфрида, тащит назад и беспрерывно умоляет остыть.

Внезапно Зигфрид застыл, разом окаменел и прищурился на Гилема.

— Ты… — Его брови подлетели, смяв лоб в гармошку, и все лицо вытянулось, пораженное мыслью. — Ты с ним заодно, да? А может и сам давно демон? И меня в могилу утянуть хотите, душу мою сожрать! Не позволю! — Выронив нож, он вцепился в горло Гила.

Безумец… он вконец обезумел.

Гилем кряхтел, задыхался, тщетно вырывался из тяжелой хватки. Господин не давал ему и шанса, душил все сильнее.

Он же так убьет Гила… И меня. Нужно что-то делать. Срочно. Хоть что-то! Я судорожно прижал ладони к груди.

А потом замер. На полу мерцал синий огонек в стекле.

Я подхватил трость и с размаху ударил Зигфрида набалдашником по затылку. Он остановился, руки его расцепились. Гилем тут же обмяк, жадно втягивая воздух. На его шее отпечатались яркие багровые следы. Пошатываясь, господин обернулся ко мне, коснулся рукой головы — на ней осталась алая кровь. Чуть постоял с краснющими глазами на выкат, разомкнутыми губами, тупым выражением лица. И наконец упал.

Что-то мокрое тронуло пальцы, я выронил трость и дергано обтер их о себя. Это кровь стекла с набалдашника.

Я перестал слышать все, кроме громыхания сердца в ушах. Пульс расходился по всему телу. Руки дрожали, но разум был чист. Я знал, что должен делать. Должен защитить их от Зигфрида. От себя.

Гил оперся ладонью о стол и еле поднялся. Я в два шага оказался рядом и, схватив его за плечи, затараторил:

— Запомни все, что сейчас скажу. Все! Стражники скоро придут, они помогут. Скажи, что господин пытался убить тебя, он опасен, где я ты не знаешь, сбежал, понял?! — Я встряхнул его, убеждаясь, что Гил в сознании. — Больше ты ничего не знаешь, про трущобы молчи! Повтори!

— Артур… я и правда ничего не понимаю, — захрипел он. — Что случилось? Просто расскажи…

— Нет! — с напором перебил я.

— Так нельзя. — Гил вцепился в мой ворот. — Что с твоими глазами? Почему они… черт, ты же теперь видишь. Ты видишь меня! Они тоже тебя выбрали?

— Что? О чем ты… Нет… неважно. — Я опустил голову. — Просто сделай, как я сказал. Ты ничего не знаешь, я скрылся, на тебя напали, отметины на шее это докажут. Сделай все, чтобы защитить себя и остальных.

— А ты? — спросил он, будто и не слышал всего, что я твердил.

— А я… уйду.

— Издеваешься? — со злостью бросил Гил, поднял меня за грудки. — Что значит уйдешь?!

— Ты знаешь, как все относятся к одержимым! Сначала старик в храме, теперь Зигфрид меня принял за одного, думаешь другие будут иного мнения? Чушь! В городе уже хотели задержать, пока шел к вам. Не могу я остаться, иначе… иначе и вы будете в опасности. Вас будут подозревать!

Его хватка ослабла, руки безвольно упали вдоль тела. Гилем все понимал и знал, что делают с теми, кого заподозрили в одержимости. Им дорога под лезвие Аделисов.

— Ты не можешь… мы же… мы семья, — сказал он, и губы его исказились в подобие улыбки.

Кривой. Скорбной.

Черты в глазах размывались.

— Я смогу именно поэтому. Защити их. — Я крепко обнял его и рванул за порог.

Бежал, не смея оборачиваться, иначе бы дрогнул и все бы испортил. Этот город больше не примет меня, никогда. Им не обязательно следовать той же участи, рушить свои жизни, когда есть шанс на будущее. Пусть оно будет хотя бы у них. Свое я продал за глаза.

Так будет правильно.

Издали доносились топот и голоса стражников.

Трость осталась там. На кухне. У тела Зигфрида. Там же остались моя прошлая жизнь и часть меня. Я бежал с тарабанящим сердцем и молил только об одном: пусть они выживут. Пусть они выживут. Пусть они...

Воздух кончился внезапно — легкие взвыли. Я перешел на шаг, уткнув подбородок в грудь. Мимо текли прохожие в дрянной одежде, заношенной обуви, грязью под ногтями, и каждый их взгляд был как прикосновение мокрой тряпки к загноившейся ране. Я чувствовал кожей — смотрят здесь по-другому. Не так, как на средних улицах. Хуже.

Мужчина в засаленном чепчике, с плешивой бородкой, сидел сбоку дороги и наблюдал за мной исподлобья, как ящерица за мухой. Он лениво крутанул нож, расколол грецкий орех, не сводя с меня глаз.

Я резко отвернулся.

Знает, что я чужой. Поджилками чую.

Но он меня не боится.

Так, может… может, со мной все нормально? Тогда отчего остальные…

Недалеко ржала лошадь, брусчатка шуршала под копытами. Я зажался в поросшем сорняками переулке. Дальше Плющевого квартала никогда не заходил — это граница Среднего района с Нижним. Трущобы для нас — чужой мир. Здесь, внизу, никто не жалует чужаков. Странники, одержимые, знать — все враги для вольников, которых аристократы с Верхнего района скармливают демонам, чтобы отвести тех от себя. Вольники — щит. Только с клыками, которые отрастили, чтобы выжить. Знать презирает их, но боится. И я боюсь.

Что теперь? Они за мной? Или стража ищет кого-то другого? А если за мной… прочь из Талинвера. Сейчас же.

Рука сама собой вытянулась, но привычного стука впереди не прозвучало. Я сжал пустой кулак. Выглянул наружу, пытаясь понять в какую сторону двигаться — безуспешно. Соломенные крыши, заколоченные окна первых этажей, два ряда деревьев и ни единого столба-указателя. Опавшие листья клена мешались со звуками тележных колес, стуком кувшинов с «лечебной глиной» и парфюмерными бальзамами — телеги были загружены ими доверху. Брызги летели на брусчатку от тряски и разносили по улице ароматы мяты, мыльной розы и мака.

Звуки лошадей смолкли. Я прислонился спиной к стене, и шеи коснулся влажный мох. Поднял взгляд — и содрогнулся.

На противоположном доме висела мозаика из осколков зеркал. Я вжался в стену, будто хотел, чтобы заросли поглотили меня и спрятали от того, кого я в ней увидел.

Хотелось отвернуться, сделать вид, будто ничего не произошло и просто уйти. Проигнорировать так же, как игнорировал догадку, осевшую пылью в животе с тех пор, как я вошел в город. Она не переставала тянуть ни на секунду. Все дергала и дергала нерв. Сейчас затихла.

В стеклянных кусочках отражалось с десяток чудовищ. Их желтые, светящиеся глаза следили за мной, руки повторяли мои движения. Я подошел вплотную к всклокоченному, худому существу. Нижняя губа у него дрожала. Он заскреб ногтями по лицу, оставляя красные борозды, зажмурился и принялся тереть веки, будто это могло что-то изменить.

Нет.

Ничего уже не изменится.

Мне не содрать шрам, протянутый поперек глаз. Жутких, уродливых глаз. Радужки окутало пламя — не огненное, а блеклое, болотно-желтое, как свечение гнилушки. Вытянутые зрачки пульсировали в такт сердцу.

Чудовищные глаза.

И это чудовище — я.

— Бред, — пробормотал я, не слыша себя.

Таких не бывает у людей. Я одержим. Теперь демон съест мою душу? Будет мучать меня?

— Что я наделал…

Под ребрами кольнуло — и обожгло нутро. Черт.

Я тут же сбросил на землю накидку, стянул рубаху через голову. Весенний ветер обдул голую кожу, пустил ворох мурашек по ней, и все мышцы разом натянулись. Вдоль груди, на стороне сердца, отчетливо проступал рубец, точь-в-точь как на лице. Я провел по нему подушечками пальцев, неестественно гладкому, розовому, с острыми концами.

Грудь тяжело вздымалась.

— Это сделал Кассиэль. За что? — безжизненно прошептал я.

Уличный шум вдруг отдалился. Стал глухим, ненастоящим. Меня накрыл протяжный невыносимый писк. Я не мог больше там оставаться. Подхватил одежду и бросился вдоль проулка, на ходу надевая вещи. Отталкивался ладонями от стен, когда меня прибивало к одной. Очертания вокруг плыли. Разум отказался воспринимать окружающее, попросту не мог, не улавливал и не распознавал тех, кто попадался на пути. Я сосредоточил все свое естество, стараясь продержаться еще хоть сколько-нибудь, на главном — как можно скорее выбраться из лап улиц.

Я несся, не замечая, как брусчатка сменилась почвой, а песчаные стены — кустами и сучками деревьев. Ветки рвали кожу на щиколотках, хлестали по щекам и шее, оставляли жгучие раны. Я их не чувствовал.

Не от Аделисов я бежал, не от стражи. От правды. И правда эта была внутри.

Нога запнулась об огромные корявые корни, что лезли из земли, как черви в дождливый день, и я упал, покатился кубарем. Открыл глаза, а перед носом — лицо.

Оно застыло с выражением крика. Я закричал.

Оттолкнулся назад и пополз, взрыхляя грязь подошвами, пока не понял — оно не живое.

— Я же бежал в Багряный храм… А оказался на Горе Тысячи Ликов. — Я мотал головой, натыкаясь повсюду на корявые лица в плотном тумане.

Слышал легенды про это место, как и каждый ламарантец, но видеть самому гробницу, сотворенную двенадцатью Святыми Благодетелями… Страшно. Просто страшно.

Лики демонов в деревьях были везде, смотрели в никуда и одновременно — все на меня. Вытянутые, круглые, с искаженными чертами и раскрытыми ртами они перетекали из одного в другое, сливаясь в виноградные грозди.

— Они же не выберутся? — Пальцы сжали землю.

Даже в окаменевшей плоти исполинской горы тлеет ярость низвергнутых сил, рвется наружу через мощные корни и стволы, оставаясь с выражением вечного крика, что никто не услышит.

Гил не был сказочником. Все эти легенды — правда. Кассиэль — правда. Демоны в стволах — правда. В храмах твердят, будто они прокляты. Врут.

Варган, покровитель путников, надеюсь, твой ветер никогда не найдет меня. Не скажет, где упрятаны сосуды с тьмой. Не хочу могущества, испытаний. Я не странник, не герой. Я поверил Богам — и погубил себя.