Аделисы: Искушенные тьмой

Роджер снова закашлялся. Прикрыл рот платком, и на белой ткани расцвело темное пятно. Он накрыл его ладонью и улыбнулся — страшной, восковой улыбкой.

— Ты говорил, имперский запад душит, — тихо сказала я, делая вид, что не видела кровь.

— Пока душит. Вопрос времени, когда я объявлю мат. Кто знает сколько еще Нуарваль будет удерживать титул наместника. Надо действовать. И наш расклад сейчас лучший из возможных. Разве сама Камилла не хочет замуж? Или она тебе что-то говорила?

Я пожевала щеку.

— А должна была?

— Не знаю, ты мне скажи, о чем вы там, девочками, шушукаетесь. — Он прищурился.

— Мы не шушукаемся.

Бездна… не оправдывайся, Элли!

Я хотела отвести взгляд, но не позволяла себе.

— Ясно, — резюмировал дядя. — Наберись терпения. И не сближайся с младшим Альтенбургом. Не разочаровывай меня.

— Мы учимся вместе. Просто видимся.

— Ты меня не слышала?

Просто согласись. Последний раз.

— Слышала. Не буду.

Роджер встал. Старое дерево пола потрескивало под его шагами. Он тяжело опустился в кресло напротив меня, перед шахматным столиком, и уперся локтями в колени.

— Что касается твоего отсутствия на Вечере. Воля твоя. Я позволю эту блажь при одном условии.

— Условии? — Грудная клетка сжалась.

Я потянулась к белой пешке.

— Не разрешал. — Он даже не повысил голоса, но моя рука замерла сама собой.

Роджер смотрел не на меня — на доску. Медленно поднял черного ферзя, взвесил в пальцах и вернул на клетку. Стук дерева о дерево — сухой, как щелчок замка.

— Как бы ты пошла слоном?

— h6.

— Глупо, — без злости, почти лениво сказал он. — Думай еще.

Я перевела взгляд на его лицо. Ничего не прочесть. Только глубокая тень под скулами и легкая складка между бровей.

— e7.

— Теряешь фигуру без боя. — Он откинулся на спинку. Кресло скрипнуло. — Думай.

Тишина заполнила пространство. Я улавливала, как со свистом входит воздух в его легкие. И как скребет мой ноготь по коже подлокотника. Я убрала руку.

— Обязательно слоном?

— Ход.

— f4, — выплюнула я.

— Нет.

Он не объяснял почему. Просто «нет». Как приговор.

— Я не знаю! — вырвался крик; голос сорвался.

Роджер поднял на меня тяжелый взгляд и вдруг ударил ладонью по столу. Я вздрогнула. Фигуры посыпались на пол. Никто из нас не двинулся поднимать их.

— А я знаю, — тихо, почти шепотом, произнес он. — Так почему же ты смеешь идти против моих решений?

Я сцепила руки под столом, пряча дрожь.

Он дал мне все. И теперь это «все» требовало платы.

А я не хочу платить.

Роджер медленно, одну за другой, начал собирать фигуры. Поставил белую пешку на исходную. Затем черную.

— Ты сместил ее, — процедила я, резко наклонилась и подхватила из-под его ладони черную ладью. — Она стояла на другой клетке!

— Докажи, — бросил он.

Мне нечего было ответить.

— Сыграй со мной по-настоящему, — сказал Роджер, не глядя на меня. — Выиграешь — останешься дома. Вот мое условие.

— Но это нечестно. Я никогда тебя не побеждала!

— Элеонор. Чему. Я тебя. Учил?

— Что есть честно, а что бесчестно никого не волнует.

Я мельком глянула на него: он был доволен. Уголки губ дрогнули в улыбке, и меня затошнило от самой себя — я ждала похвалы.

— Именно. Право выбирать содержание этого понятия есть только у победителей. Проигравшие давятся слабостью и подчиняются. Знаешь почему ты не можешь выиграть? — Он качнул белого ферзя и тот покатился по доске. — Ты зацикливаешься на ней. А ход диктует целое. Ходи.

Тени медленно ползли по ковру.

Взяв белую пешку, я задержала ее в ладони.

Маленькая. Без власти, без права на сложный ход. Инструмент в руках короля. Но даже пешка хочет в ферзи.

Я передвинула ее на d4.

Это была игра не на Вечер — на жизнь, уготовленную мне Роджером. Жизнь, от которой я отказалась еще до того, как вошла в кабинет.

***

В ушах стоял грохот — такой, будто рядом разносили мебель в щепки и били стекло. Или… что на этот раз?

Нечто со свистом пронеслось у виска, обдав потоком воздуха.

Я вжалась в пол. Кафель.

Под ладонями крошились сухие лепестки. Стоило их сжать, и они превращались в труху. Запах трав душил — тошнотворный, как в лавке аптекаря.

Совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, кто-то рычал. Нет. Выл, низко, утробно, срывая связки. Голос сочился гневом. И болью. Я не видела лица, только сгусток тьмы в тумане, но этот звук ввинчивался под ребра. Некто крушил все, до чего дотягивался, и с каждым выдохом его агония затягивала просветы тьмой.

Оставалось сидеть и ждать.

Здесь бесполезно идти — тьма не расступалась, сколько ни шагай. Тени мелькали по краю зрения и гасли, оставляя за собой давящую тишину. А потом снова — хрип, тяжелое дыхание, почти мольба. Он не мог выговорить ни слова, я — не могла ответить. Голос отнимало, как всегда в этом месте.

Я рывком поднялась и открыла глаза, будто вынырнула из воды. Обвела взглядом ряды стеллажей, камин, диваны. Библиотека. Напротив, на другом конце широкого подоконника сидела Камилла с книгой на коленях. Она взволнованно на меня смотрела.

В груди колотилось, во рту пересохло. Ногти до боли впивались в краевой бортик — камень холодил кожу. Стоило шелохнуться, и с колен сползла книга — «Кодекс Варгана», путеводитель, который читала перед тем, как провалиться в сон.

— Снова тот кошмар? — Ками наклонилась и смахнула слезу с моей щеки. — Тот же голос?

Я кивнула. Никогда не рассказывала ей всего. Не потому что не доверяла — просто не могла облечь в слова то, что казалось бредом.

Мужчина. Незнакомый голос. Сотни раз одно и то же. Я сама не понимала, сны ли это — слишком ярко ощущалось. Слишком по-настоящему.

— Я не знаю, кто он, — сказала я наконец. — Не знаю, чувствует ли он мое присутствие.

Ками молчала.

— Хочется верить, что это магия артефакта пытается до меня достучаться. Что это отец.

Я выдохнула. Произнесла вслух то, что никогда не произносила.

Тот, кого я никогда не знала. Кого не знает даже Роджер. И даже если это не он... я все равно хочу найти его.

Между бровей Ками залегла тонкая морщинка.

— Ты... — Сестра коснулась моего плеча, но так и не закончила фразу. — Я бы, наверное, с ума сошла, если бы мне хоть что-то снилось.

— Вообще снов не видишь? Ни разу?

Ками покачала головой.

Я поймала в темном окне свое отражение — дрожащее от света канделябра, бледное. Косы совсем распустились.

Уже стемнело.

— Переплети мне их.

— Чего вдруг? Сто лет не просила. — Ками улыбнулась и придвинулась, подмяв под себя платье. — Иди сюда.

Она аккуратно расчесывала волосы пальцами. Я достала из рукава записку, на которой чернилами было тонко выведено:

«Информация будет, когда она переедет к А. Я должен убедиться, что их план в силе, иначе разладить А. и Л. не выйдет. Это ослабит А. с Ш., и Н. согласится. Продолжай уговаривать Н. на союз».

— Ками… — позвала я, смяв бумажку.

— Да?

— Ты от меня ничего не скрываешь? — Я прислушалась к ее дыханию.

Она замерла, а потом глухо рассмеялась и, заплетая косы, сказала:

— А я все гадала, что у тебя на уме. Конечно нет. Это из-за Игнара? Знаю, он тебе не нравится, но я правда хочу за него выйти. Мне не нужны пламенные чувства, глупо лелеять пустые надежды. Я хочу быть полезной. Тем более, есть ради чего. Этот союз даст нам много больше, чем ты можешь себе представить. Других причин нет, — мягко сказала она и развернула меня за плечи. — Готово! Красота.

Будто полезной можно быть только выйдя замуж. Глупо. Но это ее выбор.

Я посмотрела в отражение: два низких пучка, и по две косички из каждого. Моя любимая прическа. Улыбка тронула губы. Я натянула одну из косичек.

— Просто хочу, чтобы ты была счастлива.

«Пора», — подгонял внутренний голос.

— Элли, от тебя это слышать в разы приятнее. Так и скажи, что будешь безумно по мне скучать, — кокетничала она.

— Буду.

Я обвила ее руками и прижала к себе чуть крепче, чем обычно. Может, Ками заметила это и все поняла, а может и нет, но она тоже обняла меня сильнее. Окутывала своим ароматом ванили. Теплым. Сладким.

— Пойду переоденусь к ужину, — сказала я ей, спрыгивая с подоконника. — Ты тоже не засиживайся.

— Ага.

Выходя из библиотеки, я выбросила смятую записку в камин и побежала наверх. Благо, все были заняты приготовлениями к Вечеру.

В своей комнате я быстро стянула одежду. Переоделась в бордовую рубашку и прилегающие кожаные штаны, крепко зашнуровала спереди корсет, закрепила легкую броню на левом плече и натянула сапоги до колена, проверила портупею с кинжалами на ляжках и рапирой на бедре.

Оставался последний штрих.

Я вытащила из-под кровати сумку. Из нее — разбухший по краям дневник.

Роджеру следовало уничтожить его, если хотел до конца делать из Лукреции предательницу. До конца отмахиваться от моих вопросов. К моей удаче, он счел допустимым оставить эту маленькую частичку сестры. Зря.

Пролистав дневник с оборванными страницами, я остановилась на последней записи. Вырвала желтый лист и оставила его поверх дневника на тумбе.

Этого достаточно.

Я вышла через задний двор. В тени сада пробежала к пристройке и завернула в проход между ней и забором.

— Я уж решил, ты передумала, — сказал Рон, увидев меня у калитки.

— Прости, задержалась. Достал? — спросила я и толкнула витые прутья. Петли взвизгнули.

— Отлично, я морозился, пока ты собиралась. Просто восхитительно. — Он бубнил, однако в правой руке уже протягивал короткий черный плащ, в левой — охранную грамоту.

Я взяла бумагу. На миг замерла, разглядывая серебристые переливы печати.

— Рон, ты лучший.

Он отвел взгляд и тронул нос указательным пальцем. Я быстро накинула одежду и спрятала документ в сумке.

— Если из-за этого я стану врагом твоего дяди, я нашлю на тебя порчу.

— Ты не веришь в порчу.

— Зато вполне верю в сэра Роджера. Он живьем меня съест, если узнает.

— Не если, а когда. — Я хлопнула его по плечу. Даже в темноте заметила, как у него округлились глаза. — Ради нашей дружбы, устрой ему несварение.

— Отдай назад грамоту.

— Поздно. — Тихо усмехнувшись, я подалась к нему.

Обняла.

— Для меня это много значит. Я бы не смогла достать грамоту сама.

Под глазами у него залегли тени. Он тут же демонстративно закатил их и ткнул мне ладонью в лоб.

— Запишу это на твой счет. Ты теперь моя должница, Элли. До Поляны Остывших Тел, — протянул Рон гласные, а потом вся веселость улетучилась. — Документ предъявишь на выезде. Лошадь возьмешь сразу за границей. Деньги у тебя есть?

— Есть.

— Хорошо. Главное, помни, у тебя максимум сутки, чтобы как можно дальше уехать от Иксафира. Роджер наверняка разошлет приказ…

— Да поняла я, поняла.

— Иди вдоль Леса Теней, но не заходи в него.

— Рон. — Я остановила его, сжав ткань на предплечье.

Он помолчал, потом положил ладонь мне на макушку.

— Мне надо возвращаться. Я хоть и раильское чадо в семье, но все же мать может что-то заподозрить. Удачи, Элли.

— Береги себя.

— Ты тоже.

Рональд еще смотрел на меня, когда я развернулась и зашагала в противоположную от главной улицы сторону.

Пути назад не было. Не для меня. Впереди ждало нечто новое, то, к чему я была готова. Так же, как когда-то мать.

Пальцы крепко сжали рельефный эфес. Я не считала Лукрецию предательницей. Она не испугалась следовать мечте о свободе.

И я не испугаюсь.

Я тоже хочу свободы. И мир увидит меня.

Последняя запись в дневнике Лукреции

«Роджер приехал сегодня. Без лекаря, без денег и лекарств, о которых я молила его. Я впервые его о чем-то молила. Единственное, что брат мне привез это брезгливое презрение. Как может родная кровь быть столь жестока? «Это не племянница. Это ошибка и единственная милость, которую могу тебе оказать, — исправить ее, если Боги даруют ей жизнь»: бросил он мне напоследок. Лучшему бы я никогда…»

(страница обрывается)

Глава 4 Артур. Задание

Острая боль пронзала ребра и лишь усиливалась по мере скользящих движений.

Гадство, их много.

Я сжал челюсти, запрыгнул на бочки и быстро огляделся: трое слева, двое справа. На моей стороне только узкое пространство переулка, как и всегда, когда загоняю их в подобные места.

Пары ошарашенных глаз наблюдали из окна. Дети. Я прокрутил рукоятку, ища сцепление. Им не следует этого видеть, но лучше поймут, как устроен мир, раньше, чем их сожрут в Нижнем районе бешеные твари.

Разбежавшись, я оттолкнулся и забрался по мятым решеткам выше, ухватился за протянутую между домами веревку для сушки белья. Быстро, четко, без единого лишнего движения. Тысячи повторений вшили это в плоть инстинктом.

Я рванул конец от крепления и дугой полетел вниз сквозь падающую одежду. Мокрые пряди разлетелись от лица. Снижаясь прямо на одержимых, я сходу нанес точный удар коротким мечом в шею первому, по инерции закрутился и вспорол лезвием горло второму, затем — третьему. Веревка лопнула с сухим треском; я рухнул на землю, перекатился и, достав второй меч, снизу вогнал оба клинка под челюсть ближней цели. Кровь брызнула мне в лицо, стекла по кисти. Не давая одержимому осесть, я с чавкающим звуком вырвал правое лезвие и метнул его в последнего. Ровно в лоб.

Грузное тело еще слишком молодого парня мешком упало на твердую землю. Я опустил левую руку, и мертвец соскользнул, а мои мышцы хоть немного расслабились.

Втянув носом запахи железа, мочи и йодистого океана, я смахнул влагу со лба и спокойно направился к одержимому, переступая через других. Они больше не были моей заботой. Очищение — да. Уборка — головная боль местных старост.

Я задержал взгляд на лице убитого, обезображенного безумной гримасой, бледностью и воспаленной сеткой вен. Мое сердце колотилось, как молот в наковальне: от нагрузки, не омерзения. Приподняв его за волосы, я вгляделся в красные, распахнутые глаза, что смотрели куда-то вдаль.

Хоть убей, не вижу того, о чем говорит Сайрус… Глаза, как глаза.

Уж не знаю, спасаем ли мы души и забирают ли их в самом деле вороны Ноктара на суд Маат или давно они сожраны демонами, а это — лишь оставшаяся оболочка, но в одном убежден:

— Сами виноваты, — пробормотал я, отпустив пряди, и перевернул парня на спину.

Тщеславие, наивность и глупость вас загубила, а могли бы… А уже все равно. Продали все человеческое в себе. Теперь пожинайте плоды, может, научите кого…

Я коротко взглянул наверх, и макушки мигом спрятались за шторами. Высвободив меч, я обтер каждый клинок о черные штанины и спрятал их в кожаные ножны на поясе. Схватился за левый бок, вспоминая о еще не зажившей ране, полученной на вчерашних боях.

— Надо повременить с походами на улицу Дымящих Рук, — скрежеща зубами прохрипел я и подтянул маску на переносицу.

«Или уговорить Селин помочь», — тут же подумал я, но укорил себя за это.

— Только, если сама захочет. Я всего лишь спрошу.

Убираясь прочь с захудалого переулка, я вышел из тени в свет, и шум людной площади будто стих на несколько секунд. Всего на несколько — столько нужно, чтобы подчинить рефлекс испуганной воли, сделать незаинтересованный вид. И все же поглядывать из-под полы.

Торговцы продолжили рассчитывать местных за жирную поджаристую рыбу, которую везли через весь город из порта Девяти Ветров, женщины в пряных духах — зазывать купить у них фрукты в полупустых корзинах, им помогали дети с фальшивыми улыбками и острым взглядом, а рыбаки — вяло тащиться домой с удочками и гнилыми от соли сетями. Я шкурой чувствовал липкое отвращение к моей форме, пропитанной кровью, любопытство, страх, редкий проблеск уважения. Они сочились отовсюду, как сквозняк через щели забитых окон на первых этажах. Дома с такими низкими окнами остались только в трущобах.

Пусть.

Смотрите. Бойтесь. Пресмыкайтесь.

В толпе мелькнуло знакомое лицо. Я дернулся в ту сторону. Гил?

Нет. Показалось. Девять лет прошло, а я все равно высматриваю ребят из приюта.

— Все? — робко спросил коренастый мужчина.

Я холодно посмотрел на него сверху-вниз, — не видел его прежде — на блестящий лоб, прорезанный глубокими морщинами, потрепанный жакет и шапку с колосьями. Он не смел поднять взгляд — тогда бы встретился с моим, янтарным, ядовитым, и потому суетливо бегал глазами от маски, которая скрывала половину моего лица, к броши на плаще и своим стесанным носкам. Что старые, что новые старосты: ничего не меняется.

— Раненых доставили в лечебницу? — спросил я, игнорируя вопрос.

— Именно так, господин Аделис, ими уже занимаются. Да выжжет их недуги Святой Адоникс, — помолился он и осекся, сминая край жилетки. Я бы усмехнулся, если бы не ждал следующих слов. — Двоих… двоих сегодня отправят на Поляну Остывших Тел. Мы передадим их семьям и проведем службу…

— Достаточно, — остановил я, сведя брови. — Замените люки. Эти твари лезут из канализации и не остановятся, если не укрепить выходы. Ясно? И так по окраине шастают.

— Ясно.

— Повтори, что я сказал.

Староста возмущенно вскинул квадратную голову, но встретил мой злобный прищур и потупился.

— На меня смотри, — приказал я.

Это его вина. И я хотел, чтобы он ею подавился. Если бы сразу обратились к нам, а не стражникам, которые плевать на вольников хотели, обошлось бы без невинных смертей.

— А… — замешкался он. — Надо заменить люки.

— Именно. — Обойдя старосту, я бросил руку на его плечо и прошипел: — Ты, видно, еще не освоился, так что я любезно подскажу. Орден Солнечного Креста не заправляет этими территориями. Нижний район — наш.

— Вы, Аделисы, думаете вам все позволено! — набрался дерзости мужчина.

— Да. Позволено. — Я сжал пальцы на плече. Костяшки хрустнули. — Потому что мы нужны вам как глоток сточной воды, которую ты будешь хоть из лужи лакать, если прижмет.

Его кадык дернулся. Вдалеке закричала свора чаек.

— Но имперские уже были здесь, я просто подумал…

— Не надо думать, надо впредь делать, как велят. Докладывать о любых подозрениях на одержимых должно нам. Сразу. — Я хлопнул его по спине. — Надеюсь, мы услышали друг друга. Жду отчет о замене.

***

Три тысячи сто пятьдесят шесть.

Идя в кромешной темноте, я различал каждую трещину в камнях, и знакомый запах плесени щекотал нос. В катакомбах пахло старой землей и чем-то сладковатым — кажется, грибами. Я ориентировался по памяти. Один раз пришлось затаиться: в запретном туннеле прорезалось и стихло эхо рыков. Их все больше и они все ближе.

Четыре развилки, две лестницы вниз, три вверх, два поворота — и я добрался до улицы Рифовых Нор, обойдя все завалы.

Четыре тысячи семьсот восемьдесят два.

«Как обычно в пределах пяти», — подумал я, отворяя дверь подвала.

Я поднялся по скрипучей лестнице в главный зал штаба, который находился на восточной окраине Вальтарии, что было чертовски неудобно. Он стоит недалеко от Верхнего района, когда нам постоянно приходится бегать к Нижнему.

В нос ударили запахи кожи, оружейного масла и пота — казалось, они въелись в плиты серых стен.

— Ну у тебя и видок. — Элион поморщился, завидев меня. — Мог бы хоть раз выполнить работу не запачкавшись с ног до головы. Мерзость, от тебя разит! Иди вымойся. — Он демонстративно зажал нос, лежа поперек на зеленом кресле.

— Пошел ты, — огрызнулся я, бросив сдобную булку в Элиона.

Тот поймал ее, заулыбался своей кривой улыбочкой на левую сторону. Элион был без сапог, в одной рубахе, словно и не ходил никуда.

— Ты вообще патрулировал утром? Я тебя не видел.

Он откусил приличный кусок и, активно жестикулируя, заговорил:

— Меня уже воротит от этих демонов! Они отвратительны. Сначала утром, потом вечером… Не хочу…

— Не называй их так.

Я упал на соседний диван и закинул ноги. Усталость мигом налилась свинцовой тяжестью в теле.

Как же, бездна, приятно просто полежать.

Сквозь пыльный витраж в сводчатом потолке струился глубокий приглушенный свет, рисовал на полу размытые тени. На стене висела одна из карт Империи, вся в булавках и пометках. Ничего не меняется.

— Хочешь того или нет, тело без души — кусок мяса. Я говорил и буду говорить — эти твари не заслуживают называться людьми.

— Попробуй повторить свои слова Селин, я позабавлюсь тем, как она открутит тебе голову. Или то, что у тебя вместо нее, — коротко хохотнул я и подтянул маску на переносицу. — Так что лучше выбирай слова, Элион.

Алая макушка тут же повернулась ко мне. Задел.

— Не перевирай. Ты знаешь какого я мнения. Они потеряли это право в ту самую минуту, когда уступили им. Сел не проиграла, и она выигрывает каждый день, — сухо сказал он, растеряв всю игривость в голосе.

— Ты так думаешь или знаешь?

Он закатил глаза.

— Ага. Поэтому она сидит в подвале целыми днями, а ты выполняешь двойную работу.

— Не слышу-у. Я не слышу твои гадости. Не возьмешь! — Элион заткнул уши.

— Плевать. — Я устало вздохнул и прикрыл веки, наслаждаясь драгоценными минутами покоя. — В любом случае, если не будешь выполнять нормативы, на тебя доложат. Не угроза. Просто предупреждаю.

— Кто? Ты доложишь? — В его тоне проскользнула непозволительная дерзость.

Моя бровь изогнулась.

Нахальный мальчишка.

Я уставился на него неподвижным взглядом. Испытывающим. Он почти сразу отвел свой.

То-то же.

— Да-да, — как ни в чем не бывало отмахнулся Элион, — Густав меня живьем съест и до Сайруса не дойдет. Точно! — Он щелкнул пальцами, закинув последний кусок булки в рот. — Сайрус просил тебя зайти к нему. Поторопись, иначе тыковку открутят уже тебе, а не мне, — сказал он и загоготал, довольный своим парированием, сполз поудобнее, устраиваясь дремать на своем любимом месте.

Я протяжно вздохнул и глянул на пропитанный кровью кожаный ремень, несколькими кругами опоясанный вокруг бедер и выше. Зашитый порез кровоточил, пульсируя, и это начинало досаждать. Он не спешил заживать даже с исцеляющим артефактом. Заставив себя встать, я подошел к Элиону и взял его за ворот.

— Марш патрулировать.

— Эй!

Он вцепился в мой железный хват, попытался пнуть носком по челюсти — не всерьез, так, для виду. Я поймал его, он дернулся и обмяк. Понимал: если я могу швыряться булками и гонять его в патруль, значит, еще жив.

«Акробат несчастный», — подумал я, сбрасывая его на пол.

— Ладно-ладно! Понял. — Он потягивался с довольной лыбой, словно рыжий кот, и я гадал, как ему удается оставаться легкомысленным даже спустя два года службы в Аделисах. Будет ли таким через тринадцать лет? Вряд ли.

Элион опять бубнил себе под нос и сетовал — его голос сливался с треском досок. Красный ковер под ногами протерся до основы; когда-то он был ярким. Я свернул к лестнице в арке по левую сторону. Она вела на несколько уровней вниз. Прошел до конца длинного коридора, освещенного желтым, как масло, светом магических камней в настенных канделябрах, и толкнул тугую дверь кабинета — без стука. Петли будто завизжали. Стена густого сигарного дыма ударила в лицо. Я поморщился от едкого запаха — он перебивал даже затхлость подземелья — и вошел.

— Ты здесь скоро скуришься.

— Очень надеюсь, — хрипло усмехнулся Сайрус и положил отчеты на захламленный стол.