Аделисы: Искушенные тьмой

То была не грязь.

Послышалось знакомое чирканье. Наставник закурил и выпустил горький дым, прокручивая сигару между пальцев. На меня он больше не смотрел, но даже сквозь дымку я ощущал его вездесущий, пристальный взгляд. Ему и не надо было поворачиваться — его образ отпечатался в подкорке. Остальные Аделисы не двигались: те, чьих имен я не знал, стояли у развилок и следили, чтобы никто не зашел, только Густав наблюдал исподлобья. Лучше бы никто не смотрел.

Я подобрал мечи, быстро, чтобы не передумать, и двинулся на существо. Он, точно почуяв, вскинул голову, и на секунду его руки отнялись от лица. Стеклянные, налитые глумливым презрением глаза уставились на меня. Насмехались, как над убогой мошкой, когда он продолжал жалобно выть.

Все это время… не плакал… Смеялся.

Изображал из себя человека.

Лезвия выпали. Пальцы разжались сами, а потом я накинулся на одержимого, повалил на землю, обхватил шею и душил до ломоты в суставах. Его зрачки закатились под веки, обнажив белую пелену с лопнувшими сосудами. Он рычал. Или это мои рыки вылетали из горла от остервенения, с которым я давил его под собой. Темные вены расползались на бледном лице. Он бил меня по спине, затылку, драл волосы, впивался в руки и царапал их до крови. Я даже не моргал, не замечал боли, только повторял про себя: умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри…

Чтобы я жил.

Лицо одержимого пошло рябью, черты поплыли, как воск на свече. Я моргнул, пытаясь сфокусироваться. Вонь гнилой крови сменилась запахом пота и сырого камня. Сверху слепил свет. Истошный женский визг «Пощадите!» обратился мужским рыком:

— Артур, хватит! Черт… Да прекратите же!

Ребра пронзила режущая пульсация — отрезвляющая, простая, понятная боль. Я разжал руки. Подо мной, красный и задыхающийся, лежал Элион. Не одержимый.

— Ты чуть… не прикончил меня! — просипел он, откашливаясь и потирая горло. — Ты мне должен две кружки эля за это. Минимум.

Я оглянулся: нас окольцовывали колонны с реями, оружие привычно висело на сферической стене, голубые кристаллы пиками свисали с потолка, излучая мягкое свечение и превращая тренировочный зал в подобие морского дна.

— Ты слишком крикливый для того, кого чуть не прикончили.

Элион, морщась, распластался на спине звездой.

— Да-да, как обычно, сам напросился. — Он помолчал, потом снова посмотрел на меня. — Опять приступы?

— Захват локтя у тебя дерьмовый. Сколько раз показывал: не прижмешь плечо — не заломаешь сустав.

Он усмехнулся, но взгляд остался цепким.

— Уходишь с темы.

— Кончай трепаться и вставай. Спарринг не окончен.

Демонстративно закатив глаза, Элион рывком закинул ноги за голову и, оттолкнувшись руками, приземлился на стопы.

— Ну уж нет. На сегодня я пас.

— Как знаешь, — сказал я.

Не поверил. И пусть. Все равно не его дело.

Подойдя к наполненной бочке, я зачерпнул ледяную воду и умыл лицо. Тремор в пальцах не унимался.

Два дня прошло после возвращения из Леса Ворхов, а я до сих пор не показывался на арене. Зря. Дело дрянь, раз уже дошло до наваждений.

Я наклонился к мечам, приставленным к бочке, и в ребрах прострелило. Сдавил железные края, пережидая спазм. Кинул взгляд на Элиона — он не смотрел. Хорошо.

В подернутой зыбью воде отражались мои глаза.

Что тот ларк имел в виду? Если бы я не сорвался… мог бы выудить из него что-нибудь кроме пустой болтовни.

Нет.

Все мое естество вскричало об опасности. Хотя что мог сделать мне несчастный старик?

Сжав челюсти, я плеснул водой и вышел из зала.

Надо срочно на Дымку. Бои обнуляли то, что копилось внутри. Позволяли мне держать себя под контролем. Сайрус зовет это проклятьем мертвого сердца и верит, что я хочу его снять. Он ошибается. Мне не нужно его снимать. Мне нужно, чтобы оно работало на меня.

Я сжал пальцы в кулак, вспоминая, как ломаются кости под чужой кожей. Сердце в груди толкнулось в ответ — благодарно. Демоническая чернь не отравляла меня. Она была мной. И она хотела жрать. Я знал это так же ясно, как знал, что Кассиэль существует, а если что-то существует — оно может исчезнуть. Умереть. Даже Бог Утешения.

Свою радость я не мог потрогать. Свое счастье. Не могу сейчас нащупать пустоту и злость — но они есть, как есть и Боги. Не плод воспаленных фантазий ларков. Я убедился сам. И я положу жизнь, чтобы добраться до него, чего бы это ни стоило. Мне уже нечего терять.

Я тихо усмехнулся, прокручивая в голове видение моего первого убийства. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

«Адаптируйся или умри» — однажды сказал мне Сайрус.

В ту ночь он нарочно выбрал целью «скрытого» одержимого. Будь это неконтролируемый, слабый демон, было бы слишком просто. Разумные — самые мерзопакостные, и в этом заключалось испытание. Ему нужен был не сам факт очищения. Сайрус хотел именно убийства. Хотел инструмент. И я им стал. Адаптировался. Иначе давно бы сам был предан очищению — Сайрус не позволил шакалам наброситься на меня. Он покровительствует мне как глава Аделисов, против которого никто не смеет раскрывать рта. Ни знать, ни сошки поменьше, пусть и захлебываются недовольством. Я волен бродить где угодно и делать что угодно.

Я свободен.

Пройдя по катакомбам, я вышел на улицу Дымящих Рук, где веселье не угасало даже днем. Вывески лавок, кабаков и борделей пестрили синим, красным и золотым. Разодетые женщины у входов зазывали прохожих, а нескончаемые толпы гуляк, туристов и прочего сброда заполоняли дорогу и тротуары, не давая пройти. Я протискивался среди галдящих мужиков, что обсуждали ставки на бой и торопились так, будто двери вот-вот закроются перед самым носом. Запах кислого пойла въедался в одежду и волосы прохожих. Казалось, сама мостовая впитала его — столько дешевого алкоголя изливалось на нее изо дня в день.

Я свернул со звериной тропы в переулок, обогнул давку и вышел к каменной арене, чьи стены возвышались над землей. Отворил деревянную дверь с ручкой в виде копыта и вошел в просторное помещение, которое предназначалось для участников сражений. Владелец обзывает это место «приемной» — сюда приходят подать заявки на участие и внести плату.

— Уважаемый, — растягивая гласные, заискивал Малгреф — управляющий арены, — давно же ты не захаживал. Я было подумал окочурился где-нибудь, ан нет, живее всех живых.

Он посмеивался, сотрясая складки живота под натянутой рубашкой. Но сквозь узкие щелочки глаз я видел, как его блестящие зрачки оглядывали меня, точно товар на пригодность.

— Когда следующий бой? — сухо спросил я.

— Можешь выйти на следующем. Сегодня хорошо идет, замечательный день. — Он облизнул тонкие пересохшие губы и расплылся в змеиной улыбке. — Пойдешь после нового личика.

— Нового? — Я выгнул бровь. — О чем ты, здесь постоянно снуют заезжие слабаки. Неужели сильный, раз ты так его выделяешь? Орондорец? Они хорошие бойцы. Поставь меня с ним, если выиграет схватку.

Я кинул ему три миля.

— Нет-нет, не сильный — сильная, — сказал он по слогам. — Даже жалко было записывать. Смазливая, честное слово, Гвинеей поцелованная. Ей бы не сюда, а в местечко более подходящее устроиться. — Малгреф визгливо хохотнул. — Изуродуют же. Но кто я такой, чтобы упускать вальдоры? Зрители рекой полились. Падкие ублюдки.

— Женщина, значит, — ответил я с досадой.

— Что ты заладил: женщина, женщина! — Он всплеснул руками. — Гадины все. Ты их пожалеешь, а они тебя — нет. Поди посмотри хотя бы, глядишь — передумаешь. Я на вас знаешь какой куш сорву. Тебе хорошо заплачу, не обижу.

Я метнул в него взгляд, полный отвращения.

«Самый падкий и гадкий ублюдок здесь именно ты», — крутилось на языке.

Прекрасно знает, что я не сражаюсь с женщинами, а все равно смеет предлагать.

— Ладно, чего ты сразу. Не настаиваю. Я так, для осведомленности. — Он стушевался и тут же напыжился, схватился за ремень под брюхом, выпячивая подбородок, якобы гордый павлин.

В приемную зашли еще мужики. Я накинул капюшон и направился к винтовой лестнице, ведущей с цокольного этажа на смотровые зоны. Крепко сжал рукояти мечей на поясе, чтобы пальцы меньше дрожали. Не помогало. В узком проеме гулял сквозняк. С каждым пролетом публика гудела все отчетливее. Я вышел на трибуны, и плотный, заряженный воздух обдал духотой.

Жар разгоряченных тел пробирал даже через одежду. Казалось, зрители сами были не прочь вырваться на поле и вцепиться в противника, против которого поставили сокровенные монеты. Только кишка тонка, а лаять из-за ограждения — милое дело.

Я проталкивался через толпу к первому ряду. Это не составило труда — стоило людям увидеть маску с эмблемой, как они сразу расступились. Передо мной открылся проход почти к самым прутьям, к месту с хорошим обзором. Взглянув на песчаную арену, я вцепился в ограду, чем напугал парня, стоявшего вплотную к ней.

— Сумасшедшая, — вырвалось у меня.

В самом центре стояла Беглянка. Пригнувшись, она ступала по периметру, отрывисто дышала, и, кажется, была ранена — по наплечнику стекала кровь.

— Добивай ее и выпускайте следующих! — выкрикивали скучающие лица.

— Да-да! Выпускайте!

— Зачем только идут на бои позориться. Смотреть больно, — сказал незнакомец передо мной.

— Так не смотри. — Я схватил его за воротник и отпихнул от ограды.

Против девушки выступал здоровяк раза в три больше нее, и будь она хоть вся обвешана артефактами, все равно уступала бы по силе. Только артефакты на арене запрещены, а без них она — труп.

Малгреф больной ублюдок.

Беглянка вдруг остановилась, игнорируя свист зрителей, наклонилась еще ниже, вскинула шпагу к виску и бросилась в атаку. Противник — грузный, неповоротливый. Она же наносила быстрые, мелкие удары, звон которых разносился по рядам, и легко уходила в перекаты, уворачиваясь от тяжелых замахов.

Чего ты добиваешься? Не сможешь ведь бегать вечно.

Я облокотился скрещенными над головой руками о ржавые прутья.

Одно попадание — и конец. Повезет, если отделается сломанными костями. Тоненькая шпага уж точно не могла пробить стальную броню.

Гигантские песочные часы в стене почти закончили отсчет. Значит, громила сейчас ее добьет, иначе после боя прикончат его самого за ничью и потерянные деньги.

Буду ли я вмешиваться? Нет.

Глупая девчонка либо умрет по «неосторожности», либо выживет и умрет в другом месте. Такие всегда наживают себе и окружающим неприятности. Еще там, в лесу, я заметил это — безумие. Оно рвется наружу, словно хищник, изголодавшийся по лакомой дичи. Это видно даже по ее стойке. Только Беглянка не знает, как им управлять, слышит зов яростной энергии, поддается ему и сгорает в хаосе суеты, в дерганых движениях. Все ее тело сковано книжными рамками и заученными выпадами, которые только мешают.

Предрекая исход, я развернулся и зашагал в подтрибунные помещения готовиться к собственному бою. В этот миг арену накрыла волна рева. Зрители разразились криками эйфории, вытягивая руки и оглушительно освистывая.

Я обернулся и не заметил, как поток людей вынес меня обратно к ограждению. Двухметровый мужчина пал на колени перед девчонкой и не мог сдвинуться с места.

Громила вымотал ее — она задыхалась от истощения и едва стояла на ногах, — но, черт возьми, улыбалась. Я точно видел: всего на пару секунд ее лицо исказил оскал довольства, и тут же исчез. Беглянка замерла над противником, свысока наблюдая, как под ним расплывается багряная лужа, что впитывалась в глину с песком. Она окинула публику высокомерным взглядом, пока те бранились, выкрикивая всевозможную дрянь.

Все злились из-за проигранных ставок, но никто не понял главного: победа — не случайность, а ее хитрый план, о котором я догадался только сейчас.

Беглянка все это время делала вид, будто пытается пробить защиту, когда на деле раз за разом прорезала кожу через крохотные щели в броне, медленно подбираясь к сухожилиям. Теперь из щелей сочились раны, а мужик не мог двинуться — она добилась своего.

Не сразу, но я вдруг осознал: пальцы на рукоятках лежали спокойно. Я больше не дрожал.

Глава 7 Элеонора. Фигуры

— Постой-постой! — Малгреф семенил за мной, переваливаясь с боку на бок. — Куда же ты? Вышло недоразумение!

Я резко остановилась. Он едва не врезался в меня брюхом.

— Ты сказал: «Я знаю Кирана Обергина». Слово в слово.

— Так я знаю Кирана! — Он всплеснул руками. — Кирана Оберлина. Торговец с Верхнего рынка, почтенный человек. А ты ищешь Обергина. Ну похожие имена, согласись! С кем не бывает?

Я молча смотрела на него. Капли пота блестели на лысине, стекали по вискам за воротник. В приемной пахло рыбой — он ел, когда я вошла, и теперь рыбья кость прилипла к рукаву.

— Ты с самого начала знал, что не поможешь. Знал и отправил меня в бой.

— Я... — Малгреф осекся под моим взглядом. Потом вздохнул, вся дежурная улыбка сползла с его лица — медленно, как жир со сковороды. — Ладно. Допустим. Но бой-то ты выиграла и деньги получила. В накладе не осталась. Участвуй еще! Мне нужны такие подснежники. Эй! — последнее он выкрикнул, когда я направилась к выходу.

Дверь позади меня грохнула так, что колокольчик слетел с крюка.

Быстро отца я не найду. Если он вообще жив. Роджер как-то обмолвился, что Лукреция познакомилась с Кираном именно здесь, на арене. Тогда он был Аделисом. Дядя называет их имперской опухолью: говорит, без нее Ламарант гниет изнутри, и гниль эта пойдет не на удобрение, а разъест все якоря, на которых держится порядок.

Может… та встреча в лесу была знаком? Не надо было давать ему уйти.

Я сошла с улицы Дымящих Рук — дымящих, по слухам, из-за постоянных мордобоев и похоти — на смежные улочки и заблудилась в бесконечных проулках, уводящих прочь от центра. Здесь не плескались волны и не рокотали цепи, как на Якорной набережной, где я сняла номер за два лайра. Там даже ночью не стихал ажиотаж торгового порта, создавая иллюзию жизни. В этом же районе тишина звенела громче цепей, и лишь тихий гул рынка слышался где-то в стороне. Скрип редкой телеги пробирал до мурашек, пронзительный, словно крик чайки. Воздух становился спертым, и каждый вдох наполнял легкие тяжелой влагой, будто глотаешь саму соль. Дома из синего мрамора с флагами золотистых колосьев сменились грязно-серыми коробками. Ни тебе императорских знамений, ни сияющих шпилей. Даже ветер покинул эти окрестности. Только красные лапки крыш оставались неизменными в столице.

Выйдя к площади, я остановилась у указателя — старого якоря, поросшего мхом, точно бархатом. Атмосфера была под стать: мягко обволакивала сладковатым запахом, но стоило задержаться, как он начинал душить, и ты узнавал в сладости плесень.

В лавках мужчины с закатанными рукавами и по локоть в слизи очищали свежую рыбу. Серебристая чешуя слетала под взмахами ножей, как платья с пайетками с тел танцовщиц на Дымной улице.

Я жадно впитывала каждый закуток этих отвратительных, но отчего-то притягательных мест. Может, то было наваждение, взбудоражившее меня после сражения, а может, просто голод по новым впечатлениям. Или желание заглушить назойливую мысль: «Чтобы фигуре стать ферзем, ей надо знать, куда двигаться. Иначе ее съедят».

А я не знала.

От каждого шага монеты — выигрыш за победу, позвякивали и оттягивали кошель на поясе. Синяки ныли вместе с мышцами, что натянулись скрипичными смычками. Соперник оттаскал меня по песку — специально заводил публику и медлил, наслаждаясь. Он толком и мечом не атаковал, считал велика честь для какой-то соплячки. И славно. От этого было еще приятнее размазать самоуверенность по лицу громилы. Жаль, что бои официально проводят лишь в Вальтарии, правда… Участвовать ли дальше в них? Этот вопрос крутился в голове, когда я спускалась по длинной лестнице с множеством ответвлений. Сегодня мне повезло, но неведомо, что принесет завтра, послезавтра или любой другой день. Как долго Марва будет оставаться на моей стороне? Ногти впились в ладони.

Чья-то рука рванула меня за плащ и утянула в темноту проулка. Я открыла рот, чтобы закричать, но голос утонул в прижатой к лицу перчатке. Вырвалось лишь сдавленное мычание. Я забилась всем телом, уперлась руками, пытаясь оттолкнуть неизвестного. Тщетно. Он развернул меня и придавил предплечьем к стене, грудную клетку сдавило так, что заныли кости. Свежие синяки.

— Да угомонись ты. Какого черта шатаешься здесь, Беглянка? Не терпится, когда продадут в рабство или на рынок? — прошипели над ухом.

Голос… знакомый. И это глупое прозвище.

Я замерла. Он немного отстранился, света с главной улицы хватало ровно настолько, чтобы я увидела темные кудри и янтарные глаза. Сомнений не осталось — это тот самый Аделис.

Накаркала…

— Я отпускаю руку, а ты не кричишь. Поняла? И думать больше не смей соваться в Нижний район. Таким, как ты, здесь не место.

Таким, как я? Да кем он себя возомнил?

Я коротко кивнула.

Он медленно убрал ладонь. Шершавая кожа перчаток скользнула по моим губам. Аделис не сводил с меня взгляда, и глухая, невозмутимая пустота в его глазах раздражала до скрежета. В голове мелькнуло: «А если он сдаст меня патрульным?»

Надо бежать.

Втянув воздух, я дернулась к шпаге.

— Гадство. — Аделис рванулся, чтобы снова зажать мне рот.

Я оттолкнулась от стены и вцепилась зубами в его пальцы. Инстинктивно. На языке разлился кислый привкус пота и медный — крови. Это закровоточила губа, разбитая в бою.

Прорычав что-то невнятное, он отдернул руку и отступил, уставившись на место укуса.

— С ума сошла?!

— Отойди от меня! — ядовито прокричала я и ударила его кулаком в грудь. Отшагнула и вмиг выхватила шпагу, увеличивая дистанцию. — С какой стати ты смеешь раздавать мне команды? Тащить в переулок — это у тебя такой особый жест вежливости?

— Акт милосердия, идиотка.

— К твоему сведению торговля людьми запрещена.

— В твоих снах она запрещена.

— Мы в столице.

— Добро пожаловать в рассадник, дорогая. — Он развел руками.

Аделис и не думал отступать от выставленного лезвия. Гораздо больше его занимало место укуса.

Святые Благодетели, я же едва его задела.

— Зачем тебе бои? — Он наконец оторвал взгляд от перчатки. — Денег у тебя хватает, одета не как нищенка.

— Откуда… Ты все-таки следил за мной.

— Ты рисковала не ради выигрыша. Я видел твое лицо. Тебя могли убить, ты в курсе? — Голос Аделиса звучал ровно и спокойно. Даже слишком.

— Прямо как ты сейчас? На арене запрещено убивать.

Мужчина взметнул густую бровь.

— Да что ты говоришь, — зло усмехнулся он, — все чхали на это правило. Знаешь сколько я видел таких наивных? Убийства запрещены, а случайные смерти — нет.

— Умолкни. — Я шагнула к нему. Он не отступил. — Я победила.

— Ты просто облажалась чуть меньше, чем тот идиот. Будь он серьезен, он бы размазал тебя, и ты ничего бы не смогла сделать, ясно? Не лезь туда, где не знаешь правил. И в нижние кварталы не суйся. Нам и так не хватает рук, чтобы…

— Урод, сама разберусь!

Я резко развернулась к главной улице и остолбенела: перед самым носом, дрожа, короткий меч вонзился в щель между кирпичами.

— Для чертовых приезжих и жителей Верхнего и Среднего районов Нижний — закрыт. Пусть стража с тобой разбирается.

— Стой! Мне нельзя к страже… — Я едва успела выставить оружие.

Лоб опалило жаром, захотелось закричать. Ведь он прав, бездна его раздери. Серьезный противник размажет меня в секунду. Бойцы арены — убийцы. Одержимые — еще хуже. Сколько бы я ни тренировалась с дядей и Роном, опыт кровопролитных сражений не заменишь, а без него отца не найти, не выжить. И признания Роджера не получить.

Опыт, сила и поиски отца.

Пальцы жгло — так сильно я сдавливала рукоять. А потом разжала их, вскинула на Аделиса взгляд и выпалила то, что секунду назад сочла бы полным безумием:

— Помоги мне вступить в Аделисы. У вас же открытый набор для добровольцев? И рук не хватает, твои слова. Я хочу.

Я сбежала, чтобы поймать двух стрекоз за крылышки, не зная как, но сейчас они, кажется, сами сели мне на ладони. Надо только успеть сжать.

— Врешь, — отрезал он.

— Вру.

Темные брови взметнулись на лоб.

— У тебя проблемы с головой?

— Ты сам сказал, что я слаба. Видел бой. Я хочу стать сильнее, а в Орден Солнечного Креста мне путь заказан по… кое-каким причинам. И я ищу человека, который был Аделисом. Может, до сих пор служит. Мне это надо.

Я знала: стоит проявить сверхуверенность, и он упадет мне в руки, точно спелая слива. Это безотказно работало.

— С чего вдруг мне тебе помогать?

Где-то пробежали дети — их голоса взлетали и падали. Я молчала, пытаясь найти хотя бы один аргумент. Его не было.

Аделис прожигал меня желтыми глазами, нагнулся ближе. В его волчьем взгляде клубилось… веселье? Не знаю. Он смотрел с той хищной пристальностью, от которой слова застревали в горле, оставляя холод вдоль хребта. Озноб.

— Тебе настолько хочется риска?

Я сглотнула.

До сумасшествия.

— С чего ты взял? — Я выгнула бровь, в остальном сохранив полную невозмутимость. Зеркалила его.

Он усмехнулся и уперся грудью в острие шпаги. Подходил ближе, оттесняя меня. Я поднимала клинок все выше и выше, пока лезвие не устремилось ему прямо в горло. Лопатки прижались к холодному камню. Аделис стоял слишком близко. Снова. Настолько, что я могла чувствовать обжигающее тепло его тела, терпкий, мягко обволакивающий горечью, запах табака.

— С того, что нормальные не пойдут на бои. Не будут так нагло смотреть мне в глаза. Не будут улыбаться, как чокнутые. Смешно тебе? Думаешь все шутка? Вот только тела, которые ежедневно соскабливают с улиц здесь — нет. Они настоящие.

— Я не шучу.

— Тогда прекрати лыбиться, Беглянка, — сказал он и выдернул лезвие у моего виска.

Я вытаращилась на него, хотела уже осадить, как вдруг поняла… Бездна. Я в самом деле все это время улыбалась. Какого черта? Весело… мне, а не ему. И блеск в его глазах — лишь отражение моего собственного.

— Какое тебе вообще дело до причин? Я сама вольна решать, что мне делать. — Отпихнув его, я нырнула под руку и зашагала к главной улице. — Веди к вам в штаб или где вы там собираетесь.

Звука шагов позади не последовало. Я обернулась и напряглась каждой мышцей — во тьме горели два янтаря.

Аделис бесшумно двинулся на меня.

— Ладно, пусть Сайрус с тобой разбирается, — сказал он и потащил за предплечье.

— Так просто?

— Успела передумать?

— Нет. — Я сорвала его хват.

— Вот и отлично, шевелись. Все только начинается.

Почему он вдруг согласился? Думает, испугаюсь и сбегу? Уверен.

Я нахмурилась. Ага. Десять раз.

Мрак зябкого проулка сменило блеклое осеннее солнце на широкой лестнице. Прохожие ступали в своих заботах, не обращая ни на кого внимания: женщины придерживали на макушке корзины с бельем, мужчины несли сумки — возвращались с работы, молодь — с занятий. Из приоткрытых окон доносился тонкий наигрыш — кто-то фальшиво играл на свирели.

Аделис рывком накинул спавший с меня капюшон, указал вниз, намекая следовать за ним, и сказал:

— Не свети лицом. Нигде. Постарайся хорошенько это запомнить, а то, видно, чувство самосохранения у тебя напрочь отсутствует.

Я спрятала шпагу в ножны и бросила на него недоверчивый взгляд.

Напыщенный гад.

— Уж извини, не довелось как-то ознакамливаться с правилами головорезов, мое упущение, — съязвила я и почтенно склонилась в реверансе за его спиной.

— Избавь меня от своей язвы, Беглянка, мы не головорезы.

Я насупилась. И не из-за хамства, а идиотского прозвища, которым он продолжает меня называть. Издевается?