Дневник Алёны, или Как научиться себе не врать?

Детство и юность

***

Я знаю – я очень интересна. И симпатичнее меня окрест трудно найти такую же. Это не хвастовство. Присмотритесь. Я даже сексапильна. Хотя и не модель… Я немного слукавила, есть ещё точно такая же красотка – это моя сестра-близнец. Смотрите, не перепутайте.

Многие говорят, что в нашей действительности ничего особенного не происходит, неправда, происходит сама Жизнь. Для кого-то моё существование – ерунда, для меня – моё сокровище и моя вселенная. Сверкнёт слезой счастья – как искоркой падающей звезды – по щеке неба. Кто-то успеет загадать желание, а кто-то нет. Попробуйте! У вас обязательно что-нибудь получится. Главное верить и загадывать из самой глубины души большое, светлое, заветное. Не бойтесь! Загадывайте!

А я начну писать дневник. Пройдут года, я стану старой, дряхлой, умудрённой сединами, как черепаха Тортилла. Буду сидеть, окружённая многочисленными детьми и внуками, им будет забавно, как и чем я жила, что я чувствовала, чего боялась. Может быть, это кому-нибудь пригодится и он найдёт ответы на свои вопросы, а, если нет, так хоть развлечётся от моей наивности.

– Какая же была у тебя интересная и долгая жизнь, – скажет многочисленное потомство, если его, потомство, это заинтересует.

А я, умудрённая сединами и морщинами, буду снисходительно улыбаться, и рассказывать историю за историей, которые будут похожи на сказки. Мои многочисленные внуки будут удивляться, восхищаться и недоверчиво слушать, раскрыв рот. Как я иногда заслушиваюсь рассказами своей мамы. И с ней проживаю всю её жизнь. Я – это она, она – это я. Всё слишком просто?! А постарайтесь пережить всё это сами. За других. Попробуйте стать рассказчиком, видеть мир его глазами, слышать его ушами и переживать вместе с ним его чувства. Это сложно, но, когда это случится, сравните, получится ли у вас лучше. И в обычной повседневной жизни ощутите уникальность каждой судьбы.

Начну с самого начала. Появилась на свет я тёплым летним днём тем единственным способом, каким все мы сюда приходим. Свой приход в этот мир я, естественно, не помню. Первопроходцем была моя сестра-близнец, я ещё думала минут десять: осчастливить мир своим появлением или не стоит. Но моё желание уже никого не интересовало – не могла я оставить одинокой мою сестру, с которой мы были неразлучно девять долгих месяцев. Вся наша семья была рада нашему рождению. Больше всех радовалась наша мама, которая сказала:

– Слава Богу, я отмучилась за один раз!

Папа многозначительно молчал; как все мужчины, он мечтал о сыне, поэтому ещё лелеял надежду на его появление. Но, как показало время, наследника он так и не получил.

Бабушка утешила папу:

– Человек предполагает – Бог располагает. Будь счастлив тем, что имеешь.

Счастья и хлопот мы с сестрой дали столько, что о сыне никто уже и не помышлял. Просто об этом было некогда даже мечтать, всё время родителей заняли наши проделки.

В нашей семье пять человек. Мамина бабушка – Александра Александровна; мама – Евгения Александровна; папа – Игорь Андреевич; моя сестра – Оля и я – Алёна. Живём мы в обычной новостройке, в четырёхкомнатной квартире. Одна нам с Олей, где мы можем делать всё, что нам угодно: рисовать на стенах, вешать на них всевозможные плакаты, переставлять мебель. А самое главное, нам за это ничего не будет! Другая комната – маме и папе, куда вход строго запрещён. Сюда отправляют кого-нибудь особо отличившегося в проказах. Третья – бабушке, в которой нам нравится бывать. У неё стоит старинная мебель, на окнах тяжёлые бархатные тёмно-синие шторы; такая же скатерть на столе. На комоде расставлены портреты в рамках, на стене картина с мрачным пейзажем, в углу – икона. А в четвертой, в зале, мы собираемся все вместе, где и проводим большую часть времени, лишь на ночь разбредаемся по своим норкам. Здесь у каждого есть любимый уголок: бабушка Саша облюбовала себе кресло, мама с папой заняли огромный диван, а мы с Ольгой делим второе кресло или устраиваемся на полу на зелёной дорожке, так похожей на луг.

Наш микрорайон можно перепутать с любым другим районом какого угодно города. Такие же, как везде, многоэтажки, много машин, мало травы и деревьев. Половина саженцев, из тех, что мы сажали, не прижились. Уцелевшие – чахлые, вялые, зажаты каменными джунглями, асфальтом, машинами, гаражами.

Прабабушка моя – Александра Александровна – высокая, с прямой осанкой, с седой косой вокруг головы, в металлических очках. У прабабушки удивительные руки – тонкие, изящные, кожа на них тонкая-тонкая, вся в морщинках, она напоминает старинный пергамент. Эти бабушкины руки – золотые, за что бы она ни бралась, у неё всегда всё получается. Бабушка прекрасно играет на пианино. Но, к сожалению, редко. Но когда на неё находит вдохновение, мы замираем и незаметно перебираемся ближе к пианино. Бросаем все свои дела и молча слушаем, как мелодия заполняет квартиру, как меняется бабушка. Она становится молодой и красивой, комната превращается в зал какого-то дворца. А бабушкины руки, словно живут сами по себе – они порхают над клавишами, и из-под каждого пальца рождается звук, сливается в единую мелодию и завораживает. Мы слушаем и, кажется, что даже не дышим, боясь нарушить это музыкальное чудо.

Мама тоже играет, она окончила музыкальную школу, но предпочла технический вуз. А мы выучили собачий вальс, да и тот наполовину, на этом наши способности закончились. Музыкального слуха у нас просто нет, поэтому в школу нас не взяли, бабушка вздохнула и махнула на нас рукой:

– Зачем терзать инструмент деревянными пальцами?

Наша бабушка знает и умеет всё, она училась в институте благородных девиц в Смольном, потом началась революция. О дальнейших событиях я не знаю, бабушка не любит рассказывать о себе, отшучивается:

– Что может рассказать вам склеротичная старуха? Я уже не помню себя молодой.

Она притворяется, потому что с памятью у бабушки Саши получше, чем у нас всех вместе взятых. Она наша домоправительница – так говорит папа. Бабушка занимается домашними делами, нашим политическим воспитанием, так как она первая смотрит все новости по телевизору, первая прочитывает все газеты. Наша домоправительница строгая, но справедливая, по-моему, даже папа её немного побаивается. Мы с сестрой стараемся бабушку не огорчать, потому что безмерно её любим, она проводит с ними больше времени, чем родители, играет в наши игры, помогает решать наши девичьи проблемы. Бабушка Саша много читает и помогает нам готовиться к ненавистным политинформациям в школе.

– Бабушка, как ты относишься к политической обстановке, – пристаём мы к ней.

Она хитро улыбается, сверкая молодыми голубыми, не выцветшими глазами на морщинистом лице:

– Деточка, политику надо делать политикам, – совсем непонятно объясняла бабушка. – Вырежи вот это, это и это, – она торкает длинным пергаментным пальцем в газету. – Подклей в тетрадь, а завтра прочитаешь. Это как раз то, что надо для завтрашней темы.

Она всегда оказывается права. Можно сказать – политинформацию бабушка готовит за нас. Мы не спорим, всегда слушаем её, зная, бабушка всегда даст нужную информацию.

Мама наша – Евгения Александровна – молода и удивительно красива. Она похожа на бабушку, где та снята в старинном наряде, на шее жемчужное ожерелье, две толстые косы на груди. Когда мы ходим с мамой, все незнакомые люди удивляются, узнав, что мы её дети. Наша мама смешлива и готова вместе с нами повеселиться. Если мы идём на карусели, отцу приходится брать билеты нам и маме. Она всегда садится с нами на качели-карусели. Сам папа говорит, отказываясь:

– Детские забавы. У тебя, Женечка, ещё детство играет.

А мама смеётся, подкалывая его:

– Боится! Просто боится и не признаётся! Ну, скажи, что тебе страшно!

Мама работает на заводе, начальником какого-то секретного военного цеха. Про работу свою она ничего не говорит, поэтому мы знаем только то, что мама чем-то там руководит. Она пыталась стать главой семьи. Но наш тихий, спокойный папа этого ей не позволил.

– На работе ты можешь командовать хоть всей страной, Женечка, а дома я твой муж – бог и господин. Все решения буду принимать я, – твёрдо сказал он.

Мирно ли они пришли к этому или нет, но патриархат в нашей семье жёсткий.

Мама вспыльчива, но быстро отходит. Все ссоры начинает она: бушует, что-то доказывает, кричит – папа молча слушает. Отведя душу, мама замолкает, обижается на нечуткое папино отношение к женщине. Отец несколькими ласковыми словами и поцелуем заканчивает ссору.

Наш папа солидный, высокий, плотный – как гриб боровик, говорит бабушка, – с густой тёмной шевелюрой, чуть тронутой сединой. Он носит очки в тёмной металлической оправе с чуть затемнёнными стёклами, так что всегда кажется, будто он наблюдает за тобой. Очки папе идут так, словно он родился уже в них. Когда папа снимает очки, он похож на испуганного мальчика с большими круглыми глазами. В нашей семье у всех голубые глаза. Это единственное, что нас объединяет, так как характеры у всех разные. Если судить по гороскопам, то вместе наша семья ни в коем случае не должна собираться, безопаснее находиться друг от друга как можно дальше. Но так уж получилось, что судьба свела нас всех под одной крышей и наградила родством. А родственников, как известно, не выбирают.

Папа занимается бизнесом. Он руководит несколькими магазинами, домой приходит усталый. Мама суетится возле него, словно у них всё ещё продолжается медовый месяц. Глядя на них, можно с уверенностью сказать, что существует вечная любовь, как бы в этом не сомневались окружающие.

Принимая какое-либо решение, папа внимательно всех выслушает, но решает сам. Бабушка с ним согласна. Она тоже считает, что в доме хозяин – мужчина.

Я и Оля – худенькие, светловолосые, с белёсыми бровями и ресницами. Мы не такие красивые, как вся остальная наша семья.

Мы никакие – беленькие мышки, мы не похожи ни на одного из наших родственников, только друг на друга. Мы всегда в поиске – чтобы такого сделать плохого. Мы – близнецы, одинаковые, как две капли росы, даже мама иногда спрашивает, кто есть кто. Хотя, мне кажется, что она лукавит, потому что всегда наказывает ту, которая была инициатором шалостей.

Зимой мы катались на деревянной горке, и я застряла пуговицами в щели между досок. Пока я висела, беспомощно барахтаясь на ней, у меня созрел план – проверить, любят ли нас или нет. Я послала сестру сказать бабушке, что я повесилась и умерла. Бабуля возникла возле горки в домашних тапочках и без пальто в мгновение ока. Увидев меня, застрявшую посередине и весело смеющуюся, сдёрнула меня с такой силой, только пуговицы посыпались, как горох из треснувшего стручка. Поставила на ноги и молча потащила домой, Ольга плелась сзади повторяя:

– Бабушка, мы пошутили. Мы пошутили, бабушка.

А я громко ревела – мне было жалко красивых деревянных пуговиц, которые остались под горкой. Я знала, что ребятишки подберут их, а у меня больше не будет такой красоты. А это была моя гордость.

Бабушка Саша пила лекарство, мама суетилась возле неё, а папа был чернее ночного неба. Нас наказали обеих. Для начала лишили воскресной прогулки и сладостей, и неделю с нами не разговаривали. Что мы чувствовали? Досаду и злость на родителей – это же шутка, что тут такого? За что такие лишения? Ведь ничего же не случилось. Это я должна обидеться, потому что мои красивые пуговицы так быстро исчезли из-под горки. А мне их даже не дали собрать. Нам казалось, что наказание было несправедливым. Почему нас не замечают? За что мы стали не нужны никому. У нас был страх, что нас отдадут в детский дом, и мы никогда-никогда больше не увидим ни маму, ни папу, ни бабушку. Это был первый урок. Только своей вины мы так и не признали, не поняли. Мы считали себя потерпевшей стороной. В том возрасте мы не умели заглянуть дальше, для нас будущее словно не существовало, у нас было только настоящее. Для нас будущее – это события ближайшего вечера или завтрашнего дня.

В конце зимы, после долгой болезни, нас отправили на молоко к деду. Мы приехали поздно и автобусы со станции до деревни уже не ходили. Нас закутали в тулуп, посадили на санки и дед повёз нас домой. Путь был длинным, мы ехали по снежной дороге, вокруг темно, только полная луна освещала дорогу, да звёзды мерцали высоко в небе. Было невероятно красиво, как в сказке. По краям дороги огромные сугробы, поля, засыпанные снегом, деревья в снегу, как в шубах. Мы с Олей толкались и баловались, а потом, деля место в больших деревянных санках, сделанных дедом, Ольга вытолкнула меня на крутом повороте. Я лежала и придумывала, что сейчас ко мне подберутся волки и съедят и от меня ничего не останется. Но я не успела додумать свою грустную думу до конца, меня тут же подобрали, а Ольгу нашлёпали так, что мне её было жалко. И опять взрослые играли в какие-то свои игры. Зачем было обижать Олю, ведь не случилось же ничего. Я даже не успела испугаться.

Но зато летом, в Прибалтике, попало мне. Это я подговорила Олю сбежать и отправиться путешествовать, как две заколдованные принцессы. Мы ходили по небольшому городку, где прямо на улицах росли высокие сосны; заглядывая в магазины и кафе; спустились на пляж, походили по воде, не снимая сандалий. Но наше путешествие закончилось через два часа. Высокий милиционер в красивой форме поинтересовался, где наши родители, а мы ответили, что мы приехали одни. Он доставил нас в отделение милиции, куда примчались заплаканная мама и сердитый отец. Меня заперли в доме. И я долгое время ходила, держась за мамину руку, как прикованная. Ну почему родители такие сердитые и совсем не понимают шуток? Это же интересно! Ничего же страшного не произошло – почему опять мы наказаны? Где в этом взрослом мире справедливость?

Наказания нас не останавливали. Мы просто даже не смотрели так далеко. У нас возникала идея, и мы её воплощали в жизнь. Самое интересное это придумать, вот тут предела нашей фантазии не было! Ведь ни столько важен финал, сколько дорога к нему. И так каждый раз, посовещавшись между собой, придав лицам невинную честность, мы придумывали очередное преступление. Нам всегда казалось, что никто ничего не узнает и наше приключение пройдётнезамеченным. А мы самые хитрые и ловкие.

С такими невинными лицами мы однажды поймали Витьку – мучителя животных в нашем дворе. Витька – толстый и противный мальчишка, играть с ним никто не хотел, потому, что он всегда громче всех ревел и ябедничал. Заманив его в подъезд, мы для начала его поколотили, потом привязали к ногам консервные банки, старые кастрюли и крышки, какие-то железки – всё, что могли найти на помойке. Отпустили и с радостными криками индейцев, вышедших на тропу войны, стали гонять по всему двору, стегая по ногам крапивой. Все ребятишки во дворе пристроились к нашей акции мести, зато взрослые, отловив нас, устроили судилище в воспитательных целях. Поднялась такая буря, что незаметно из этой истории нам выйти не удалось. Мама с отцом запретили нам выходить гулять, долго извинялись перед Витькиной матерью. Но, выслушав наши объяснения, ругали нас вяло, мама то и дело отворачивалась, и голос её срывался. Видимо её саму это смешило, но, тем не менее, нас всё равно наказали. И опять мы не чувствовали за собой вины – мы восстанавливали справедливость, отстаивали права животных. За что? В мире взрослых справедливости нет – сделали мы вывод. У них какие-то рамки, ограничения, «подумай – к чему это могло привести». Уже привело, уже всё случилось. Удачно или нет – произошло так, как произошло. Зато Витька больше не издевался над животными. А пострадали мы ни за что.

Когда мы начали учиться в школе, наши дневники пестрели красными записями: «Дрались с мальчиками», «Разбили стекло», «Плохо вели себя», «Прошу родителей зайти в школу» и ещё много подобных записей, не приносящих радости близким. Не часто, но в школе, а затем в институте мы отвечали друг за друга. Оля хорошо знала и любила биологию, с радостью отвечала за меня, а я отвечала за неё. Некоторые предметы мы так же сдавали в институте. В классе мы вместе сидели только первого сентября, второго нас уже рассадили: меня пересадили в ряд у стенки, а Ольгу у окна.

Однажды на перемене мы съели на спор цветок. Надо сказать, что озеленением класса занимались сами ученики: приносили цветы и ухаживали за ними. Мы с Олей договорились и начали громко рассуждать, что домашние растения можно есть, якобы мы это прочитали в энциклопедии. В наш спор втянулись все ученики. Постепенно поднялся крик, шум, гам; под этот шумок мы с сестрой и съели растение, которое принесла Наташка – вредная ябеда. Мы хотели ей отомстить за то, что она рассказывала учительнице про наши проделки. В результате от цветка остался только стебель. Листья были довольно отвратительными на вкус. Правда, нам помогли желающие попробовать. Учительница зашла в класс – Наташка рыдает в голос, обнимая ощипанное растение; мы с Ольгой плюёмся в раковину; остальные галдят, делясь впечатлениями.

Итог заранее предсказуем – вызов в школу родителей. После маминого возвращения, взрослые закрылись в кухне, откуда доносились звуки то ли рыдания, то ли смеха. Чтобы узнать нашу участь, мы подкрались к кухонным дверям. Наше подслушивание прошло неудачно, только мы приложились к дверям ушами, как двери распахнулись, отбросив нас на середину коридора. Дверь больно ушибла нас, но боль заглушил страх: нас застали на месте преступления. Родители, увидев нас сидящими на полу и потирающими ушибы, веселились долго. Воспитательное мероприятие возложили на бабушку.

А вечером, услышав зов к столу, мы пришли на кухню и увидели на своих тарелках покрошенные листья нашей любовно взращиваемой "берёзки" для класса.

– Ешьте, ешьте! Приятного аппетита, – ядовито сказала бабушка и вышла из кухни.

Нам было так жалко растение, но плакать мы не смели, зато поняли, как плохо Наташке, как ей обидно, как она жалеет свой цветок. А он на самом деле был красивый. Нас даже ничего не лишили, и это сильнее, чем наказание. Нам было стыдно, мы жалели наш и Наташин цветок, нас терзали угрызения совести, нашей подлости, жестокости. Целая буря отрицательных эмоций в свой адрес захлестнула нас. Мы изливали всю эту боль друг перед другом, сидя над покрошенным в тарелках цветком. А нас даже не наказали… Почему? Мы же поступили очень и очень плохо, гадко. Вот пойми этих взрослых! Где наше справедливое наказание? Мы одновременно поднялись из-за стола, и подошли к папе:

– Папа, нам нужны деньги.

– Вот как! Позвольте поинтересоваться, зачем? И много?

– На цветок для Наташи, – без предисловий начала Оля.

– Ага… А какой у неё был ?

– Мы не знаем, но хотим купить ей самый красивый.

– Похвально. Ну что ж, вместо каруселей купим для Наташи что-нибудь красивое.

Мириться с Наташкой мы шли, торжественно неся в красивом горшке раскидистую берёзку. Мы боялись, но осознанно решили пройти через это испытание. Мы ещё не научились чувствовать чужую обиду и боль, мы поняли, что чувствовала Наташка.

Мама ходила в школу, затем проводила воспитательные работы дома. Бабушка наказывала нас рукоделием: для нас самое тяжёлое – сидеть на одном месте, занимаясь однообразным трудом. Она усаживала нас в разные углы, и мы вышивали, вязали, шили куклам наряды, а бабушка рассказывала о маме, когда та была маленькая или читала нам. Когда терпение и мамино и бабушкино подходило к концу, вмешивался отец. Он выстраивал нас перед собой и грозно вопрошал:

– Что ещё натворили, жемчужины?

Если он так спрашивал, то можно ещё надеяться на снисхождение. Мы честно рассказывали о случившемся, а папа выносил решение:

– Кино не будет, прогулок тоже.

Мы лишались воскресного выхода или в кино, или в театр, или ещё куда-нибудь, сидели дома и занимались рукоделием, читали. Вели себя тихо-тихо, как благовоспитанные мышки.

Но если папа спрашивал:

– Так, в чём дело?

Мы лишались сразу и всего надолго.

– Видеть вас не желаю, – в заключении говорил отец.

Нас переставали замечать, интересоваться нами, нашими делами, словно мы исчезали из поля зрения взрослых. Нас для родителей просто не существовало. Это было обидно и страшно. А слёзы, как метод воздействия на родителей, в нашей семье не поощрялись.

– Крокодильи слёзы, – говорила бабушка.

Нас сразу отправляли в ванну – поплачьте там, а после поговорим. Плакать без зрителей, без перспективы на жалость и прощение не интересно. Мы сидели в своей комнате. Чувствуя свою ненужность, раскаивались в содеянном и обещали друг другу – никогда-никогда больше мы ничего такого не сделаем. Вот все увидят какие мы хорошие, примерные и тогда нас наконец-то заметят и снова будут любить.

Бедная мама, мы, как два чертёнка, вечно что-то придумывали, а затем получали по заслугам. Но наша жизнь была не только в чёрных красках. Или в чёрненьких.

***

Но наша жизнь была не только в чёрных красках. Или в чёрненьких. Она, как разноцветные бусы из камня «кошачий глаз» – красивые переливающиеся разноцветные камушки, чередующиеся в совершенно произвольном порядке.

Наступил черёд тусклой серой бусинки. С неба шёл долгий, противный дождь, на дворе стояла чёрная отвратительная осень, впереди бесконечный учебный год, который, мне казалось, не закончится никогда. Я посмотрела с тоской на телефон – может быть, хоть кто-нибудь вспомнит обо мне? Ольга углубилась в очередную книгу, от которой её ни за что не оторвать. На все мои призывы она отмахивалась:

– Потом. Дай дочитать. Тут начинается самое интересное.

«Самое интересное» продолжалось уже давно и всё ещё не заканчивалось. «Потом» – это вежливая форма «никогда» – уныло подумала я. Посмотрела на часы – рано, спать не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Бабушка пекла пирожки, я послонялась по кухне, изображая из себя помощницу, стараясь ухватить или кусочек теста, или пирожок, за что была изгнана из кухни.

Чёрная меланхолия это не моё состояние, но она откуда-то выползла, заполнила весь мир. Я ничего не хотела. Я слонялась по квартире из комнаты в комнату, смотрела в окна, за которыми шёл дождь, барабаня по подоконнику и стёклам, стекая мелкими ручьями, бурными реками. Из-за этих потоков и из-за темноты за окнами ничего не разглядеть.

Моё чёрное настроение возникло не просто так. Противно от самой себя уже потому, что я обидела хорошего парня. Он же не виноват в том, что не нравится мне. Зачем тогда с ним встречалась, целовалась? Я сама не могла ответить на вопросы, задаваемые самой себе. Знаете ли, чрезвычайно сложно честно отвечать самой себе. Для этого нужна большая смелость. Смелости не было, я в норке: ничего не вижу, не слышу, не понимаю. Но это была ложь себе, всё я видела, слышала и понимала.

Какими бесконечными казались дни в детстве! Они растягивались в целую жизнь. Как легко и просто жилось в мире детства, где хорошо – это значит хорошо, где радость самая радостная, а горе самое горькое. Первые встречи, знакомства, свидания, ожидание чуда, какого-либо события. Мы каждый день волновались в предвкушении чудес. Вот-вот, за этим поворотом, вот-вот с утра, вот-вот к вечеру это случится. Словно слепые котята торкались мордочками в разные стороны, открывали новые ощущения, переживания, чувства. Казалось, если не успеешь сегодня, то не успеешь никогда. Рождались из девочек женщины с неумелыми ещё хитростями, капризами, поцелуями, объятиями. А мальчишки строили из себя умных, уверенных, умелых и опытных, всезнающих мужчин. Нам это нравилось, мы верили и не верили, чувствовали себя рядом как-то по-другому, по-новому. Словно краешком прикоснулись к тайне. Но дальше поцелуев, да неуклюжих объятий не шло. Хотя говорили об интимной жизни открыто, смакуя на слух слова, изображая "опытных", не открывая занавес до конца. И вдруг влюблённость, она потом пройдёт, но мы-то знали – это навсегда. Вот оно чудо! Учились думать, сопереживать, страдать. Шли через вопросы "почему?", "зачем?", "да или нет". Не находили ответов, задавали новые вопросы, сами искали пути, ответы, поставленные самим себе. Не слушали советов, ведь такого никогда ни у кого не происходило! Мы не учились на чужих ошибках, мы их делали: и свои и чужие.

Когда на дискотеке Славка – парень из соседней школы – предложил дружить, это мне так польстило, что я, не задумываясь, согласилась. Каждая первая девица согласилась бы! Любимчик всех девчонок, симпатичный, блондин, правда, невысокий, за ним бегают в школе, на дискотеках, заглядываются на улице. А тут он сам мне предложил! Сам! Мне! Это не то что приятно, это суперприз! Я воспарила под облака в эйфории, под ложечкой засосало – это, наверное, проснулись бабочки в животе. А если бабочки, то это любовь?

Хотя мне всегда нравились высокие, крупные ребята. До сих пор мне никто из парней не предлагал дружить, а тут такая удача! Девчонки от зависти умрут! Я тогда не задумывалась о своих чувствах к парню – я оценивала ситуацию: как круто! Как все будут завидовать! Как все к этому отнесутся, что будут говорить, обсуждать… Да какая разница, что будут делать окружающие и будут ли они думать о тебе? Главное – что ощущаю я. Но, увы, в то время я зависела от мнения и разговоров своих сверстников. Себя я не слышала. И желаемое принималось за действительность.