На грани равновесия

Карта мира

Действующие лица

Главные герои

Ариа́дна Фейр. Воровка. Беглянка.

Ка́й Верн. Боец Сопротивления. Член внешних отрядов защиты города.

Ре́йнар Вало́р. Собиратель Цитадели. Командир отряда. Один из лучших бойцов Цитадели.

Сопротивление и Хольм

Са́ймон Верн. Лидер Сопротивления. Старший брат Кая.

Сие́рра Ке́льн. Боец внутреннего отряда Хольма. Обычный человек.

Отряд Кая

Трэ́вис Хо́лт. Правая рука Кая и его лучший друг.

Ри́вен Стра́йд. Следопыт.

Ма́рек Ве́льд. Логист.

Отряд Рейнара

Са́йрен Келл. Аналитик. Стратег.

И́лар Те́ссен. Следопыт.

Ко́рин Мальк. Силовик.

Антагонисты

Этра́н Ксе́рис. Глава Цитадели. Потомок первых Собирателей.

Ма́лкор Аза́р. Властитель Мёртвых земель.

Шива́н Аза́р. Провидица. Дочь Малкора.

Архо́нт Верида́н. Учёный. Прародитель Собирателей. Человек, чьи открытия изменили природу людей и привели мир к разрушению.

Из архивов Цитадели

Фрагмент устава. Классификация

населения и

меры контроля.

1.0 Общие положения

Эмоции признаны источником нестабильности.

Контроль обязателен.

1.1 Равновесы

Редкие носители врождённого эмоционального баланса. Не поддаются дестабилизации. Не поддаются контролю.

Подлежат устранению. Без исключений.

1.2 Фильтры

Носители способности к поглощению чужих эмоций.

Мужской пол подлежит немедленному перемещению в Цитадель для воспитания и последующей инициации.

Женский пол подлежит устранению.

1.3 Собиратели

Инициированные фильтры, допущенные к работе с кристаллами.

Функция: изъятие эмоций у населения.

1.4 Обычные люди

Основная масса населения. Подлежат постоянному наблюдению и регулярному изъятию эмоций. При перегрузке переходят в состояние безумия.

Допускается углублённое изъятие эмоций в целях повышения управляемости.

1.5 Безумные

Лица, не выдержавшие эмоциональной перегрузки. Опасны. Неконтролируемы.

Подлежат устранению.

Доступ к полному архиву ограничен.

Часть данных засекречена.

Пролог

О падении старого мира и

установлении порядка

Сто лет назад государство Тирен оказалось втянуто в затяжную войну с соседним государством Ксардан. Города переходили из рук в руки, границы стирались, а люди жили в постоянном страхе.*

Со временем война перестала быть только борьбой за землю и власть. В какой-то момент в людях начали происходить изменения. Эмоции перестали поддаваться контролю. Они нарастали, передавались от одного к другому и захватывали целые толпы. Люди теряли разум, проявляли неконтролируемую агрессию и уничтожали всё живое вокруг.**

Сначала происходящее объясняли последствиями войны. Вскоре стало ясно, что дело не только в этом. Эмоции не ослабевали, люди не успокаивались и случаи безумия множились с каждым днём.

Появились территории, признанные непригодными для проживания, а введённые государством ограничения, изоляция и силовые меры не остановили распространение безумия.

В этот период появились первые Собиратели, прародителем которых считается Архонт Веридан.***

Собиратели умели снимать эмоциональную перегрузку у людей и на раннем этапе это помогало сдерживать распространение безумия.

Изначально Собиратели находились под защитой и пользовались особым статусом. С появлением Цитадели их стали использовать по установленным правилам, а людей разделили на классы. Часть людей забирали в Цитадель для воспитания и подготовки. Другие признавались угрозой и подлежали устранению.

Допустили более глубокое изъятие эмоций, чтобы вмешательство требовалось реже и сохранялся общий порядок.

Со временем население привыкло к правилам, города восстановлены и жизнь стала стабильнее.

При этом угроза безумия полностью устранена не была, поэтому Цитадель продолжила существовать как необходимая мера.

* См. Параграф VI. История войны и предпосылки кризиса.

** См. Параграф X. Классификация эмоций и поведение безумных.

*** См. Параграф XXIV. История сотворения Собирателей.

Глава 1. Ариадна

Я не увидела сам удар. В какой-то миг воздух перед глазами просто вспыхнул белым светом, будто кто-то распахнул дверь прямо в солнце, и в следующую секунду мир резко потерял глубину, схлопнулся, стал плоским и чужим. Мысли путались и расползались, но одна всё же успела оформиться, ясная и почти спокойная.

Как же глупо.

Темнота накрыла мягко и неотвратимо, как глубокая вода. И самое странное во всём этом было то, что ещё вчера утром я проснулась с ощущением обыкновенного дня. Ничего зловещего не висело в воздухе, не было ни дурных предчувствий, ни тревожных снов, только привычные мысли о работе и предстоящей разведке. Обычный заказ, такие я выполняла десятки раз.

Я не знала, что ровно через сутки буду лежать на холодном каменном полу, медленно проваливаясь в беспамятство, и что моя жизнь в Лиоре закончится именно так — не из-за провала или глупости, а просто потому, что кто-то решил пустить меня в расход.

Лиора стояла там, где государство Тирен начинало пахнуть морем. Город крепко держался за берег, как изогнутый ноготь, не отпуская скалы, каменные лестницы, причальные балки и веревки, постоянно влажные от соленого тумана. Здесь всегда было слышно воду, даже когда ее не было видно. Она стучала под настилами, шуршала о камни, глотала мусор, лодки и следы прошлого. Этот шум становился фоном, без которого кажется, будто мир выдохся.

На севере, далеко за холмами и равнинами, лежал Севрон, столица, центр власти, и там любили говорить, что Тирен держался на порядке. Я всегда думала, что они просто давно не нюхали лиорский порт по утрам, когда рыба смешивалась с дымом, дегтем, мокрой древесиной и гнилью, просачивающейся между близко стоящих домов.

В Лиоре порядок выглядел иначе. Здесь его выменивали, подделывали, теряли и снова находили. Здесь легче затеряться, если знаешь, куда идти, и легче умереть, если не умеешь молчать. И здесь люди звучали тише, чем должны. Они смеялись, но не громко. Злились осторожно. И даже радость проходила как через плотную ткань, прежде чем добраться до лица. Улыбки здесь были скупы, смех коротким, а флирт больше похож на вежливый обмен репликами. Будто у всего города кто-то заранее убавил громкость. Так жили те, у кого раз в полгода Собиратели забирали часть того, что делало их по-настоящему живыми.

Именно поэтому я вставала раньше всех.

Я любила рассвет, потому что в это время было проще дышать и город еще не лез в тебя руками, не требовал внимания, не тянул за рукав и не шептал сотней приглушенных голосов сразу. Пока Лиора сонная, у меня было несколько минут одиночества, и это, наверное, самая редкая валюта в мире.

Я жила на верхнем уровне северного квартала, ближе к внешней стене. Дом старый, каменный, с узким проходом и ступенями, которые помнят слишком много ног. Комнату я снимала у пожилой женщины по имени Эльма Торвик. Мы с ней не друзья, но и не чужие. Это лучшее, что может быть между людьми, когда у тебя есть тайны, которыми не стоит делиться, если хочешь выжить.

Эльма сухая, жилистая, как корень. Волосы у нее седые и всегда убраны так аккуратно, будто она каждый день принимает у себя чиновников. Лицо морщинистое, резкое, будто высеченное из того же камня, что и стены. Глаза серые, внимательные, цепкие. Она умела смотреть так, что становилось понятно: она заметила все, просто не посчитала нужным говорить.

Она улыбалась редко и всегда одинаково — уголками губ, ровно настолько, чтобы это считалось улыбкой. Иногда я думала, какой она была бы, если бы могла чувствовать без оглядки. Смех у неё был бы громким? Злилась бы она по-настоящему? Обнимала бы людей так, будто боится их потерять?

Я быстро отогнала эту мысль. Такие размышления ведут туда, куда лучше не смотреть.

Я платила ей двумя серебряными в месяц и добавляла медяшки за горячую воду, за дрова и за то, что она не задает вопросов. Два серебряных в Лиоре, это не мелочь, это почти цена спокойствия. За серебро можно жить, за золото можно исчезнуть, а медяшки вечно звенели в карманах у тех, кто думал, что контролирует оставшийся мир. Мне хватало на жизнь и на то, чтобы иногда позволять себе лишнее. Например, не голодать.

Я проснулась и лежала ещё секунду, прислушиваясь к дому. Внизу поскрипывали балки, где-то капала вода, где-то кто-то проходил по улице, и звук шагов отдавался в камне, как в пустом горле. Я встала, заправила кровать так, как привыкла, потому что порядок в мелочах иногда помогал держать порядок в голове. Потом направилась к умывальнику.

Вода была всегда холодная, даже летом, потому что Лиора экономила тепло и не делилась им просто так. Я плеснула на лицо, вытерлась рукавом и посмотрела на себя в небольшое мутное зеркальце, которое висело у стены. Отражение знакомое до раздражения.

Я маленькая. Не хрупкая, нет, просто невысокая. Рыжие пряди упрямо выбиваются из косы, сколько их ни прячь. Глаза голубые и слишком живые — из тех, что выдают мысли раньше, чем рот успевает решить, стоит ли их произносить. Лицо у меня простое, но выражение почти всегда такое, будто я знаю шутку, которую никто больше не слышал. Людям это не нравилось, но они привыкли. В Лиоре к странным лицам привыкали быстро, если они полезные.

Я сделала вдох, погасила выражение лица и смягчила взгляд. Люди с такими глазами долго не живут, особенно рядом с Собирателями.

Я оделась в тёмное, потому что так проще. Штаны, рубаха, жилет и плащ с глубоким капюшоном. Одежда удобная, проверенная, в карманах есть скрытые швы для мелочей. Волосы заплела туже. На пояс повесила нож, не потому что собиралась им пользоваться, а потому что без него я чувствовала себя так, будто вышла из дома без кожи.

Я люблю утро еще и за то, что в эти минуты память иногда молчит. Она не всегда молчит и иногда все равно находит щель.

Вспоминается дом. Теплый, с запахом трав и дыма от очага. Отец, который говорил ровно и спокойно, будто мог выровнять мир одним голосом. Мать, которая всегда смотрела на меня так, словно я была чем то хорошим в этом мире, а не просто ребенком. Постоянные сборы и дороги. Привычка говорить тише, чем хочется, смотреть в пол и всегда знать, куда бежать, если станет опасно. И потом резкий провал, крик, тяжесть чужих шагов и ощущение, что воздух стал чужим.

Я сделала вдох, выдох и вернулась в настоящее.

На кухне Эльма уже сидела за столом, как будто вообще не спала. Перед ней стояла кружка настоя и ломоть хлеба. Она резала его медленно, аккуратно, будто это не хлеб, а деликатес.

Когда я подошла ближе она подняла на меня глаза.

— Рано, — сказала она, и это прозвучало, как укор и как привычка.

— Поздно встают те, кто не хочет жить, — ответила я, потому что мне проще шутить, чем соглашаться.

Эльма фыркнула.

— Или те, кто хочет жить подольше и не лезет в чужие дела.

Я взяла кусок хлеба, откусила и улыбнулась, чуть меньше, чем хочется. Всегда чуть меньше.

— Ты же знаешь, я не лезу. Я аккуратно пролезаю.

Она покачала головой, но в этом движении не было злости, только усталое принятие.

— Сегодня опять уйдешь ночью?

— Может быть.

— Ты всегда говоришь «может быть», — буркнула она. — Как будто я не вижу, что у тебя глаза уже вечером начинают блестеть, когда ты готовишься.

Я пожала плечами.

— Если бы мои глаза блестели на мужчин, мне было бы легче.

Эльма хмыкнула, и я поняла, что это почти улыбка.

Я допила воду и вышла. Она не остановила, потому что знала, если остановит, мне придется соврать, а мы обе это не любим.

Я шла быстро, потому что знала эти улицы лучше, чем свое отражение.

Сегодня у меня есть заказ. Ночью мне нужно проникнуть в дом одного человека, который любил редкости больше, чем людей. Он держал у себя книги, привезенные из дальних мест еще до катастрофы, и одна из них понадобилась моему заказчику. Имя заказчика я не спрашивала. Чем меньше имен, тем меньше могил.

Разведка перед делом, это половина успеха. В Лиоре любой может случайно стать проблемой, если ты не заметишь его заранее.

По дороге меня узнавали. Рыбник отметил меня взглядом и тут же отвёл глаза. Девчонка с рынка быстро кивнула, будто боялась задержаться на чужом лице. Я забрала яблоко с прилавка, пока лавочник ровным голосом повторял цену, и он не остановился, даже когда увидел движение моей руки.

В Лиоре давно научились не реагировать. Реакции оставались в голове, а наружу выпускали только то, что безопасно. Особенно, когда Собиратели могли прийти в любой момент.

Я уже почти дошла до нужного квартала, когда ощутила холод под кожей, такой знакомый и неприятный, будто кто-то дотронулся до позвоночника мокрым пальцем.

Собиратели.

Я не посмотрела на них сразу, а сделала вид, что просто рассматриваю вывеску, что мне интересно, как красиво вырезано слово. Потом медленно переместилась в тень проулка и выглянула.

Их было двое. Форма темная, плотная, плащи тяжелые, будто они всегда готовы к дождю и крови. На воротниках серебристые знаки. На лицах и шеях видны татуировки, уходящие под воротник. Эти татуировки делали их теми, кто они есть, и я ненавидела их не меньше, чем самих людей. В Лиоре хватало дураков, которые пытались копировать эти знаки. Кто-то из страха, надеясь, что символы отпугнут лишние вопросы. Кто-то из фанатичной благодарности, почти как молитву, вырезанную на собственной коже. А кто-то просто потому, что хотел выглядеть опаснее, чем был на самом деле. Но настоящие узоры всё равно отличались. В них было что-то живое и чужое, как будто кожа принадлежала не только человеку.

Лиора видела Собирателей десятки раз. Каждые полгода они приезжали с проверкой. Официально, чтобы изымать лишние эмоции и не допустить вспышек безумия. Люди делали вид, что им легче после этого, потому что так безопаснее. А те, кому не легче, просто молчали.

За пределами городов есть форпосты, где жило по несколько Собирателей. Они следили за границами у Предела и за Мёртвыми землями, чтобы безумные не прорвались к людям. Но в города они не заходили без причины. А сейчас, видимо, такая причина есть, потому что до следующего сбора эмоций оставалось чуть больше двух месяцев.

Я пряталась по веской причине, но не потому что боялась, а потому что хотела жить.

Я аномалия. Равновес, как и мои родители. И это знание всегда звучало во мне одновременно гордостью и приговором, потому что если Собиратели меня найдут, то сразу убьют.

В памяти вспыхнуло детство, но не целиком, а кусками, как разбитое зеркало. Стук в дверь. Голоса. Мать, которая резко становится белой, как мука. Отец, который опускает ладонь мне на голову и говорит почти шепотом, чтобы я была тихой. Тайник под полом. Тьма. Запах дерева и пыли. Далекий голос Собирателя, который задает вопросы так ровно, будто обсуждает погоду.

Потом крик матери, короткий, как удар. Потом звук, от которого у меня внутри что-то умерло. Отец, которого забрали. Мать, которую убили. И взрослые голоса, которые потом говорили всем, что девочка умерла от болезни. Что в доме нет ребенка и можно расходиться.

Так у меня появилась новая жизнь. Без доверия, без имён, без права на слабость.

Когда Собиратели прошли мимо и их шаги растворились в шуме города, я выдохнула и просто пошла дальше. В Лиоре долго стоять — значит просить беду присесть рядом.

Дом коллекционера стоял на тихой улице, где камень чище, окна выше, а двери тяжелее. Здесь меньше грязи, но больше лицемерия. Я прошла мимо несколько раз, как обычная прохожая. Посмотрела на окна, посчитала этажи, отметила, где ставят фонарь, где скрипит доска на ступени, где рядом есть проход, который можно использовать. У охранника была привычка зевать каждые несколько минут, и я улыбнулась, потому что привычки людей спасали мне жизнь чаще, чем нож.

План сложился в голове спокойно и четко. Ночью я зайду со двора, поднимусь по лестнице к черному входу, открою замок, найду кабинет, заберу книгу и уйду так же тихо. Ничего героического, просто работа.

К полудню я позволила себе зайти в таверну. Она называется «Соленая Крыса», и название ей подходит. Здесь пахло пивом, рыбой, потом и надеждой тех, кто думал, что забудет всё, если сегодня выпить побольше.

За стойкой был Марек — вечный источник раздражения.

— Ари, — протянул он, когда увидел меня. — Ты сегодня выглядишь так, будто снова собираешься разбить кому то сердце. Может, начнешь с моего?

— У тебя нечего разбивать, — ответила я, устраиваясь за столом. — Там пусто, как и в твоей голове.

Он скупо улыбнулся, потому что ему нравилось, когда его кусали. Некоторые мужчины именно так и понимали флирт.

— Тебе как обычно?

— Как обычно, — кивнула я.

Он принёс миску жидкой похлебки, хлеб и кусок вяленого мяса. Я ела медленно и в такие моменты я позволяла себе быть просто человеком. Не тенью, не чужой проблемой, а просто голодной девушкой, которая любит горячую еду.

Марек снова попытался поймать мой взгляд.

— Когда ты уже согласишься, что тебе нужен нормальный мужик, который будет ждать тебя дома?

Я подняла бровь.

— Ты правда думаешь, что мужчина, который «ждет дома», справится со мной?

— Я справился бы.

— Ты бы умер на второй день, — сказала я спокойно. — И это если бы я была в хорошем настроении.

Он театрально вздохнул, но отстал. Я допила воду и ушла.

Вечером Лиора становилась другой. В верхних кварталах свет тускнел, и люди становились осторожнее. Я вернулась к Эльме, чтобы переодеться и собрать снаряжение.

В комнате я разложила отмычки, проверила нож и тонкую веревку, которую можно использовать и как страховку, и как удавку, если жизнь внезапно станет совсем плохой. Я не любила убивать, но умела. И это разные вещи.

Когда дом заснул, я выдвинулась. Ночная Лиора не романтичная, она опасная. Здесь каждый звук казался громче и каждый шорох отдавал в спине. Я двигалась так, как меня научила жизнь, мягко, без лишних жестов, не торопясь и не задерживаясь. В этом и есть искусство — быть незаметной.

Я быстро добралась до дома коллекционера, обошла по двору и нашла чёрный вход. Замок хороший, но не идеальный. Отмычка вошла в него, как ключ, и я почти улыбнулась, потому что люблю, когда вещи поддаются. Это давало иллюзию, что мир тоже может поддаться.

Внутри было темно и пахло дорогим деревом. Я знала этот запах. Деньги всегда пахли одинаково.

Я поднялась по лестнице, не наступая на скрипучую доску, которую отметила днем. В кабинете было тихо, на столе лежали бумаги и на полках стояли книги.

Нужная книга там, где и должна была быть — в застеклённом шкафу. Замок маленький, аккуратный. Я открыла его без шума, взяла книгу, завернула в ткань, спрятала под плащ и закрыла все обратно так, чтобы никто не заметил, что здесь вообще кто-то был.

Я уже собиралась уйти тем же путём, когда услышала, как дверь хозяйской спальни скрипнула.

Чёрт. Этого мне ещё не хватало.

Бесшумно скользнула к стене, прижимаясь к ней спиной, и задержала дыхание. Холод камня впился в позвоночник, пальцы сами сжались в кулаки и сердце забилось где-то в горле. Обратившись в слух, я ждала, когда хозяин скроется в одной из комнат. И молилась всем богам, чтобы ему не захотелось зайти в свой кабинет. Шаги тянулись мучительно долго и затем стихли. Я позволила себе едва слышный выдох, но не расслабилась до конца. Ещё слишком рано. Выглянула из кабинета и проверила путь.

Чисто.

Бесшумно ступая по полу я выбралась из дома также, как зашла. На улице я позволила себе вдохнуть чуть глубже. Работа сделана, я не оставила следов и это то, чем я гордилась.

На следующий день я отдала книгу заказчику в переулке у рынка. Он не показал лица, но мне было все равно, потому что он платил золотым и несколькими серебряными сверху. Я не задавала вопросов. В Лиоре вопросы, это роскошь, которую не каждый может себе позволить.

Я уже уходила, когда что-то меня насторожило. Не звук и не шаги, а скорее ощущение, как будто воздух сзади стал плотнее.

Я успела только повернуть голову, как мне в затылок пришёл удар. Тупая боль разлилась по голове, перед глазами всё вспыхнуло и земля оказалась близко.

Когда я пришла в себя, почувствовала во рту вкус крови. Голова раскалывалась, а руки были связаны. Я лежала на холодном полу в помещении без окон. Где-то капала вода и вокруг витал запах сырости, железа и чужого пота.

Я моргнула, оценивая ситуацию. Сердце билось ровно, не потому что мне не страшно, а потому что я давно научилась пользоваться страхом, как инструментом.

Передо мной стояли трое. Лица были закрыты, но не полностью — я видела глаза, и этого было достаточно.

Я улыбнулась, насколько позволила разбитая губа.

— Вы в курсе, что так знакомятся только мужчины без фантазии? С дамой можно было и повежливее.

Один из них фыркнул, но не засмеялся. Второй сделал шаг ближе. Он говорил тихо, будто боялся, что стены донесут.

— Ариадна, нам нужны твои услуги.

— Мои услуги стоят дорого, — ответила я спокойно. — И обычно я сама выбираю, кому их продавать.

— Мы заплатим, — сказал он. — Золотом. И не одним.

Я приподняла бровь.

— Тогда вы бы не били меня по голове.

Он ненадолго замолчал, будто решал, стоит ли мне объяснять. Потом все же заговорил, и в его голосе появился холод.

— Нам нужен небольшой, металлический сундук. Мы знаем, что ты умеешь проникать туда, куда другие не смогут.

Сундук. Металлический. Я почувствовала, как внутри зашевелилось нехорошее предчувствие. В Лиоре сундуки редко означают что-то хорошее.

— Почему вы не возьмете его сами?

Он наклонился чуть ближе.

— Потому что ты не задаешь лишних вопросов. И потому что у тебя есть мотивация.

— Какая еще мотивация? — спросила я, хотя уже почти знала ответ.

Он выпрямился, и теперь говорил четко, без украшений.

— Если ты откажешься, мы сдадим тебя Собирателям.