Фабрика забвения

Часть 1. Архивариус

Эта крохотная мастерская, затерянная на верхнем этаже ветхого здания, давно перестала быть просто комнатой. Она превратилась в поле битвы – или, возможно, в брачное ложе для двух эпох, которые категорически отказались читать инструкцию по совместному проживанию. Классические мольберты, суровые и молчаливые, словно монахи-аскеты, были оплетены гирляндами оптоволоконных кабелей. Те мерцали переливчатым светом, неся в своих жилах не сухие данные, а, если верить рекламным буклетам, – «тихие грёзы искусственного интеллекта». У окна и вовсе царило соседство, граничащее с кощунством: стеклянные банки с кистями – верными солдатами старого искусства – стояли вровень с блоками внешних накопителей. А рядом с деревянной палитрой, хранящей благородные пятна засохшей охры и умбры, светились мониторы, где неугомонно бежала бесконечная вязь кода – современная клинопись, повествующая о новых богах.

Однако истинный пульс этого безумия бился в дальнем углу. Там, напоминая то ли инопланетные монолиты, то ли просто неприлично дорогие тумбочки, возвышались серверные стойки. Они заполняли пространство плотным, низкочастотным гулом, мерно выдыхая волны наэлектризованного воздуха, от которого волосы становились дыбом в прямом и переносном смысле. В их тёмных чревах в хаотичном ритме вспыхивали россыпи индикаторов – алые, изумрудные, янтарные, – словно мириады глаз дремлющего кибернетического зверя. Казалось, его цифровые сновидения просачивались сквозь железо в реальность, смешиваясь с запахом скипидара и человеческого тщеславия. В результате этой противоестественной алхимии рождалось нечто третье: искусство, балансирующее между теплотой живой руки и ледяной логикой алгоритма, который на робкий запрос о «возвышенном и вечном» сухо отвечал: «Ошибка 404. Душа не найдена. Проверьте подключение к сети или попробуйте перезагрузиться».

И в этом зыбком эпицентре слияния эпох, где аналоговая ностальгия соединялась в танце с цифровым футуризмом, застыла таинственная фигура. Лео, темноволосый мужчина, успешно разменявший пятый десяток и все свои иллюзии, словно врос в пол перед гигантской, неземной конструкцией. Его облик – простая тёмная футболка и потёртый кардиган, впитавший больше тоски, чем масляных красок – выдавал не вдохновение художника, а скорее мрачную сосредоточенность хирурга перед рутинной операцией. Лицо было измождено, а глаза, воспалённые от хронической бессонницы и бесконечных погружений в чужие сознания, не выражали ровным счётом ничего – в них не было ни восторга первооткрывателя, ни даже усталого удовлетворения ремесленника, а лишь обычная профессиональная пустота. Ведь изо дня в день он превращался не в созидателя и не в разрушителя, а в угрюмого таможенника на границе реальностей, взимающего пошлину с пришлых жизней, но так и не нашедшего дома ни в одной из этих стран.

«Ещё один», — холодной змейкой скользнула мысль, совпав с коротким щелчком биопорта[1] на запястье. И тут же инструмент отозвался тусклым синим свечением, как крохотный маяк, затерянный в океане человеческих драм.

Перед мужчиной предстал очередной… клиент. Нет, доброволец. А если называть вещи своими именами, то «святая жертва прогресса» – заблудшая душа, робко ступившая на порог этой безмолвной биржи, чтобы заключить сделку, достойную кисти Босха. Суть контракта была проста и чудовищна: обменять бесценный, уникальный алмаз памяти на жалкую горсть монет сиюминутной услады. В сухих протоколах корпорации это элегантно именовалось «монетизацией ментальных активов». Однако личный, невысказанный словарь оператора предлагал куда более точный и жуткий термин – духовный каннибализм: процесс, при котором люди, наделённые священным даром помнить, с пугающей покорностью шли на добровольную ампутацию прошлого.

И живым воплощением этой трагедии стал нынешний «пациент», уже сжавшийся в анатомическом кресле-изоляторе, до боли напоминавшем ложемент[2] дантиста – то безрадостное место, где физическую боль обычно обменивают на здоровье; вот только курс обмена был иным. Петров Михаил Игоревич. Имя скользнуло в воздухе бумажным шелестом архивной папки, да и сам старик казался воплощением ветхого документа: седовласый, с кожей, похожей на порыжевший пергамент, испещрённый не буквами, а безжалостной картографией прожитых лет. Его руки, узловатые от артрита с выступающими синими венами, безвольно покоились на подлокотниках. Венцом этого увядания служила змеящаяся вокруг головы фантасмагорическая корона – сеть сенсоров, готовая похитить последний вздох умирающего воспоминания, особо неудачливого короля.

— Вы уверены, что... после этого я ничего не почувствую? — голос Михаила дрожал, подобно старому дереву, скрипящему на ночном ветру, — ни боли, ни... пустоты?

Лео, не отрывая взгляда от монитора, где бегущие строки кода сплетали свою загадочную летопись, выдал заученную мантру, что прозвучала с той же запрограммированной теплотой, с какой автоответчик сообщает, что «Ваш звонок очень важен для нас».

— Нейроны, хранящие данное воспоминание, будут деактивированы, и мозг навсегда перестанет обращаться к адресу несуществующей ячейки. Это как после удаления зуба: сначала язык по привычке ищет пустоту, однако довольно быстро кора больших полушарий перестраивает внутренние карты, и само осознание утраты исчезает. И мысленно добавил: «А пустота накроет сразу, хотя это уже не моя проблема, а ваша… Вернее, уже не ваша: вам будет всё равно».

Поддавшись наваждению, старик рефлекторно скользнул языком по нёбу, будто пытаясь нащупать обещанную пустоту ещё до того, как она возникла. Пальцы его невольно сжались, а дыхание на мгновение прервалось: наступила тишина – густая, как корабельная смола, и давящая, словно просроченный кредит. Лишь утробное ворчание перетруженных серверов да сиротливый свист системы охлаждения, подобный астматическому вздоху самого здания, пробивались сквозь её липкую пелену. Наконец, оператор с видимым усилием оторвался от экрана и поднял взгляд. В его глазах «пациент» не нашёл ни осуждения, ни даже тени дежурного сочувствия – лишь собственное отражение: маленькое, растерянное и уже наполовину стёртое.

Медленным, почти церемониальным шагом Лео отошёл от кресла, оставив клиента в коконе тревожного ожидания, и направился к «Порталу» – так это чудо инженерной мысли окрестили маркетологи, застолбив дорогой патент на высокопарную ерунду. По факту же, устройство представляло собой гибрид душевой кабинки из хрущёвки и аппарата для колоноскопии души, скрещённый в едином порыве безумия и жёсткой экономии бюджета. Чёрный каркас из потускневшего металла обрамлял не зеркало и не стекло, а зону искажённой реальности, где воздух казался вязким и насыщенным иным потенциалом. Углы рамы сходились не под прямыми линиями, а сплетались в странные, чуть изогнутые сочленения, напоминающие суставы, от которых вглубь «тела» уходили пучки оптических сухожилий. А по всему периметру струились нити светодиодов – пульсирующие вены, несущие вместо крови сгустки чужих воспоминаний, оцифрованных до состояния холодного сигнала.

Не колеблясь, специалист шагнул за порог рамы, и его силуэт мгновенно растаял, поглощённый электрически заряженной утробой виртуального предбанника. В этой клубящейся аморфной серости, лишённой очертаний – ни верха, ни низа – царило лишь смутное предчувствие отменённой гравитации. Отработанным, вялым жестом он приложил ладонь к груди – вспыхнула аквамариновая линия, и серая пустота послушно сгустилась, облекая его в высокотехнологичный костюм обратной связи. Почти невесомый, он ощущался как вторая кожа, обволакивающая каждую мышцу, готовая передать малейший импульс цифрового мира прямиком в нервную систему. Тончайшие проводники-нервы сами поползли по телу, обвивая торс и конечности, ложась по меридианам энергетической системы, будто создатели брони читали древние китайские трактаты в оригинале. Следом раздался лёгкий шипящий звук: прохладные датчики прильнули к вискам, к точке между бровей и к основанию черепа – мост в лабиринт сознания Михаила Игоревича был возведён. Оставалось самое простое: войти и забрать то, что принесли на продажу. Словно забрать посылку из пункта выдачи, только вместо картонной коробки – душа, аккуратно упакованная в файл.

Лео в очередной раз выдохнул с видом человека, вынужденного делать то, за что ему платят (как назло, ровно столько, чтобы дожить до следующего клиента, не умерев с голоду), и плавно опустился в парящее кресло, послушно принявшее форму тела. Кажущееся на первый взгляд аскетичным, на деле оно являло собой вершину эргономики – тот редкий случай, когда твою позвоночную тоскуподдерживают с таким выверенным математическим сладострастием, что хочется оставить ему чаевые. Доля секунды – и мир ощущений начал растворяться в серой дымке: сначала исчезли отдалённые звуки улицы, следом померкло тактильное восприятие, а затем сомкнулись и веки, отсекая последнюю связь с реальностью. Пальцы инстинктивно сжали рукоять рабочего стилуса[3], и его лёгкая, назойливая вибрация осталась единственной физической правдой – крохотным якорем для «я», которое вот-вот должно было утонуть в стороннем прошлом. «Своего рода вибратор для души, если угодно, — мрачно пронеслось в сознании, — последнее скромное утешение перед очередным спуском в ад по найму».

И тогда пришёл звук. Сначала тонкий, противный писк, напоминающий комара в ухе, однако он быстро раздувался до размеров паровозного гудка, неумолимо и властно заполняя собой всё внутреннее пространство, уводя из мира плоти в царство призраков.

— Коннект, — прозвучало, словно пин-код, открывающий врата иного бытия.

Голосовая команда сработала как тяжёлая печать на векселе. В тот же миг реальность дрогнула, перевернулась, и мастерская с её едва уловимым ароматом скипидара и сытым дыханием серверов растворилась без следа. Вместо неё перед внутренним взором Лео разверзлась стандартная рабочая среда – бурлящий, хаотичный суп чужого сознания. Это был дикий, электронный вихрь, где обрывки жизни Михаила сталкивались и рассыпались, как осколки разбитого зеркала в калейдоскопе. Беззвучный смех маленькой девочки (вероятно, дочери, обречённой на скорое забвение); тоскливый скрип ржавых качелей (жалкое подобие утраченного рая, проданного с молотка вместе с шестью сотками и постаревшей яблоней); ослепительные, тёплые солнечные зайчики на обоях (щедрый дар вселенной, не подлежащий возврату). И вдруг – искажённое гримасой ярости лицо, представшее в облике заурядной семейной ссоры, раздутой временем до масштабов античной трагедии. «М-да… Сырьё первого сорта, — поставил внутренний голос галочку в невидимом отчёте, — душа вечно требует хоть какого-то эпичного сюжета, пусть даже самопального. Типовой набор воспоминаний, приобретённый в магазине под вывеской “Жизнь-опт”. Срокгодности истёк, товар подлежит утилизации. Приступаю».

Правая рука, сжимавшая стилус, ожила, и пальцы заскользили по воздуху с гипнотической плавностью дирижёра, призывающего к порядку невидимый оркестр. Там, где кончик инструмента вычерчивал в пустоте сложные траектории, пространство немедленно откликалось, расцветая пульсирующими неоновыми шрамами. Они рождались из ничего, сплетаясь в причудливые узоры, напоминающие высокое абстрактное искусство. Если бы не тот факт, что это была всего лишь инвентаризация душевных издержек. И вот из этого вихря медленно проступил лик – только это был не тот измождённый старик с пергаментной кожей, оставшийся в кресле. Нет. Из небытия возник юноша лет восемнадцати – с густой тёмной шевелюрой (которую время потом благополучно экспроприирует), высоким лбом и пронзительным взглядом, полным дерзкой уверенности: завтра будет лучше, чем вчера (наивный глупец). Лео на мгновение замер, всматриваясь в мерцающую проекцию. «Поиск нужной точки фиксации, — сухо отрапортовал мозг, — ага... Вот же она».

Система отозвалась с угодливой скоростью выдрессированного пса, и в глубине парящего портрета начали разгораться сгустки более плотного света – эмоциональные якоря, намертво впечатанные в подкорку клиента, как жвачка в асфальт жарким летом 2077-го. Опытный взгляд нейропилота с ходу классифицировал эту потрёпанную карту души, сотворённую по принципу: «Где больнее и как часто».Вот плотное скопление, светящееся мягкой ностальгической дымкой – «период счастливого неведения», когда уровень счастья измерялся досмотренным под пиво сериалом. Далее – одинокий, ослепительный взрыв: «классическая травма» – момент, когда жизнь без предисловий заявила: «А теперь держись, сука, мы падаем». А следом тянулась хаотичная россыпь мелких, тускло мерцающих огоньков: «годы хронического стресса, ипотеки и несварения».

Вот она – истинная топография человека, вычерченная не по мотивам вдохновенных од, а по чистым биохимическим всплескам: где-то дофамин (преступно редко), где-то кортизол (стабильно, много) и повсюду, как неизменный спутник, – горьковатый привкус разочарования. Алгоритмы ловили эти вспышки с беспощадной точностью, как закоренелые «эмоциональные инвестиции», которым никогда не суждено окупиться. «Прекрасно, — зафиксировалась резюмирующая мысль, — идеальный портрет современника: жалкие островки света в бесконечном океане серых пикселей повседневности».

Собрав остатки профессионального цинизма (поскольку остатки воли давно дезертировали в неизвестном направлении, прихватив с собой пару носков и остатки энтузиазма), оператор мысленным усилием «зацепил» самый яркий из маяков – тот, что горел первозданным бело-золотым огнём. Вихрь послушно сжался, отсекая лишнее, выдав на-гора заказанный товар – файл под кодовым названием: «Свадьба 1.0. Без последующих обновлений и права на техподдержку». Из туманной глубины, словно сотканный из голографической дымки, материализовался Михаил: ранимый и бесконечно потерянный. Его волосы были смирно приглажены влажной ладонью, а побелевшие от напряжения пальцы сжимали охапку полевых цветов, собранных в великой спешке. Он стоял перед зеркалом в тесной комнате общежития, отчаянно пытаясь совладать с непокорным узлом галстука. А за спиной, в распахнутое настежь окно, врывался гул большого города – слепой и равнодушный, как прибой иного мира, не имеющего к нему ни малейшего отношения. И вдруг реальность задрожала, сменив декорации…

Теперь юнец застыл на раскалённом асфальте, у ступеней Дворца бракосочетаний №3, вдыхая дрожащее марево полуденного зноя. Слепящее солнце заливало улицу ослепительной белизной, размывая очертания стрелок на его наручных часах. И в этот миг, когда время, казалось, обрело вес, массивные дубовые двери с протяжным, заунывным скрипом распахнулись, являя его взору Анну. На ней не было пышных кринолинов – лишь скромное платье из грубого белого полотна, сшитое, судя по всему, в коротких промежутках между сменами. В её руках алели скромные полевые цветы, а на лице сияла улыбка – такая чистая и счастливая, что она разом сметала всё: палящее солнце, томительное ожидание и весь остальной, унылый мир.

Погружение достигло критической точки. Лео больше не был сторонним наблюдателем, смотрящим кино через стекло; он жил внутри этого пылающего воспоминания. И сквозь нарастающий электрический гул в ушах прорвался звук – шёпот невесты, родившийся подобно перезвону серебряного колокольчика:

— Идём, Миша… нас ждут.

Эти простые, бытовые слова обрушились с такой сокрушительной силой, что пробили все ментальные барьеры оператора, и по его каменному лицу, застывшему в сенсорной маске, медленно скатилась слеза. За ней – вторая. Картина казалась противоестественной, как снег посреди жаркого лета: слёзы текли сплошным потоком, совершенно не искажая черт. Это был не сентиментальный порыв, а голая физиологическая реакция – такая же неизбежная, как холодная испарина или мышечный спазм при лихорадке. В обычных академических отчётах эту аномалию называли «эмпатической утечкой». На практике же это означало, что сознание специалиста, подобно пересохшей губке, жадно впитывало чужой эмоциональный фон, пока собственная нервная система не начинала захлёбываться и сбоить. В эти мгновения он переставал быть собой и становился лишь живым сосудом, по оголённым нервам которого струился чистейший дистиллят чужой души: сторонний трепет, пьянящая надежда и леденящий ужас перед бездной грядущего. «Нет... — голос рассудка, обычно звучавший как сухая запись автоответчика, вдруг сорвался на писк, — не это... нельзя. Это же… настоящее!»

В груди всё сжалось так, будто его самого засунули в банкомат для выдачи наличных. Пальцы неистово вцепились в стилус. Казалось, ещё мгновение – и тонкий металл инструмента, а может, и собственные кости фаланг, с хрустом треснут под тяжестью остатков совести. Но протокол есть протокол.

— Инициирую... экстракцию[3], — выдавил он из себя.

Реальность вокруг молодого Михаила дрогнула, как студень на тарелке, и центральный фрагмент памяти – тот «самый лучший день» – начал медленно, с видимым усилием отклеиваться от общей проекции сознания. Сама память отчаянно сопротивлялась этому вмешательству: сгусток энергии съёживался, уплотнялся, пытаясь сохранить форму, пока не сжался в крошечную, нестерпимо яркую точку. Она пульсировала в воздухе, и каждый её всполох выглядел как последняя, предсмертная вспышка перегорающей вольфрамовой нити. Наконец, сопротивление было сломлено. Точка кристаллизовалась, превратившись в готовую, безупречную энграмму[5], упакованную в цифровой кристалл. Светящийся шар поплыл по воздуху и бесшумно нырнул в чёрную пасть машинерии, словно душа, засосанная пылесосом. «Вот так: сначала ты был центром чьей-то вселенной, а через секунду – просто сжатый файл в цифровом мешке на колёсиках».

Спустя мгновение образы юнца в сознании начали стремительно меркнуть: ослепительное летнее солнце сменилось сепией, затем – выцветшим чёрно-белым негативом, пока картинка окончательно не рассыпалась в хаотичный цифровой снег. На главном мониторе вспыхнул и тут же погас лаконичный зелёный вердикт:

«ТРАНЗАКЦИЯ ЗАВЕРШЕНА».

Всё. Товар принят, счёт оплачен, часть души успешно списана. В мастерской вновь воцарилась прозаическая атмосфера: тусклый круг света от настольной лампы, пыльные банки с кистями и сытое бормотание серверов, принявших на хранение ещё одну украденную жизнь.

С мучительным усилием, как после дешёвой водки и дорогих ошибок, Лео разлепил веки. Туман перед глазами медленно рассеивался, уступая место реальности: на пыльном полу, среди причудливых теней, отбрасываемых серверными стойками, белел стандартный лист контракта, небрежно придавленный папкой-регистратором.

КЛИЕНТ: Петров Михаил Игоревич.

ПРЕДМЕТ ТРАНЗАКЦИИ: Полное извлечение и передача энграммы от [17.07.2131] – «День бракосочетания с Анной Петровой».

СТОИМОСТЬ: 8.500.000 кредитов.

ПРИМЕЧАНИЕ: Процедура необратима. Восстановление данных невозможно.

Каждая строгая буква и безжалостная цифра этого документа прожигала сетчатку как спирт, пролитый, на свежую царапину: восемь с половиной миллионов. Формально – просто цифры на банковском счету. А по факту: окончательная смета на утилизацию личности, одобренная корпоративной санэпидстанцией по переработке душ – особый премиальный ценник, наклеенный на удивительный мир, рождённый в один-единственный день и носивший имя «Счастье». Такова была текущая рыночная стоимость Михаила Игоревича. Он продал своё прошлое, чтобы купить немного будущего – вероятно, спасительную операцию или безмятежную старость в райском уголке. И, к сожалению, в этой чудовищной сделке наш герой был тем славным парнем с бейджиком «Специалист», чья рука опустила рубильник, приводя приговор в исполнение.

Его взгляд, тяжёлый, как гиря от советских напольных весов, скользнул к креслу. Там, с закрытыми глазами, лежал Михаил, и на его губах играла слабая, почти блаженная улыбка – старик в последний момент гулял на той самой свадьбе, своей собственной.

Каждый оператор знал, что будет дальше: с исчезновением этого «корневого кадра» в труху рассыплется вся кинолента. Михаил не просто забудет свадьбу – из его души исчезнет сама Анна, как удалённый контакт из телефона после неудачного свидания, только без возможности восстановления из «облака». Навсегда растворится её улыбка, умолкнет хрустальный перезвон смеха и канет в небытие вкус первого поцелуя, который когда-то перевернул его мир. Человек в кресле проснётся богатым, здоровым… и абсолютно пустым.

Клиент неспешно открыл глаза. Первые несколько секунд в его взгляде стояла чистейшая, первозданная пустота. Сознание, вернувшись в тело, тщетно искало привычные эмоциональные ориентиры, напоминавшие удалённые ярлыки с рабочего стола. Затем взор прояснился, и старик начал осматривать обстановку мастерской: пыльные углы, мигающие диоды, сутулую фигуру специалиста в раме «Портала». К нему вернулось понимание: да, он здесь по собственной воле – сделка совершена. Но… зачем? Попытка нащупать причину или воскресить образ того, ради чего всё затевалось, наткнулась на странную брешь в разуме – зуб был удалён, дырка на месте.

— Всё закончено, господин Петров, — хрипло произнёс Лео, — деньги уже переведены. Поздравляю с приобретением…э-э-э… финансовой стабильности.

Старик молча, с видом человека, только что пережившего «лёгкую» ампутацию души, скованными движениями поднялся с кресла, бросил короткий кивок и зашагал прочь, не оглядываясь и не задавая лишних вопросов. В этой суетливой поспешности сквозило нечто жуткое: казалось, это попытка не просто покинуть смрадное помещение, а убежать от разрастающейся внутри пустоты, отныне обрекающей его коротать остаток дней в одиночестве.

Едва дверь отсекла шаги в коридоре, предельное напряжение последних минут спало, оборвавшись резко, как перетянутая струна на расстроенной гитаре. Сведённые судорогой пальцы невольно разжались, и стилус выпал из биопорта, ударившись о бетон с глухим, безнадёжным щелчком. Звук попрыгал по стенам, будто пытаясь найти выход, но нашёл лишь пыльные углы и поставил жирную свинцовую точку в этом эпизоде. «И вот я здесь, — скользнула последняя мысль этого бесконечного дня, — в своём уютном высокотехнологичном склепе. Лео-Архивариус – самый богатый коллекционер нищеты духа во Вселенной. Владелец бесценного собрания призраков, которые когда-то делали людей людьми».

Он так и не шелохнулся, оставаясь неподвижным изваянием в кресле, даже когда за окном глухая ночь, устав от собственной бессмысленности, начала сдаваться серому, «беззубому» рассвету. Первые лучи, пробившиеся сквозь тучи, не принесли долгожданного тепла. Они лишь подсветили тысячи пылинок, лениво кружащихся в воздухе и очерчивающих границы этого унылого царства – места, где самые сокровенные воспоминания давно превратились в твёрдую валюту, а человеческие чувства низведены до бесконечной последовательности нулей и единиц.

Часть 2. Привкус медной проволоки

Сознание к Лео возвращалось после процедур так же неохотно, как ампутированная конечность к телу. Границы между днями и ночами окончательно стёрлись, и жизнь сжалась до примитивного, почти вегетативного цикла: безликие дроны-курьеры оставляли у двери картонные коробки с синтетической лапшой, а сон – короткий, не приносящий облегчения – накатывал волнами прямо в кресле оператора. Но даже в эти краткие мгновения забвения его мозг, словно перегревшийся комбайн, продолжал перемалывать обрывки чужих воспоминаний, сплетая их с собственными страхами, порождая чудовищных химер. Недавний сон стал тому жутким подтверждением: он превратился в вывернутый наизнанку мир, где, казалось, сам Сальвадор Дали и Франсиско Гойя, сговорившись, сняли рекламу антидепрессантов для особо утончённых мазохистов.

Ему снился банкетный зал, лишённый начала и конца. Стены здесь пульсировали, словно жабры гигантского механического левиафана, пропуская сквозь себя искажённый вальс, звучавший задом наперёд. Пол отсутствовал вовсе – ноги по щиколотку тонули в чёрной, лоснящейся смоле. Она влажно и жадно чавкала с таким плотоядным удовольствием, будто переваривала саму субстанцию забытых грёз. Вдоль этой трясины стояли «гости»: жуткие манекены, грубо сшитые из лоскутов человеческой кожи и спутанных проводов. Вместо голов у них покачивались пустые шарообразные капсулы, где короткими замыканиями вспыхивали обрывки тостов: «…на счастье…», «…горько…», «…до дна…». От этого зрелища он попытался закричать, но звук умер в горле: рот оказался плотно набит пачками хрустящих купюр, отдающих типографской пылью и металлическим привкусом алчности. А в самом центре этого сюрреалистического ада, в неестественно-ломаном пируэте, кружилась Невеста. Её фигура казалась фатальной ошибкой рендеринга: подвенечное платье не струилось шёлком – оно мерцало роем битых пикселей и статических помех. И когда сущность с тошным хрустом шейных позвонков повернулась, бедолага увидел, что лица-то и нет. Вместо черт зияла антрацитовая воронка, а сквозь неё, словно выжженное на черепе клеймо, проступали неоновые нули бесконечного банковского чека.