Дом, откуда я бежал
- -
- 100%
- +
Итак, что я имею?
Первое: Лэндон меня не узнал, что, наверное, неудивительно. Наши братья дружат со школы, оба играли в защите, продолжают дружить. Мы же редко пересекались. Я больше привыкла к Такеру, который постоянно зависал у нас. И, учитывая нашу пятилетнюю разницу, тоже относился ко мне как к младшей сестренке.
Второе: козлом его, конечно, не назвать, но кофейные пристрастия Лэндона оказываются слишком модными даже для «Хай Граунд».
И третье: из Большого Яблока он явно вернулся дерганным, учитывая столь стремительный побег...
***
Когда через полчаса в кофейню наконец заваливается Оуэн с дочкой, я готова перепрыгнуть стойку и рвануть к нему. Брат занимает собой половину дверного проема: широкие плечи бывшего спортсмена, потертая ковбойская шляпа, сдвинутая на затылок, и густая рыжая щетина, которая делает его похожим на добродушного медведя, только что вылезшего из берлоги. Но Ханна меня опережает. Она тут же срывается с места и несется ко мне с той неиссякаемой энергией, какая бывает только у пятилеток. Ее хвостики подпрыгивают в такт шагам, а в руках она сжимает плюшевого пони, уже изрядно потрепанного жизнью и поездками в отцовском пикапе.
Мой уставший братец плетется следом.
— Привет, тетя Кэсси!
Выхожу из-за стойки, подхватываю племянницу на руки и подставляю щеку.
— Привет, солнце! — отзываюсь я.
Ханна пошла в нас. Почти. Если у нас с Оуэном волосы ярко-рыжие, то у нее — симпатичный медный оттенок, а глаза — светлые, в маму-блондинку.
— И привет, угрюмая туча, — продолжаю я, переводя взгляд на усталого брата.
Оуэн снимает ковбойскую шляпу и кладет ее на стойку. Я всегда посмеивалась над этой привычкой. Ладно, Такер носит — он все-таки управляет ранчо. А Оуэн занимается починкой сельхозтехники и ремонтом машин, как наш отец. Просто продолжает семейное дело. И никогда в своей жизни не пас скот. Но ладно, кому тут судить, кто я такая, чтобы решать, кому положена ковбойская шляпа? Сама этим грешу.
— Ты слишком жизнерадостна, — нахмурившись, предъявляет Оуэн, проводя рукой по отросшей щетине.
— Прости, в следующий раз встречу тебя слезами, — нарочито важно обещаю я.
Ханна хмурится и мотает головой. Ее два хвостика забавно колышатся.
— Не стоит, но спасибо, — улыбается Оуэн и тут же становится серьезнее:— Заберешь Ханну завтра с урока верховой езды? Это выходные Лайлы, но ей в последний момент поставили смену. А я не успеваю — нужно уезжать. Она должна была забрать, но…
— Да, конечно, — соглашаюсь я.
— Кто-то из нас заберет ее у тебя. Возможно, я освобожусь раньше, — добавляет Оуэн.
— Ничего страшного. Заберу ее в кофейню. Мы отлично проведем время с Тессой. Как раз будет ее смена. А потом созвонимся.
Ханна энергично кивает. Она обожает Тессу. Еще бы. Глядя на нее, пятилетка уже вовсю фантазирует, как сама станет шестнадцатилетней: свой телефон, своя машина, свои деньги.
Старшие классы. Очень распиаренная эпоха, пора ожиданий и грез о том самом светлом будущем. Но что в итоге? Оуэн и Лайла были вместе в старших классах. Оба номинировались на короля и королеву выпускного бала. Она мечтала о медицинском. Мой брат выбирал вуз — сразу несколько колледжей предложили ему спортивные стипендии. Выбрал. Они расстались. Разъехались. Оуэн играл. Отучился. Пытался найти работу в Денвере. Не вышло. Вернулся, потому что в реальной жизни его спортивные успехи и диплом за них никому не нужны. Потом в город вернулась и Лайла. Жаркое воссоединение. Две полоски. Брак. Три года вместе — и все равно развелись. Все вокруг пророчили им какую-то яркую жизнь. Хотя, кажется, никто из них не жалуется.
— Почему не сказал, что Лэндон вернулся? У Хейсов, наверное, жарко, — наконец, спрашиваю я то, что интересовало все это время.
Но Оуэн хмурится. Я ставлю Ханну на пол и пялюсь на удивленное лицо брата.
— Я виделся с Таком утром. Он ничего не говорил про возвращение брата, — озадаченно произносит Оуэн. — Ты уверена?
— Да, — твердо произношу я, вспоминая чертово миндальное молоко.— Значит... дерьмо там будет еще более жаркое, если Такер не в курсе возвращения блудного брата, — осознаю я.
— Доллар за плохое слово! — подает голос Ханна, дергая меня за фартук.
Черт! Она ведь только и ждет поймать кого-то на таком…
— Возьмешь печеньем? — опустив голову, спрашиваю я.
Племяшка тут же кивает и протягивает отцу плюшевого пони. Жестом показываю ей, чтобы взяла с прилавка.
— Печенье стоит дороже доллара, — ухмыляется Оуэн. — Еще зовешь себя предпринимателем.
— Это за три слова, Ханна, — громче говорю я.
— Хорошо, — уже жуя печенье, соглашается она, я же победно смотрю на брата: — А стоит оно меньше трех баксов.
Оуэн поднимает руки в знак капитуляции. Мы смеемся. Но я так и думаю о Хейсах.
— Насколько сильно они тогда поругались? — серьезнее спрашиваю я.
— Дошло до драки, — вспоминает Оуэн. — Еле расцепил их.
И услышанное не обнадеживает. В этой семье всегда был какой-то странный надлом, который я так и не понимаю. Но который чувствуется по сей день.
— Думаешь, стоит предупредить Такера? — спрашиваю я.
— Давай я сам разберусь с этими придурками, — тут же твердо отвечает Оуэн. — Не переживай.
Я соглашаюсь. И делаю вид, что совсем не обижена на то, что на свой вопрос получила туманный ответ из факта, который и так хорошо знала.
Глава 3. Главная тема для сплетен, влажная фантазия и дерьмо
25 мая 2024 год
Буэна-Виста, ранчо «Уайт Пайн», Колорадо
Лэндон
«Странно снова быть здесь» — единственная мысль, что крутится в голове, пока такси везет меня к «Уайт Пайну». К счастью, водитель молчит. Не узнает. Не знает, кто я и чей я сын. Или просто устал, поскольку несколько раз все-таки странно посматривал на меня. В любом случае, должен признать: сегодня мне в этом повезло. Я вглядываюсь в окно. За стеклом мелькают знакомые повороты, и я понимаю — скоро мы окажемся у ворот.
Асфальт сменяется широкой, аккуратно отсыпанной гравийкой, по которой легко ходит тяжелая техника. Дорога идет вдоль полноводного ручья — ирригационные шлюзы отлажены, вода бежит четко по графику. И, наконец, за поворотом открывается территория ранчо.
Сначала — периметр, мили исправной изгороди: свежий лес, ровные калитки. Ворота массивные, стальные, с аккуратно вырезанным логотипом «Уайт пайн», подковы с ветками сосны. Они встречают нас так, будто здесь все давно отлажено. И так оно и есть.
Машина сворачивает на главную аллею. По обе стороны — ухоженные пастбища, где пестрое стадо лениво щиплет траву. Слева высятся новые ангары: длинные, под стальными крышами, с широкими воротами для кормоуборочной техники и тракторов. Справа — рабочие загоны, чистые, с крепкими стойками и автоматическими поилками. Там уже пасутся лошади, фыркают, переступают копытами по земле.
Дальше — главный дом. Двухэтажный, из добротного, потемневшего, но хорошо обработанного кирпича.
Я вжимаюсь в сиденье. Запах за окном меняется: выхлоп уступает место полыни, нагретой земле и легкому аромату свежего сена. Горы на фоне стоят так же, как и в детстве. И на миг, смотря на них, я вспоминаю свой восторг, когда был ребенком. Таксист глушит мотор.
— Приехали, — сообщает он, не дав мне окунуться в воспоминания.
Киваю. Вынимаю купюры и молча расплачиваюсь. Дверь открывается, и на меня обрушивается разреженный, чистый, бьющий по легким воздух. Выхожу, вешаю свои сумки на плечо.
Впереди — дом, в котором сегодня меня никто не ждет. Справа — диспетчерская и ветеринарный блок. Слева — дорога к верхним выпасам, где уже виднеются силуэты рабочих.
Рабочих, которые уже заметили, что приехала машина.
Блять...
Иду к главному дому, делая вид, что не замечаю их взглядов. Как быстро меня узнают? К несчастью, если в маленьком городе ты хоть немного прославился, то тут же становишься местной легендой. В коридоре старшей школы до сих пор висит мой портрет с надписью «Выдающийся выпускник». И здесь люди помнят. Они всегда помнят. И узнают.
Кроме той рыжей. Кэссиди...
Надо было оставить ей чаевые, а не сбегать, стоило только услышать намек на то, чтобы хоть что-то написать.
Который она явно даже не пыталась дать.
Выдыхаю. Смотрю на часы. Четыре вечера. Отец и Такер наверняка еще на пастбищах. Все в работе. А вот мама…
— Тебе помочь, дружище? — раздается за спиной хриплый мужской голос. В нем явно слышится предупреждение «если ты, чужак, ищешь проблемы, то ты их нашел».
— Нет, — твердо отвечаю, оборачиваясь.
И тут же слышу шепот. Я не знаю этих парней, но один уже точно опознал меня. Судя по пыльным комбинезонам и поясам с инструментами — плотники или строители. Чинят что-то или строят. На ранчо всегда полно работы. И полно глаз, которые тебя оценивают.
Звоню в дверь. Хочется просто исчезнуть от этих взглядов, разговоров.
Но...
Блять. Гребаное неизбежное внимание. Теперь я официально — главная тема для сплетен на ближайшие пару недель.
Дверь открывается не сразу. Слышится тяжелый поворот засова, скрип петель, и на пороге возникает Мэйв.
Мама. Ей за пятьдесят. Ее темные волосы, уже густо тронутые сединой, стянуты в низкий пучок. На ней простая льняная рубашка, заправленная в потертые джинсы, и жилетка с вышитым логотипом «Уайт Пайн».
Мама ведет всю операционную часть ранчо: контракты, водные права, зарплаты, логистику поставок. Без ее таблиц, графиков и железной памяти «Уайт-Пайн» давно бы развалился от бумажной волокиты. Мама не носит шляпу и не гоняет скот. Она держит все это на плаву.
И она на секунду замирает, внимательно смотря на меня. Потом в ее глазах вспыхивает чистое, ничем не разбавленное узнавание. Без упрека. Без «где ты был два года». Только легкий выдох, словно она долго задерживала дыхание, а теперь наконец может вдохнуть.
— Лэндон? — удивленно произносит мама. Голос чуть дрожит, но она быстро берет себя в руки. — Ты похудел. И загорел меньше, чем положено горному парню.
— Нью-Йорк не Буэна-Виста, — смеюсь я.
Делаю шаг вперед и обнимаю маму под ее негромкий смех. Она пахнет лавандой, старым деревом и чем-то теплым.
— Привет, мам, — бормочу в ее плечо.
Она слегка сжимает меня и отпускает.
— Заходи. Я поставлю чайник. Расскажешь мне все.
Я переступаю порог. Дверь за спиной мягко закрывается, отрезая шепот рабочих, пыль гравийки и два года молчания. Внутри дома — тепло. Пахнет корицей, свежей выпечкой и каким-то забытым спокойствием.
Это парадокс жизни на ранчо: снаружи — вечный механизм: техника, графики, люди, погода, скот, бесконечный список дел, который не кончается никогда. Но и время не давит, не бежит. Оно просто течет. Мягче. Увереннее. Это чувствуется с первых шагов. После суеты Нью-Йорка — это как попасть в другое измерение. Ритм, который задает Буэна-Виста, кажется чужим и одновременно каким-то забыто-родным.
Иду за мамой в кухню, скользя взглядом по знакомому коридору. Те же крючки для шляп и курток, ковбойские сапоги на подставке для обуви. Дом почти не изменился, но его обновили. Пол из темного дуба отшлифован до матового блеска, но потертости у порога и вдоль стен остались. Слева — гостиная. Массивный камин из речного камня теперь обрамлен черным металлом. Вместо громоздкого кожаного дивана — глубокий современный секционный в коричневом тоне. На подлокотнике небрежно свисает плед, будто его только что поправили. Справа — лестница на второй этаж. Ничего лишнего. Никакого нью-йоркского минимализма или показного лофта.
Мама останавливается у широкой арки, ведущей в кухню, и пропускает меня вперед. Центральный остров — из массива ореха с каменной столешницей, вокруг — четыре барных стула на металлических ножках. За ним — профессиональная плита и мощная вытяжка, но рядом, на открытых полках, по-прежнему стоят чугунные сковороды и старая медная турка, которую я помню с детства. На холодильнике из матовой стали магнитами держатся распечатки и лаконичная заметка на листе из блокнота: «Забор восточного поля — проверить. Запчасти в гараже.»
— Садись, — говорит мама, включая чайник. — Чай будет через минуту. А потом расскажешь, как тебя занесло обратно, или будешь молчать до ужина?
Я теряюсь.
— За чай спасибо, — отвечаю. — А остальное...
Слова в очередной раз меня подводят. Странно: я строю из них целые миры для незнакомцев, а о собственном возвращении не могу связать и двух.
— Не знаю, что сказать, — признаюсь я. — Просто... понял, что хочу приехать домой.
Мама забывает про чайник и смотрит на меня так, как в последний раз смотрела, когда я был подростком. Этот чисто материнский взгляд, которым она видит боль, которую ты не можешь выразить словами.
Которую и не надо выражать. Она просто ее ощущает.
И от этого становится неловко.
— Извини, что без предупреждения. И приглашения, но...
— Лэндон, сынок, что за ерунда? Тебе не надо предупреждать никого. Это всегда твой дом, несмотря ни на что.
Улыбаюсь ей. Киваю. Благодарю.
Несмотря ни на что…
Мы молчим, пока чайник не издает щелчок. Мама суетится с чашками, разливает кипяток. Пар поднимается, на секунду окутывая нас, как туман над долиной ранним утром. Она ставит кружку передо мной, сама берет свою и прислоняется бедром к каменной столешнице.
— Отец сегодня в верхней мастерской, — говорит она, глядя в окно. — Перебирает старый комбайн. Такер ушел на рассвете на южный выгон. Вернутся к шести, если не застрянут в грязи после вчерашнего ливня.
Я киваю, обхватывая ладонями теплую чашку. Чай пахнет чабрецом и медом.
— Ты выглядишь так, будто тебя гнали через весь штат пешком, Лэн, — мягко добавляет мать. — Поднимись в свою старую комнату. Я сейчас принесу тебе чистое постельное белье. Примешь душ, переоденешься, полежишь хоть час. Ужин в семь. Отдохни.
Я обхватываю кружку ладонями. Тепло пробивается сквозь пальцы.
— Не хочу, — твердо говорю и поднимаю на нее взгляд. — Хочу переодеться с дороги. И помочь тебе. С чем угодно. Нарезать, помыть, разобрать ящики. Что там у тебя сегодня?
Хочу занять себя чем угодно. Чем-то другим, что не связано с барами, выпивкой и женщинами на одну ночь...
Заземлиться через простые, понятные задачи, где не нужно придумывать сюжет или выстраивать метафоры, а нужно просто делать.
Может, это поможет? Ведь когда-то я с этого начинал…
— Картофель в подвале, — тут же говорит мама, кивая в сторону кладовой. — Мешки тяжелые. А морковь еще не мыта, лежит в ящиках у раковины. Если действительно хочешь помочь, то как переоденешься, бери фартук с крючка.
— Звучит как план, — усмехаюсь я.
***
Мы с мамой режем овощи. Руки заняты, разговор течет сам собой. Она рассказывает, как идут дела. Такер развивает ранчо. Теперь тут дают уроки верховой езды. Кроме того, он думает об иппотерапии3[3]. Отец, наконец, заменил ржавую крышу на северном амбаре. Оуэн все так же приезжает на ранчо. Он с Лайлой, несмотря на развод, научились нормально делить время с Ханной. Ранчо получило грант на восстановление участка реки. Местные подростки снова пытаются проехать на квадроциклах через верхнее пастбище, и Такеру приходится каждый раз объяснять одно и то же.
Я слушаю, киваю, подбрасываю лук на раскаленную сковороду. Пахнет чесноком, оливковым маслом.
И вдруг без стука распахивается дверь. В проеме возникает Такер.
Черт. Он кажется еще больше, чем в прошлый раз. Шире в плечах, плотнее в поясе. На лице отросшая щетина с усами. Одежда банальна до смеха: потертые джинсы «Вранглер», поверх — рабочие чапсы, забрызганные пылью и чем-то темным. Темно-серая футболка прилипла к телу, волосы слегка засалены от дневной жары, тяжелые ковбойские сапоги в сухой глине, на руках рабочие перчатки. От него идет резкий запах пота, конской шерсти, машинного масла и нагретой кожи. Настоящий аромат ранчо.
Я смотрю на свои руки. На предплечья, которыми гордился после года в спортзале в Сохо. Три раза в неделю, железо, протеин, тренер. А тут — один взгляд на брата, и я чувствую себя дрищем, который просто играет в культуриста. Тяжелая физическая работа не имитируется на беговой дорожке. Такер останавливается, вытирает тыльной стороной ладони лоб. Смотрит на меня. В его глазах — та же оценка, что и у рабочих у ворот. Просто факт: ты здесь. Видимо, уже узнал, раз не удивлен.
Я усмехаюсь, пытаясь разрядить воздух, который вдруг стал слишком густым.
— Ты сейчас просто ходячая влажная фантазия нью-йоркских девушек, когда они думают о ковбоях.
Повисает секунда тишины. Мама замирает с деревянной ложкой в руке. Я смотрю на брата, надеясь, что незлая шутка сработает как предохранитель от конфликта.
Уголок рта Такера дергается. Не улыбка. Но что-то близкое. Напряжения меньше не становится.
Такер снимает рабочие перчатки, бросает их на край столешницы.
— Влажная фантазия, — саркастично повторяет он. Голос низкий, хриплый от пыли и дневного солнца. — А здесь это просто рабочий день.
Я киваю. Понимаю, шутка действительно была дешевой. Но ведь только такие и были между нами одно время.
Такер подходит к раковине и включает воду. Я тупо пялюсь, как он моет руки.
Вода течет по рукам, смывая грязь с костяшек, вымывая дневную пыль из складок кожи. Я смотрю, как пенится мыло, как Такер методично трет ладони, словно выигрывает время для этого диалога. Он не смотрит на меня. Ему и не нужно. Это молчание не пустое — оно тяжелое от всего, что мы не сказали за два года.
Мама не вмешивается. Знает, что нам нужно самим разобраться, но и не уходит, понимая, что при ней мы оба будем держать себя в руках. А я впервые ощущаю между нами с братом такую пропасть. Будто между нами разница поколений, а не жалкая пара лет.
— Я помню, какие здесь рабочие дни, Так, — твердо отзываюсь я.
Кажется, теперь все, начиная с девчонки в кофейне и заканчивая семьей, видят во мне исключительно городского парня.
— Неужели? — недоверчиво спрашивает он.
— Я пока остаюсь здесь. И если есть работа, то я готов работать.
Знаю, Такеру не нужны мои слова, извинения, истории. У него другой язык. Сначала нужно вернуть его уважение. И только потом пытаться говорить. Наверное, для меня это сейчас то, что нужно. С действиями у меня лучше, чем со словами.
—Думаешь, ранчо только тебя и ждало, Лэн? Оно просто работало. Как работало, когда ты уехал, так и будет работать, если снова сорвешься.
Слова не режут. Я не обижаюсь. Потому что это правда. И потому что я сам не знаю, что ему ответить. Такер злится на меня. Имеет право. Еще и учитывая, что я так и не попросил прощения за сказанное два года назад.
— Я не собираюсь срываться, — наконец, выдавливаю я. Голос звучит тише, чем хотелось бы. Снова пытаюсь разрядить обстановку: — По крайней мере, не сегодня.
— Обнадеживает, — хмыкает Такер, но на этот раз беззлобно.
Я вдруг осознаю гребаную правду его заявления. Я сорвался тут два года назад и драматично вернулся в Нью-Йорк. И потом сорвался там, упустив контроль над жизнью, и снова приперся сюда. В место, из которого бежал. Где конец этого родео?
Что я, блять, творю?
— Я чертов придурок, Такер, — серьезнее продолжаю я. — На этом все.
Брат поворачивается. Наконец смотрит прямо. В его глазах нет злости. Только усталость. Та самая, что копится годами, когда ты отвечаешь за все: за изгороди, за воду, за людей, за отца, который уже не может подниматься по крыльцу без остановки. И за брата, который уехал писать про ковбоев, пока здесь мерзли трубы, а настоящие ковбои ждали свой чек за сделанную работу.
— Завтра в шесть у восточного загона, — ровно говорит Такер. — Нужно перетянуть проволоку и вычистить канаву после вчерашнего ливня. Если придешь — бери перчатки из синего ящика. Если нет — не надо притворяться, что ты здесь ради дела. Кевин все тебе покажет.
Киваю.
Такер кивает в ответ. Коротко. Без подтверждения. Без обещаний. Просто фиксирует договоренность.
Он разворачивается и выходит из кухни. Тяжелые сапоги стучат по половицам, пока не замирают в коридоре.
Мама возвращается к плите. Шипение масла, стук ложки о кастрюлю, запах томатов и базилика. Она не говорит «хорошо» или «молодец». Она просто продолжает готовить. И в этом — ее способ сказать: шаг сделан. Теперь иди дальше.
И черт дери, мне действительно остается только одно: идти.
Как-то колупаться в том дерьме, которое я сотворил сам.
Глава 4. Больше шума, выжженная земля и мышцы туриста
26 мая 2024 год
Буэна-Виста, ранчо «Уайт Пайн», Колорадо
Лэндон
Время давно за полночь, а я так и сижу, пялясь на документ, и перечитываю последний абзац. Курсор мигает, как издевка. Двенадцать строк. Двенадцать строк, которые я переписываю уже третий час, пытаясь передать ими хоть каплю того напряжения, которое должны переживать читатели на кульминации. С которым должны идти к чертову финалу. Не выходит. Пальцы немеют. Челюсть сжата так, что ноют жевательные мышцы. Я стираю все. Зажимаю «Backspace», пока экран не белеет.
Когда глаза начинает резать от яркости экрана, захлопываю крышку ноутбука и оглядываюсь.
Комната изменилась. Мебель теперь другая: стол — гладкий, функциональный, без старых царапин и стикеров. Кровать — новая, не скрипит под весом.
А вот мои книги на стеллаже остались. На той же полке, в том же хаотичном порядке, в каком я их бросил перед отъездом. Потрепанный Кинг, зачитанный до корешка Маккарти, старый томик Буковски с загнутыми страницами и засохшей кофейной каплей на обложке, Керуак.
Достаю «На дороге» и усмехаюсь своей подростковой мечте так же отправится в путь. Вырваться из этого маленького городка, в котором нет перспектив. В котором только и остается, что гробить себя на чертовом никому не нужном ранчо.
«Гробить себя на чертовом никому не нужном ранчо», — кажется, Такер мне врезал как раз после чего-то в этом духе.
Открываю книгу на первой главе. Решаю немного почитать, чтобы разгрузить голову. Но сначала — чай.
Тихо выхожу из комнаты, направляюсь к выходу и невольно бросаю взгляд на дверь, за которой когда-то была спальня Такера. Теперь он живет в охотничьем домике на территории ранчо. А раньше…
Раньше мы частенько устраивали ночные посиделки. Особенно в детстве…
Сейчас я просто рад, что наша первая встреча за два года прошла мирно. С отцом — так же. Хотя ужин все равно вышел напряженным. Спасибо маме: она до последнего пыталась его спасти. И отдельное спасибо, что ничего не спрашивала про ту аварию, хотя, я уверен, видел по ее долгому взгляду на мои синяки, это молчание стоило ей больших усилий.
Дохожу до кухни, нахожу заварку, ставлю чайник и в ожидании, пока закипит вода, смотрю на ночное ранчо через окно.
За стеклом — ни огонька, кроме подсветки на амбарах и россыпи звезд над хребтом. Горы сливаются с небом в темную, тяжелую массу. И тишина. Только электрический чайник немного шумит.
В Нью-Йорке ночь была другой. Она гудела. Мигала неоновыми вывесками, выла сиренами, вибрировала гулом машин, и мне становится не по себе. Внезапно хочется больше шума.
Кипящий чайник резко щелкает, отключаясь. Звук в пустой кухне кажется оглушительным. Я даже вздрагиваю. Черт.
Вот тебе и шум, Лэндон.
Заливаю кружку.
И все в этой чертовой тишине.
Острее хочется, чтобы заиграло радио из соседней квартиры, чтобы проехал грузовик, чтобы кто-то хлопнул дверью. Чтобы мир напомнил: ты не остался один на один с собой.
***
Уже на пути к восточному загону я стал жалеть о трех часах сна. Рассветает. Но прохладный воздух бьет по лицу, забирая остатки сонливости. Туман еще стелется по низинам.
Я тащусь к изгороди и сразу замечаю Кевина. Он почти не изменился. Все тот же широкоплечий, чуть сутулый мужик чуть за сорок. На нем рабочие джинсы, потертые на коленях, тяжелые ковбойские сапоги, заляпанные старой глиной, и фирменная куртка ранчо — темно-зеленая, с вышитым логотипом «Уайт Пайн» на груди. Лицо обветренное, в сетке мелких морщин, но глаза смотрят со смехом. Кевин широко улыбается с тихой усмешкой, которая говорит: ага, вот и ты. Его явно забавляет план Такера — заставить меня начать с низов, с грязи и проволоки. Работы, которую поручают новичкам. Не удивлюсь, если следующим заданием будет чистить стойла лошадей.