Дом, откуда я бежал
- -
- 100%
- +
— Давно не виделись, Лэндон, — Кевин направляется ко мне, и в его голосе звучит неизменная дружелюбность. — Как там Нью-Йорк?
— Нормально, — отвечаю я, протягивая руку. Его грубая, сухая ладонь крепко сжимает мою. — А у вас тут как?
Кевин лишь усмехается и пожимает плечами. Мол, как обычно, не знаю, что сказать.
Я снова смотрю на его сапоги, на куртку, потом опускаю взгляд на свои городские кроссовки, уже промокшие от утренней росы, и на нелепое худи со спортивными штанами, которые в горах выглядит как костюм для туриста. Черт возьми. Мне нужно будет раздобыть такие же сапоги и рабочую куртку. Или хотя бы перестать тащиться сюда, как на утреннюю пробежку в Сохо.
— Я так понимаю, что теперь ты мой босс? — уточняю я, натягивая плотные рабочие перчатки.
— Правильно понимаешь, — беззлобно усмехается Кевин. — Бери инструменты и пошли.
Я подхватываю тяжелый металлический ящик, и мы идем вдоль изгороди. Минут пять молчаливого марш-броска по мокрой от росы траве, пока не останавливаемся у покосившегося деревянного столба.
— Начнем с этого, — Кевин кивает на провисшую проволоку. — Сначала натяжитель. Не дергай со всей дури, дай металлу привыкнуть. А потом скобы. Бей молотком ровно, чтобы дерево не треснуло.
Я пробую. Руки помнят меньше, чем хотелось бы. Первые удары выходят смазанными, но Кевин не одергивает. Просто стоит рядом, курит и изредка кивает: «Так, нормально. Еще пол-оборота».
Когда с проволокой покончено, он указывает лопатой на прилегающую канаву, забитую опавшими листьями и илом после вчерашнего дождя.
— А теперь вода. Если она не течет, она гниет. Чистим до твердого дна.
Я беру лопату. Глина липкая, тяжелая, налипает на металл комьями. Это чисто механическая работа. Раз, два, выбросить на берег. Раз, два, выбросить. Спина начинает ныть уже через десять минут, но в этом ритме есть странное успокоение. Мозг отключается. Остаются только мышцы и звук шлепающей земли.
Мы работаем в тишине минут двадцать, и вдруг Кевин, опираясь на черенок лопаты, говорит совершенно будничным тоном:
— Кстати, дочитал на днях твою последнюю книгу.
Поворачиваю голову, ожидая подвоха, сарказма или дежурной фразы вроде «моя жена в восторге» или «посоветовала эту книгу коллеге». Но Кевин смотрит не на меня, а на дальний склон холма. Он говорит совершенно невозмутимым тоном, словно оценивает качество нового забора.
— Хорошая вещь, — продолжает он. — Читается быстро. Держит в напряжении. Но концовка…
Он делает паузу, и я невольно задерживаю дыхание.
— Слишком трагично, Лэн. Как будто больше нет надежды, если ты оступился.
В горле внезапно пересыхает. Это та самая мысль, которую Кловер, моя бета-ридер, пыталась донести до меня месяцами, отправляя правки с пометкой «недостоверная мотивация». Я отмахивался, называя это «непониманием жанра» и «требованиями рынка». А сейчас, от человека, который всю жизнь чинит то, что другие ломают, эти слова звучат иначе.
— Может быть, — наконец, выдавливаю я. — Может, я просто не знал, как заставить его встать. Что поможет человеку, который теряет абсолютно все. Смысл жизни. У которого, в прямом смысле слова, остается только выжженная земля?
Кевин вонзает свою лопату в глину, с усилием выворачивает тяжелый пласт и откидывает его на берег. Движение отработанное, экономное, без лишних рывков.
— Знаешь, в прошлом году был небольшой пожар на верхнем выгоне.
Я молчу, крепче сжимая черенок.
— Выглядело жутко. Черная земля, один пепел. Казалось, там теперь ничего не вырастет, конец. Но прошел первый же дождь. И эта зола стала лучшей подкормкой для земли, какую только можно придумать.
Кевин делает паузу, глядя на влажный, темный срез канавы. Ловлю себя на том, что начинаю внимательно его слушать.
— Трава после огня всегда лезет самая густая и крепкая, — просто говорит он. — Старые, гнилые корни сгорели, мешать некому. Ей просто надо расти.
Он поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.
— Твоему парню не надо искать смысл там, где все сгорело. Смысла там нет, одна зола. Ему надо просто взять эту чертову лопату. Или мешок семян. И начать копать. Не ради какой-то красивой, высокой цели, а просто потому, что завтрашний день никуда не денется. И к нему надо быть готовым. Так поступают на ранчо. Тут некогда думать о потерянном, надо вернуть это или не потерять еще больше.
— Слишком оптимистично для жанра, Кевин, — беззлобно усмехаюсь я.
— Жанр — это наклейка на обложке, чтобы книгу купили, — бурчит он, не прекращая работы. Лопата с чавканьем входит в землю, выворачивая очередной тяжелый пласт. — А жизнь — это то, что начинается, когда ты книгу закрыл. Какова твоя цель, Лэн? Просто показать, какая жизнь — дрянь, или как в этой дряни колупаться?
И тут я задумываюсь. Та чертова книга уже давалась мне с боем. После оглушительного успеха прошлых романов я поставил себе задачу: дать читателям «настоящего» Лэндона Хейса. Без глянца. Без красивых спасений. Грязный реализм ранчо, пыльных дорог, людей, которые ломаются и молчат. Я выжимал из себя эту черноту, думал, что так и надо. Что честность — это когда все плохо, и выхода нет.
Но глядя на эту канаву, на влажную землю под ногами, задаю себе вопрос, который слышал от Кловер: а не перемудрил ли я? Не увлекся ли собственной мрачностью, превратив историю в приговор, вместо того чтобы написать о том, как люди выбираются из ямы?
Надо будет написать ей. Обсудить все, выслушать заново. Хотя наслушаюсь же я ее театрального «я же говорила».
— Хватит на сегодня, — решает Кевин, стряхивая грязь с лезвия лопаты. Его голос выбивает меня из мыслей. — Для первого раза с твоими городскими руками этого достаточно. Иначе завтра ты не разогнешься, а работы у нас много.
Кевин выпрямляется, потирает поясницу и смотрит на проделанную работу. Канава чистая, вода уже начала медленно, но верно сбегать вниз, унося с собой муть.
Я с облегчением (и с легкой, приятной болью в мышцах) опираюсь на черенок. Солнце уже полностью взошло, пробиваясь сквозь остатки тумана и окрашивая мокрую траву в ослепительно золотой цвет. Воздух стал теплее, пахнет сырой землей и хвоей. Вопреки моим ожиданиям, Такер не пришел проверять работу. Хороший знак или плохой?
— Спасибо, Кев, — серьезно говорю я, отгоняя мысли.
— Не благодари, — он кивает в сторону дома. — Иди, выпей кофе. Мэйв сказала, завтрак будет ждать на столе.
Медленно иду обратно к дому. Кроссовки хлюпают, худи тяжелое от росы, спина ноет так, будто по ней проехался комбайн.
Каждый шаг отдается глухой, ноющей болью в пояснице и плечах. Мои «городские» мышцы, привыкшие к эргономичным креслам и гантелям по расписанию, протестуют против этой непривычной, грубой нагрузки. Но странное дело: эта боль не раздражает. Она честная. Она реальная. В отличие от той вязкой, липкой тревоги, что месяцами сидела у меня в затылке перед пустым экраном монитора.
Я добираюсь до крыльца. Снимаю промокшие кроссовки, стараясь не запачкать деревянные ступени комьями глины, и захожу внутрь.
Дверь за спиной отрезает утренний холод. В доме пахнет жареным беконом, свежемолотым кофе и теплым хлебом. Этот запах бьет в голову сильнее любого эспрессо, мгновенно размораживая оцепенение.
Мама стоит у плиты, папа сидит за столом. Он долго смотрит на меня, а потом начинает смеяться. Сначала это тихий, сдавленный смешок, который быстро перерастает в глубокий, грудной хохот, заставляющий его широкую фигуру сотрясаться. Отец смеется не зло и не насмешливо. Он смеется так, как смеются старые друзья, увидевшие друг друга в абсолютно нелепой ситуации. Это звук, который я не слышал годами.
Я замираю на пороге. Наверное, выгляжу жалко: мокрые спортивные штаны, прилипшее к телу худи, размазанная по лбу грязь и взгляд загнанной лошади.
Папа вытирает выступившую слезу тыльной стороной огромной ладони. Ему за шестьдесят, но выглядит он старше. Его плечи все еще широкие, хоть и чуть сутулятся, выдавая годы тяжелой работы. Седина густо пробивается в его коротко стриженных волосах, а лицо покрыто сетью глубоких морщин, особенно вокруг глаз, которые до сих пор сохраняют пронзительный, цепкий цвет стали. Но главное — это его руки, лежащие на дубовом столе рядом с кружкой черного кофе. Узловатые, с коротко остриженными ногтями и въевшейся в кожу землей, которую не берет никакое мыло. Руки человека, который удерживает это ранчо на плаву каждый божий день.
— Вижу, Кевин не стал с тобой нянчиться, — наконец произносит папа, и в его голосе, обычно таком суровом и командном, проскальзывает теплая, отеческая ирония. — Теперь действительно добро пожаловать домой, сынок.
— Брок, — тепло произносит мама и с игривым укором продолжает: — Дай ему сначала поесть, а потом будешь смеяться.
Отец лишь усмехается и машет рукой.
— Одно другому не мешает.
Мама ставит передо мной тарелку с дымящейся яичницей и хрустящим беконом, тихонько смеясь вместе с ним.
— Ешь, — говорит она, проводя ладонью по моим взъерошенным, влажным волосам. — Тебе нужны силы. Отец прав. Сегодня ты выглядишь как мокрая курица, но завтра будешь выглядеть как настоящий Хейс.
Я смотрю на отца. Он поднимает свою кружку в немом, молчаливом тосте. В его глазах нет того холодного разочарования или осуждения, которое я боялся увидеть больше всего на свете.
Я подтягиваю стул и сажусь. Спина протестует резкой, ноющей болью, но я игнорирую ее.
— Спасибо, пап, — говорю я, и это «спасибо» значит гораздо больше, чем просто благодарность за еду или за то, что он не стал читать мне лекцию.
Глава 5. Городской грешок, справедливое замечание и маленькая бестия
27 мая 2024 год
Буэна-Виста, кофейня «Хай Граунд», Колорадо
Кэссиди
Я не собиралась этого делать. Честное слово, даже в мыслях не держала. Но потом мой взгляд зацепился за знакомый корешок на книжной полке в «Хай Граунд». Дебютный роман Лэндона. И дальше все произошло как в тумане.
Я взяла книгу в руки. Зачем-то начала читать. Точнее, даже не читать, а просто листать, выхватывая отдельные фразы и абзацы. Благо, утреннее затишье и пара случайных посетителей позволяли мне эту маленькую, глупую слабость.
Ведь, как и почти весь Буэна-Виста, я уже читала эту книгу, когда она только вышла. Мы все тогда обсуждали «местного парня, покорившего Нью-Йорк».
«— Никому не было дела до рассказов Лэна, пока он строчил их за партой в школе, а тут вдруг все про него вспомнили, — бросил тогда Оуэн, когда мы обсуждали это внезапное помешательство. И, как обычно, был чертовски прав»
Честно говоря, образ Лэндона в моей школьной памяти довольно размыт. Когда я только перешла в старшую школу, он уже был на предпоследнем курсе. Я, конечно, скучала по брату, уехавшему в колледж, но особо не грустила: его слава все равно докатилась до меня через общих друзей. Я быстро влилась в тусовку парней из спортивной команды. Через Оуэна еще в средней школе познакомилась с парочкой новичков. На втором курсе старшей школы они уже пробились в основной состав. И совершенно не обращала внимания на Лэндона, который был редактором школьной газеты. Время от времени до меня долетали обрывки школьных сплетен: Лэндон выиграл какой-то конкурс, его эссе снова признали лучшим и все в таком духе. Но он не был звездой футбола. Он не устраивал дикие вечеринки в чьем-то амбаре. А в жестокой иерархии старшей школы Буэна-Висты литературные победы, увы, не давали ровным счетом ничего. Кроме того, я уверена: о них знали лишь потому, что он был Хейсом.
— Так это правда?
Этот восторженный вопль выдергивает меня из размышлений. Тесса, как всегда, сияя, ныряет за прилавок и впивается взглядом в книгу у меня в руках.
— Лэндон Хейс приехал домой?
Я молча киваю. Тесса тут же достает из кармана телефон, и ее пальцы начинают бешено стучать по экрану. Да уж, новости действительно разлетятся по местным чатам быстрее, чем я успею моргнуть.
Разглядываю Тессу: джинсовые шорты, модный кроп-топ, многослойное колье из цепочек на шее. Из раскрытой сумки на стойке торчит тетрадь в клетку и книга.
От этого вида еще больше проваливаюсь в школьные воспоминания. Тесса чертовски похожа на меня в старших классах. Та же сестра спортсмена, живущая в своем уютном пузырьке, пытающаяся подработать и найти себя.
Наверное, именно поэтому я и взяла ее на работу. Ну и, конечно, из чисто прагматичных соображений: такая девчонка — ходячий магнит для бизнеса. К ней постоянно заглядывают ее поклонники, брат с друзьями, вся школьная свита. В старших классах свои всегда поддерживают своих, а значит, касса пополняется.
— Ты его видела? — выпаливает она, наконец отрывая взгляд от экрана. Глаза горят нездоровым, чисто подростковым любопытством. — Он, как на фото? Горячий и загадочный?
Я закатываю глаза, но не могу сдержать легкой улыбки. Боже, я действительно была такой же.
— Он похож на человека, которому нужен кофе, Тес, — сухо отвечаю я. — И, возможно, немного тишины. Так что, если он зайдет, никаких визгов, селфи и вопросов про Нью-Йорк. Договорились?
Тесса кивает, хотя по ее лицу видно, что она уже мысленно составляет список из десяти каверзных вопросов.
Я опускаю взгляд обратно на книгу. Страницы пожелтели, корешок слегка помят. Я случайно открыла ее где-то в середине. Взгляд цепляется за пару строк, выхваченных из абзаца: «Порой уезжают не потому, что ненавидят свой дом. Уезжают, потому что боятся, что если останутся, то так и не узнают, на что они способны за его пределами. Подохнут в этой коробке семейных устоев».
Может, перечитать? Вдруг наведет на мысли, чтобы понять, что там за надлом у Хейсов?
Но зачем мне это?
— ...круто. Нью-Йорк, да? — восторженно выдыхает Тесса.
Я моргаю, с трудом выныривая из текста и мыслей. Понимаю, что это ко мне. Тесса уже успела повязать фартук, демонстративно отложила телефон в сторону и теперь впилась взглядом во входную дверь. Она смотрит на нее с таким нетерпением, словно ожидает, что Лэндон вот-вот распахнет ее, эффектно отряхнет нью-йоркскую пыль с плеч и закажет двойной эспрессо.
Точнее, латте на миндальном молоке...
Господи, я когда-нибудь забуду про это чертово молоко?
***
Подъезжаю за Ханной раньше, чем нужно, но ничего. Пару секунд смотрю на книгу Лэндона, которую прихватила из кофейни, но решаю почитать позже, закидываю роман на заднее сиденье и выхожу из машины.
Мне всегда нравилось ранчо Хейсов. Это безумно красивая территория с пастбищами, рекой и видом на горы. Кажется, что я видела все это сотни раз, но каждый раз привозя или забирая Ханну, не перестаю удивляться.
Вот и сейчас. Пока иду к манежу, где проводят детские занятия, осматриваюсь, будто впервые тут.
Как и ожидалось, Мэйв еще не закончила. Она стоит в центре площадки и что-то втолковывает пятерым ребятишкам, важно восседающим на пони. И мне становится смешно. Со стороны это выглядит так, будто суровый армейский командир проводит предбоевой инструктаж для крошечного отряда солдат, которые вот-вот пойдут штурмовать ближайший магазин игрушек.
Отвожу взгляд от этого уморительного зрелища и направляюсь к тенистой зоне ожидания у главных конюшен. И тут мое внимание цепляет знакомая фигура у открытых ворот ближнего стойла.
Лэндон заходит в конюшню, куда должны вернуться пони.
Вместо того чтобы плюхнуться на скамейку и ждать, сворачиваю с тропинки и тихонько подхожу ближе, стараясь не хрустеть гравием. Останавливаюсь в паре шагов и просто наблюдаю.
Минуту. Две.
И понимаю, что знаменитый нью-йоркский писатель, автор бестселлеров, прямо сейчас с ожесточением выгребает навоз из стойла в старую тачку. На его темном худи уже осела соломенная пыль, а движения кажутся довольно ритмичными. Уверенный взмах вилами, глухой звук попадающей в тачку тяжести. Он даже не замечает меня, целиком сосредоточившись на этой грязной, неблагодарной, но такой необходимой работе.
Надо же, не боится запачкаться.
Интересно, как бы Тесса на это отреагировала с ее представлениями о модном писателе?
Скрещиваю руки на груди, прислоняюсь плечом к деревянному косяку и решаю не окликать его сразу. Пусть поработает. Мне даже интересно, сколько времени пройдет, прежде чем он заметит, что за ним наблюдают.
— Тебе нравится этот аромат или просто залипла на то, как я работаю? — раздается вскоре его голос. В нем слышится легкая, самодовольная ухмылка. Все-таки в парне есть что-то от засранца.
Лэндон разворачивается, лениво опирается подбородком на рукоять вил и окидывает меня оценивающим взглядом. Я физически чувствую, как этот взор скользит снизу вверх, на секунду задерживаясь на ногах, которые безжалостно открывает моя джинсовая мини-юбка.
Слава богу, я сегодня выбрала достаточно закрытую футболку, которая не дает рассмотреть все, а козырек бейсболки надежно прячет глаза и половину лица. Иначе Лэндон бы точно заметил, что я оценила этот интерес.
— Запах, конечно, — парирую я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично и скучающе. — Знаешь, вдыхать кофе по двенадцать часов в сутки тоже порядком утомляет.
Лэндон усмехается, затем улыбается.
— Знаешь, Кэссиди, только сегодня утром, когда Оуэн привез Ханну, я понял, кто ты, — серьезнее продолжает Лэндон.
— А я-то думала, авторы бестселлеров славятся своим вниманием к деталям, — тяну я, не скрывая легкой насмешки в голосе. — Но, полагаю, когда тебя с утра вдруг окружают лошади и навоз, реальность немного размывается.
Лэндон хмыкает, снова улыбается. От этой улыбки морщинки у его глаз становятся глубже. Он делает шаг вперед, выходя из полумрака стойла на солнце, и я невольно отмечаю, как хорошо на нем сидит эта простая, слегка запыленная, абсолютно не подходящая для такой работы одежда.
— Я уже успел с утра почистить канаву, перетянул проволоку и подготовил кучу пони для детских занятий, — важно сообщает Лэндон.
— Очень собой гордишься? — с игривым вызовом спрашиваю я.
И понимаю, что Лэндон все-таки стал городским парнем. Ни у кого в радиусе сотни миль не возникнет желания хвастаться рутинной работой.
— Знаешь, настоящие ковбои не хвастаются уборкой навоза, Лэндон, — замечаю я, позволяя себе легкую, провоцирующую улыбку. — Они просто делают это. Хвастаться такой рутиной — это чисто городской грешок.
Он не обижается. Наоборот, его улыбка становится шире, а в карих глазах вспыхивает озорной огонек. Он откладывает виллы в угол и делает шаг ко мне, стирая невидимую границу между моим чистым миром наблюдателя и его пыльным вонючим миром работника.
Теперь я чувствую не только запах сена, навоза, но и его самого. Смесь свежего пота, простого мыла и чего-то неуловимо мужского. Расстояние между нами сократилось до опасного минимума, и я вдруг осознаю, что Лэндон действительно вырос. Из того худощавого паренька с книгой в руках он превратился в мужчину, который заполняет собой все пространство вокруг.
— Может, и грешок, — соглашается он. — Но ты бы на моем месте тоже не молчала и гордилась бы.
И который, кажется, чертовски уверен в себе.
— Не делай вид, что так хорошо знаешь меня, — игриво отрезаю я, желая немного сбить эту спесь.
— Так позволь узнать, — серьезно произносит Лэндон. — В Нью-Йорке я бы пригласил тебя сейчас на кофе, но... кажется, у тебя тут единственная подходящая для свидания кофейня в городе. Что скажешь?
— Что у тебя поразительная уверенность для парня, воняющего потом и навозом.
Лэндон поднимает руку, принюхивается к своей подмышке и делает вид, что вонь сражает его.
— Справедливое замечание, — соглашается он, и в его голосе появляются веселые, теплые нотки. — Дай мне полчаса. Я приму душ, переоденусь во что-то, что не пахнет конюшней, и вернусь.
Я чувствую, как внутри все сжимается от неожиданности. Он не отступает. Не шутит. Лэндон действительно назначает мне свидание, стоя по колено в соломе, с навозом на ботинках и наглой, чертовски привлекательной уверенностью в глазах.
— Полчаса? — фыркаю я, пытаясь удержать контроль над ситуацией. — Ты оптимист, Хейс. Полчаса тебе не помогут.
Он уже открывает рот, чтобы ответить, но его планы рушатся, когда со стороны манежа доносится цокот маленьких копыт и детский гомон.
Группа из пяти юных наездников, важно ведя за поводья своих пони, заходят в конюшню. Следом за ними, не спеша, появляется Мэйв. Она вытирает руки о полотенце, и ее взгляд, полный материнской усталости и удовлетворения, на секунду задерживается на нас.
И только потом из этой процессии вырывается Ханна. Она все еще в защитном шлеме, с сияющим лицом, и, заметив меня, срывается с места.
— Тетя Кэсси!
Ее звонкий, нетерпеливый вопль разрезает воздух. Магия момента лопается, как мыльный пузырь. Я моргаю, резко выныривая из этого густого, электрического напряжения, которое еще секунду назад висело между нами.
Поворачиваюсь к Лэндону в последний раз. Он уже снова взял вилы, делая вид, что полностью погружен в работу. Но уголок его рта все еще приподнят в той самой самодовольной, притягательной ухмылке.
Я тут же переключаюсь с режима «флирт» на режим «ответственная тетя» и подхватываю Ханну на руки. Ее пластиковый шлем чуть не оставляет мне синяк из-за неловкого движения, но я все равно целую Ханну в горячую, вспотевшую щеку.
— Ты видела? — выпаливает она, едва успев перевести дух. — Я сегодня сама держала поводья! И Барни меня слушался, правда, Мэйв? Он даже не пытался меня укусить!
Мэйв подходит ближе, ловко снимая с Ханны шлем и поправляя ей растрепавшиеся волосы.
— Она была настоящей чемпионкой, Кэссиди, — говорит Мэйв, и в ее усталых, но теплых глазах читается искренняя гордость. — Абсолютно не боялась и отлично держала спину.
— Я и не сомневалась, — улыбаюсь я, встречаясь с Мэйв взглядом. На долю секунды ее глаза скользят в сторону Лэндона. Но она ничего не говорит, лишь кивает мне на прощание и уходит разбирать уздечки.
— Пойдем, чемпионка, — опускаю Ханну, беру ее за руку, и мы направляемся к моей машине.
Она не умолкает ни на секунду, тараторя о том, как пони фыркнул, какой у него мягкий нос и как она обещала принести ему морковку в следующий раз. Я киваю, улыбаюсь, но краем глаза слежу за пространством позади нас.
Мы подходим к моему «Бронко». Я уже тянусь к ручке двери, чтобы усадить Ханну, как вдруг слышу за спиной характерный, быстрый хруст гравия.
Оборачиваюсь. Лэндон.
Он уже стряхнул с себя основную солому и отставил вилы в сторону. Его худи все еще выглядит так, будто побывало в бою, но теперь он стоит прямо, и в его глазах больше нет той игривой, дразнящей легкости. Теперь там взрослая серьезность. Он сокращает расстояние между нами за пару широких шагов.
— Ханна, милая, залезай в машину и пристегнись, — говорю. — Я сейчас.
Племяшка послушно карабкается в детское кресло, продолжая бормотать что-то про сено, и захлопывает дверь.
Лэндон останавливается в паре шагов от меня. Он вытирает ладони о штаны.
— Я серьезно насчет свидания, Кэссиди, — говорит он. — Без шуток про навоз и конюшни. Просто кофе. Что скажешь?
Я открываю рот, чтобы ответить, но тут из открытого окна машины раздается громкий, торжествующий вопль Ханны:
— Тетя Кэсси! Смотри!
Мы оба вздрагиваем и одновременно поворачиваем головы. Ханна высунулась из окна, размахивая в воздухе книгой, которую я так неосторожно забросила на заднее сиденье.
— Это же он! — кричит она, тыча маленьким пальчиком прямо в обложку, где красуется лицо Лэндона. — Брат дяди Такера на картинке!
Возникает мертвая тишина. Я чувствую, как по спине пробегает холодок, и медленно, очень медленно поворачиваюсь обратно к Лэндону.
Как же я хочу сейчас провалиться сквозь землю.
Пожалуйста!
Серьезное, решительное выражение лица Лэндона трескается. Сначала дергается уголок рта. Потом он прикрывает глаза рукой, и из его груди вырывается тихий, сдавленный смешок, который быстро перерастает в полноценный, раскатистый хохот.