- -
- 100%
- +
1. Неромантичная утром идея, самое пикантное и что не скажешь Королеве
— Леди Лола, вы снова не спали всю ночь, — нарочито строго произносит Маргарет, обводя взглядом спальню, а точнее, тот благородный хаос, в который она превратилась к утру.
Вчерашний коктейль закончился неплохо — даже слишком неплохо. Я была настолько вымотана, что даже не добралась до гардеробной. Так что Маргарет застает меня в постели в том самом бордовом бархатном платье и сапожках, которые, кстати, все еще идеально сидят… Все-таки стиль не прогуляешь, не пропьешь.
— Я немного поспала, — оправдываюсь я, приподнимая голову.
И, кажется, правда немного, потому что до сих пор хочется дико спать.
— Сколько времени?
— Половина девятого утра.
Ну конечно. Я добралась домой только около четырех. И слишком долго каталась по Эльдонии с герцогом Вантербергом. Ему вдруг показалось, что в такое время суток особенно романтично просто ехать и смотреть на снега.
Смешно… но в тот момент и мне это казалось романтичным. Хотя, честно говоря, скорее всего, во мне тогда говорило шампанское.
Чертово шампанское!
Но до чего же приятное… У Кэти, как всегда, безупречный вкус — в напитках, в гостях и, без сомнения, в вечеринках.
— Еще десять минут, — скулю я, натягивая одеяло до подбородка.
— У вас сегодня аудиенция у Ее Величества, леди Лола, — напоминает Маргарет с таким трепетом в голосе, что мне сразу становится стыдно за свое поведение.
Черт.
Неужели придется вставать?..
И, наверное, лицо приводить в порядок дольше обычного…
— Ах, Маргарет… — вздыхаю я, закатывая глаза, но уже откидывая одеяло. — Ладно, ладно. Помоги мне, прежде чем я усну снова.
Она тут же подает мне мятный компресс, прохладный, спасительный, и ставит на тумбочку фарфоровую чашку с травяным настоем. Я морщусь, но пью. Горько, зато бодрит лучше любого кофе. По крайней мере, так утверждала мама… а она-то знала: за двадцать два года замужества с отцом ей пришлось выработать целую аптечку для выживания на приемах. Жаль, что ее почти два года уже нет с нами.
Напиток, кажется, наконец начинает действовать. Голова проясняется, и мысли перестают путаться. Шампанское и размышления о лице отходят на второй план — вместо них в голове всплывает главное: ежегодный конкурс художников.
За несколько недель до Рождества художники со всей Эльдонии съезжаются в столицу, чтобы представить свои работы и принять участие в состязании. Это не просто выставка — это событие, которого ждут даже в провинции. И в этом году, как и в прошлые три, я отвечаю за организацию.
Раньше этим всегда занималась мама, а я ей просто помогала. И почти всем занималась сама, когда рак поглощал ее последний год. После ее смерти королева передала мне ее полномочия — молча, без церемоний, просто положив на стол папку с делами и сказав: «Ты ведь рисуешь, Лола. Ты поймешь их. И уверена, твоя мать хорошо подготовила тебя».
— Интересно, какую тему выберет Ее Величество в этом году? — задумчиво произношу я, глядя в окно на кружевные снежинки, танцующие в воздухе.
Королева всегда умела придумать что-то необычное. В прошлом году конкурс проходил под девизом «Тени, которые поют». Художники изображали тени рождественских елок, пляшущие на стенах, тени стариков, рассказывающих сказки у камина, тени ангелов на снегу… Один юный живописец нарисовал тень своей матери, ушедшей в море: она держала в руках колокольчик, а из него, словно невидимая мелодия, струились тонкие узоры — он передал звук цветом.
Я очень долго стояла перед той картиной. И до сих пор, проходя по галерее, за которую отвечаю и где хранятся лучшие работы конкурса, неизменно останавливаюсь у нее. В ней есть что-то… что напоминает мне маму. Хотя это странно — она всегда любила горы, а не море.
— Завтрак будет подан через пять минут, — сообщает Маргарет, пропустив мой вопрос про тему.
Эту чудесную женщину всегда больше интересует практичное, чем возвышенное. Но именно за это — за ее заботу, за твердую руку и тихую верность — я ее и люблю.
— Хорошо, спасибо, — отвечаю я, вставая и бросая последний взгляд на снег за окном.
***
— Леди Долорес фон Клермон прибыла, — объявляет Женевьева, помощница королевы, как только я оказываюсь на пороге кабинета. И даже с приятным аристократичным лицом, которое не выдает, что прошлую ночь я была в загуле.
Приседаю в изящном реверансе и направляюсь к своему привычному месту.
— Добрый день, Лола, — обращается ко мне королева Елена.
— Добрый день, Ваше Величество, - отвечаю я и присаживаюсь.
В воздухе тут же повисает странное напряжение. Забавно, учитывая, что мы находимся в уютном кабинете, украшенном к Рождеству. Воздух даже пахнет, как Рождество: ель, корица. Наверное, от венка на двери.
Но что-то тут не так. Чувствую каждой клеточкой...
— У меня, к сожалению, не так много времени, поэтому я перейду сразу к делу. Как ты знаешь, мой младший сын, принц Джек, вернулся из Сахеля.
Услышав упоминание принца, мне тут же становится не по себе. Вся Эльдония знала, что принц Джек вернулся из Сахеля месяц назад. Знала и то, что он участвовал там в миссиях ЕС по обучению солдат. И то, что попал в засаду и провел несколько дней в плену.
— Он примет участие в организации состязания. Будет в жюри. И я прошу, чтобы ты ему помогла.
Вот и причина, которую моя интуиция уже чувствовала. Я тут же выдержала улыбку — ту самую, выдрессированную с детства. Поворот, конечно, оказался неожиданным. Джек Мондталь был всеобщим любимцем: душой вечеринок и приемов, ловеласом, весельчаком. Все ждали, что, вернувшись со службы в Сахеле, он устроит праздник, после которого Эльдония будет долго отходить и пару дней маяться похмельем. Но вместо этого он стал замкнутым, нелюдимым — словно тень самого себя.
И что самое пикантное — у нас с ним был недолгий и страстный роман в прошлом.
Закончилось все без разбитых сердец. Для нас обоих это было просто летнее приключение. Но…
Хочу ли я проводить много времени с бывшим, который попал в плен и черт знает через что прошел, борясь, кажется, с терроризмом в Африке?
Скорее нет, чем да. Но Королеве такое не скажешь.
— Конечно, Ваше Величество, — отвечаю я с самой располагающей улыбкой на лице.
— Я знала, что на тебя можно рассчитывать, — говорит Королева, возвращая мне улыбку. — Женевьева отправит тебе список дел. Но в первую очередь я хочу, чтобы ты ввела Джека в курс. Съездите с ним в галерею завтра, пусть посмотрит работы прошлых лет, выберется в люди.
Я не успеваю ничего ответить. Даже понять, что именно я хочу на это ответить, как дверь открывается.
— Его Высочество принц Джек Мондталь, — объявляет Женевьева.
Я встаю, снова делаю реверанс и поднимаю глаза.
Черт…
Сколько прошло? Года два? Может ли за такое время аура человека измениться так сильно? Раньше, когда он входил в комнату, воздух будто становился легче — от его смеха, от уверенности, от того самого дерзкого блеска в глазах. А сейчас… сейчас от него исходит тишина. Не просто молчание, а та самая тяжелая, болезненная тишина, что оседает в плечах, сжимает грудь.
Или все дело такого восприятия сейчас в беззаботных летних деньках на юге страны, где я и узнала Джека больше именно как человека? Где его легкая аура сразу покорила меня. Вечеринка в доме нашего общего знакомого дипломата. Мы тогда танцевали, пили розовое вино и в шутку решили, что обязательно приготовим собственное.
Вот только месить ногами виноград оказалось не так приятно, как казалось.
Зато поцелуи увлекли нас прямиком в спальню. И об этом я не жалела никогда.
— …тебя видеть, Лола.
До меня доходит, что Джек что-то сказал.
— И я, Джек, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он почти не изменился внешне. Только волосы немного отросли. И взгляд… Его глаза всегда были голубыми, как ясное небо. Но теперь в них — тяжесть. Не усталость, не грусть, а что-то глубже: будто он смотрит не на меня, а сквозь. Ничего общего с тем веселым беззаботным ловеласом, который был на вилле дипломата.
Буквально чувствую, как его взгляд скользит по мне: по белому пиджаку, по нити жемчуга, обернутой вокруг шеи несколько раз, по светлой юбке с фактурными цветами.
И почему я сегодня решила надеть все белое?
Потому что мне нравится, как мой холодный блонд сочетается с этим цветом?
Почему я вообще думаю об этом?
Может, потому, что мы выглядим так контрастно? Джек — в черных джинсах и вязаной кофте-зипке. Собирался явно не на аудиенцию.
Королева начинает говорить о галерее, но я вдруг осознаю: после того лета все пошло наперекосяк. Джек уехал в свой Сахель, у мамы обнаружили рак. Наши жизни круто изменились — каждая по своей колее, без объяснений. И главный вопрос: как сильно с того лета изменились мы, снова встретившись под Рождество?
— Лола? — мягко зовет королева.
— Простите, Ваше Величество, — быстро отвечаю я, заставляя себя сфокусироваться. — Конечно. Мы с Джеком завтра же поедем в галерею.
Он кивает, не глядя на меня. Только коротко, почти механически. Но в этом кивке — не согласие. Это скорее: «Я сделаю, что должен. Но не больше». Черт. Что же мне от него ждать?
— Отлично, — улыбается королева, и в ее глазах мелькает нечто, похожее на надежду. — Я уверена, вы прекрасно справитесь.
Когда мы выходим из кабинета — она ведет нас к двери. Джек останавливается на пороге. Надо ли что-то спросить у него про самочувствие? Или тема его возвращения не поднимается? Как вообще принц оказался в плену? Кажется, наследников не отправляют в настоящие горячие места.
Хотя, помнится, вся страна была удивлена и Сахелем как местом его службы. Никто не думал, что он поедет так далеко…
А сам Джек чего-то ждал от этой поездки. Вспомнить бы еще, что он говорил…
— Будь готова в десять, водитель за тобой заедет, — тихо говорит Джек, не глядя мне в глаза, снова вырывая меня из размышлений.
— Хорошо, — отвечаю я и вдруг замечаю: его пальцы слегка дрожат.
Черт. Наверное, я не должна это видеть.
И тут, словно в подтверждение мысли, Джек резко уходит, оставляя меня в коридоре одну.
Чувствую, состязание этого года я запомню надолго.
2. Чистка пространства, что является покушением на Корону и новый Джек
В этом году я захотела небольшую розовую елку.
Теперь она стоит у меня в спальне — всего полметра высотой, совсем крошечная. Гирлянда мягко переливается, серебряные шары тихо поблескивают… И, странно, но это зрелище радует больше, чем помпезная красавица в гостиной. Для спальни — для уюта, для тихого рождественского уголка — самое то.
Я ставила ее с мыслью, как по вечерам буду устраиваться в кресле рядом: читать, делать наброски, просто дышать — без шума, без светских обязательств.
И никак не думала, что однажды тихим вечером буду читать про Сахель. А ведь сегодня, в течение дня, я вдруг с удивлением осознала, что даже толком не знаю, где этот Сахель. В какой части Африки… Где тот самый край, из которого вернулся Джек… и который, кажется, унес с собой часть его души?
Теперь читаю:
Сахель — это не страна, а полоса засушливых земель к югу от Сахары, простирающаяся от Атлантики до Красного моря. Мали, Буркина-Фасо, Нигер… Там, где температура днем поднимается до сорока пяти, а ночью пустыня становится тихой и холодной.
Джек был в Мали.
Участвовал в миссии ЕС и обучал местных солдат, как защищать деревни от боевиков. Не воевал. Скорее, пытался вернуть людям шанс на мир.
А потом — засада.
Группа джихадистов перехватила колонну у сухого русла. Двое погибли. Трое пропали.
Среди пропавших — Джек.
Два дня в подвале полуразрушенной мечети.
Он не рассказывал об этом СМИ. Все заявления только через пресс-секретаря Дворца. Другие возвращенные тоже не делали никаких заявлений и пытались вернуться к прежней жизни. Но стремительное возвращение Джека вызвало волну недовольства в обществе и за пределами Эльдонии. Поскольку поддержку оказывали и военные других стран, люди начали задавать неудобные вопросы: почему их пропавших родных не спасают так же быстро, как принца? Почему власти не предпринимают решительных шагов, чтобы вернуть своих не королевских граждан, но оказывают помощь другим государствам в возвращении принца, который так же добровольно решил отправиться в такое опасное место, зная все риски? И главный вопрос: не будь среди пленных принца, то вернули бы их так же оперативно?
К сожалению, скорее всего, нет.
От этих мыслей мне стало не по себе. Встаю, беру благовония, пало санто, и зажигаю деревянную палочку. Делаю несколько шагов, окуривая пространство, и возвращаю ее в подставку.
Маргарет, конечно, снова будет ворчать — она терпеть не может эти палочки. Но мне было необходимо сделать хоть что-то, чтобы сбросить груз негатива и боли, в который я только что погрузилась.
Очистить пространство.
Но особо не помогло. Ночью мне все равно снились кошмары.
***
Не выспавшись, я собираюсь особенно долго. Спасибо Маргарет, которая терпеливо помогает мне. И спасибо судьбе за то, что эта чудесная женщина перешла из родительского дома ко мне, когда я обрела собственные апартаменты. Она знает меня с детства — каждую привычку, каждый порыв, каждое молчаливое «я не в порядке». Наверное, заменить ее было бы невозможно.
Вот и сейчас: пока я борюсь с укладкой, волосы упрямо лезут в разные стороны, будто тоже ощущают мое внутреннее напряжение, Маргарет уже отпарила шелковую юбку и теплый кашемировый свитер, аккуратно разложила их на кровати. На комоде — мамины жемчужные сережки, которые я ношу, когда нуждаюсь в ее поддержке.
А ситуация с Джеком — точно на такую тянет.
Ладно, пока буду ехать до галереи, что-нибудь придумаю.
Гоняя эти мысли в голове, принимаю из рук Маргарет одежду: сапожки, шерстяной платок, белую шубку, длинные перчатки, сумочку. Как последний штрих наношу бальзам на губы и выхожу на улицу. Машина уже ждет. Неудивительно — уже восемь минут одиннадцатого. Королевские служащие всегда пунктуальнее графских дочерей.
Водитель выходит, открывает мне дверь. Я сажусь в салон и вдруг слышу приветствие. От неожиданности, что еду не одна, вздрагиваю. А когда понимаю, что в машине Джек, и вовсе теряюсь.
Черт. Похоже, времени, чтобы решить, как себя с ним вести, не будет.
— Привет, Лола, — говорит он. — Только в этот раз давай без реверансов.
— Привет, — отвечаю я.
Джек сидит на сиденье так, будто устроился в кресле после тяжелого рабочего дня: вальяжно, но с какой-то странной напряженностью. Автомобиль трогается, и между нами повисает пауза.
— В машине реверансы и правда делать сложно, — шучу я, надеясь, что он откликнется, и это напряжение рядом с ним растает.
— Знаешь, — слишком серьезно отвечает Джек , — они в принципе лишние.
— Это этикет, — пожимая плечами, отвечаю я.
Джек усмехается, отворачивается к окну. Несколько секунд смотрю на его профиль. Потом на одежду, пальто, джинсы. Снова все темное.
— Я думала, мы встретимся там, — продолжаю я.
За окном мелькают заснеженные каштаны, фонари, рождественские венки на дверях домов. Все знакомо, уютно, домашне, а между нами — пустыня.
— Королева решила. — Джек поворачивается, но не смотрит мне в глаза и продолжает,не скрывая сарказма. — Видимо, решила, что если мы уж будем работать над конкурсом, то надо начинать с самого начала. С совместной поездки. С… привыкания. Или матушка уверена, что бывшая любовница меня развеселит.
Нахал! Если ударю принца, то это будет расцениваться как покушение на Корону?
— Это грубо, Джек, — резко произношу я и понимаю, что во мне говорит не обида, а разочарование. Потому что я помню того, кем он был: остроумного, но никогда жестокого. Он мог насмешить, подразнить, заставить покраснеть, но никогда не ранил намеренно.
Джек вздрагивает, будто мои слова ударили точнее, чем он хотел ударить меня. На мгновение в машине становится так тихо, что слышно только ровное дыхание водителя — профессионала, который, конечно, слышит все, но делает вид, что глух от рождения.
— Прости, — бурчит он, не глядя на меня. — Просто… мать слишком пытается. И это раздражает. Я знаю, что ты ни при чем. Все еще рисуешь? — вдруг спрашивает он , все так же глядя в окно, но тон уже другой — не саркастический.
Неужели пытается сгладить углы? Ладно, попробуем.
— Да... Но реже...
Смерть матери не тянет на источник вдохновения, как и скорбь отца по ней. Мигом вспоминаю последние пару лет и снова хочу окурить пространство.
— Что так? — спрашивает Джек.
— Рак мамы. Ее смерть. Отец очень тяжело это переживал. Он ее боготворил. Пришлось многое взвалить на себя, — признаюсь я. — Но сейчас уже лучше.
Джек пристально смотрит на меня, словно пытается разгадать что-то важное. Под его взглядом я снова теряюсь. А в следующий миг он лезет во внутренний карман пальто и достает… фляжку.
— Виски? — невозмутимо предлагает он.
— В десять утра? — удивленно переспрашиваю я.
— Только не делай вид, что не пьешь шампанское с апельсиновым соком за ланчем, — усмехается Джек, и в его голосе снова та самая язвительность, от которой у меня мороз по коже.
Он держит фляжку протянутой, давая мне время ответить. Но когда я молчу, спокойно убирает ее и делает несколько глотков сам.
Дьявол. С ним будет сложнее, чем я предполагала.
Всю дорогу наблюдаю, сколько он пьет, и мысленно прикидываю, к каким последствиям это может привести. Кажется, пока катастрофы ждать не придется. Вряд ли несколько глотков нанесут урон. Но ситуация все равно так себе. Джек, кажется, этого даже не замечает. А может, ему и правда плевать.
— Лола, я чертов принц,Его Королевское Высочество, — вдруг усмехается он, убирая фляжку обратно в карман, и тут же достает освежитель для рта. — Все будет нормально. Не надо на меня так смотреть. Я знаю, что и где от меня требуется.
Хочу возразить, но что-то в его интонации останавливает меня. Та самая горечь, с которой он произносит собственные титулы, будто они для него не честь, а клеймо. Снова вспоминаю то безмятежное лето, вспоминаю, что читала вчера про Сахель, и вдруг мне становится тесно в этой машине. Я больше расстегиваю шубу и понимаю, что отчаянно хочу вырваться на воздух. Что этот контраст прошлого и настоящего сражает меня физически. Смотрю в окно: галерея уже близко. Но тут меня ждет неприятный сюрприз — у входа толпятся журналисты и фотографы.
— Матушка не упомянула, что теперь все мои появления превращаются в подобный цирк? — уточняет Джек таким тоном, словно не нуждается в ответе. — Расслабься, охрана знает, что делать.
И этот его безразлично-саркастичный тон начинает меня раздражать по-настоящему. Но времени на это нет. Только этого мне не хватало....
Машина останавливается. За окном — вспышки камер, возбужденные голоса репортеров, охрана выстраивает коридор. Все происходит по протоколу, отлажено годами. Джек первым выходит из машины. Фотографы тут же взрываются вспышками, но он не улыбается, не машет, а просто идет, держа руки в карманах. Я следую за ним, желая быстрее попасть в галерею.
Но едва мой каблук касается мраморной ступени, как один из репортеров кричит:
— Леди фон Клермон! Правда ли, что вы и принц возобновили отношения?
— Принц Джек! Вы намерены участвовать в общественной жизни после возвращения?
— Леди Лола, это вы уговорили его выйти из уединения?
Вопросы сыплются, как град. Вспышки слепят. Я инстинктивно прикрываю глаза, но Джек вдруг останавливается и медленно поворачивается к ним.
— Я здесь по делу Ее Величества, — четко говорит он, спокойно, без эмоций. — А личная жизнь леди фон Клермон — не ваше дело.
И, не дожидаясь реакции, берет меня за локоть.
Не грубо. Не романтично. Но твердо.
— Пошли,— тише произносит он, открывая передо мной дверь.
Я быстрее захожу внутрь. Холод с улицы мгновенно сменяется теплым, чуть приглушенным воздухом галереи. Пахнет воском, старым деревом и тонкой ноткой лаванды, которую, как я знаю, оставляет уборщица каждое утро. Тишина здесь не пустая — она живая, насыщенная. В детстве мама уверяла, что если долго и внимательно смотреть на картину, то она расскажет свою историю. Став старше, я поняла, что мама вкладывала в это, но в детстве верила, что картина действительно начнет рассказывать секреты, надо только дождаться, когда она тебе доверится. И порой, в тихие дни здесь, иногда мне кажется, что картины в тут вот-вот заговорят со мной настоящими голосами.
Джек закрывает за нами дверь, и вспышки, голоса, весь этот цирк остаются за стеклом, будто за границей другого мира. Как и его телохранитель.
— Спасибо, — говорю я, наконец переводя дух.
— Мне в радость каждая возможность их послать, — отзывается Джек.
Господи, сколько же в нем желчи… Он будто зол на весь мир, на себя, на все вокруг. Будто выжигает все вокруг себя дотла. И у меня абсолютно нет желания попасть под раздачу. Впрочем, как и выбора...
Снимаю шубку и аккуратно перекидываю ее через руку. Джек все еще стоит у входа в пальто, будто обдумывает, не уйти ли обратно. И часть меня этого хочет, но...
— Пойдем, я тебе все покажу, — говорю я, вспоминая, что как директор галереи и по поручению Ее Величества обязана провести для него эту экскурсию.
Мы проходим через главный зал — просторный, залитый мягким дневным светом, падающим сквозь высокие окна. На стенах — работы финалистов прошлых лет: снег, падающий на пустые троны; ангелы в шарфах, несущие хлеб; старый фонарщик, зажигающий последний огонек перед Рождеством. Все это — язык, на котором говорит Эльдония. Разные люди, разные жизни и взгляды, заключенные в полотна.
Я начинаю говорить и не могу остановиться.
К сожалению, Джек без энтузиазма следует за мной, слушая рассказ. Чувствую: для него все это — глупость, причуда его матери, бессмысленная затея. И от этого мне вдруг становится обидно — не за королеву, не за конкурс, а за себя. За те усилия, за ту веру, за память, которую я ношу, как жемчужные сережки матери.
Руки Джека глубоко в карманах, плечи слегка сведены. Он смотрит на картины безразлично. А порой просто делает вид, что смотрит. И у меня пропадает желание и дальше рассказывать ему. Делиться сокровенным.
— И на что, матушка, ты меня подписала? — хмыкает он и снова тянется в карман.
За фляжкой.
Видимо, именно поэтому он до сих пор не снял пальто.
И тут я взрываюсь. Это становится последней каплей. Вокруг никого, галерея закрыта для посетителей, и мы одни. Поэтому я решаюсь на небольшую дерзость.
— Могу я сказать тебе кое-что не как принцу? — спрашиваю я.
— Давай, — усмехается он, откручивая крышку фляжки, и впервые за весь день в его взгляде мелькает не сарказм, а проблеск настоящего интереса.
— Моя мама вела этот конкурс много лет. Он был для нее важен. Очень. А я… я стараюсь продолжать то, что она начала. Так что прояви хоть каплю уважения к этому!
Джек замирает с фляжкой в руке. Не пьет. Не отводит взгляд. Что-то обдумывает. Или, может, просто трезвеет.
А я вдруг чувствую такую усталость от этого утра, от его сарказма, от всего этого напряжения, что больше не хочу сражаться.
— Хотя ты же чертов принц, Его Королевское Высочество, — бросаю я, уже не сдерживая раздражения в голосе. — У тебя все нормально. Делай что хочешь.
А я....
Я понимаю, что даю волю эмоциям. Что это не по-аристократически. Но не могу иначе. Просто не хочу стоять здесь и смотреть, как этот «новый» Джек отреагирует. И, наверное, боюсь.
Поэтому разворачиваюсь и ухожу, оставляя его одного посреди зала. И спасая себя от реакции, к которой, возможно, окажусь не готова.
3. Неправильное вино, не те мысли и ударило в голову
Юг Эльдонии. Июль. Два года назад
Воздух дрожит от зноя и смеха.
Вилла дипломата — белая, как сахар, утопающая в олеандрах и тени маслин. Из сада льется музыка, бокалы звенят, у бассейна кто-то читает стихи, а на закате все кажется возможным.