- -
- 100%
- +
Ключ два раза мертво щелкнул в личинке замка. Эти звуки — сухие, металлические, слишком громкие в тишине пустого подъезда — словно поставили точку на одной главе моей жизни и открыли другую. Дверь поддалась не сразу, пришлось надавить плечом, и она отворилась с протяжным, надсадным скрипом, которого я совершенно не заметил, когда осматривал квартиру днём. Риелторша что-то щебетала про «уютное гнёздышко» и «солнечную сторону», скрипа я тогда не слышал. А сейчас он врезался в уши, как предупреждение.
Внутри пахло известковой пылью, забившейся в щели между старыми половицами, горьковатой ветхостью обоев, которые видели не одно поколение жильцов, и чем-то неуловимо чужим — тем самым чужим прошлым, которое, кажется, въелось в стены намертво. Моим новым прошлым. Я бросил спортивную сумку у порога. Удар ткани о голый пол показался мне оглушительно громким в этой гулкой, давящей пустоте. Звук метнулся от стен и погас, оставив после себя звенящую тишину.
Квартира-студия на пятом этаже старой хрущевки. Минимализм, до которого мне, если честно, не было ровным счетом никакого дела. Просто стены, которые предстояло чем-то заполнить, чтобы они не давили на психику. Голые стены, пластиковое окно на кухне, выходящее в унылый двор-колодец, и чугунная батарея под подоконником, от которой нестерпимо хотелось тепла, хотя на дворе стоял сырой, промозглый октябрь. Было такое чувство, будто холод сочится прямо из стен.
Я прошел в центр комнаты, остановился, прислушиваясь к себе. Тишина. Никакая. Мертвая. Покрутил в руках телефон, проверяя связь. Две палки. Барс. Хоть что-то стабильное в этой жизни.
Телефон завибрировал. Экран вспыхнул в полумраке.
— Дамир, ты как там? Осваиваешься? — голос Артура в динамике звучал неестественно бодро и с отчетливыми нотками вины. Это ведь именно он сосватал мне эту конуру, расписывая райские кущи и уверяя, что «район тихий, соседи — одни пенсионеры, ни шума, ни проблем».
— Осваиваюсь, — коротко бросил я, задрав голову и рассматривая темные, замысловатые разводы на потолке. Следы протечек? Или просто старая плесень? — Тишина как в склепе.
— Ну и отлично! — обрадовался он. — Отоспишься за все десять лет командировок! Давай, брат, вещайся, разбирай вещи. Если что — звони, не стесняйся.
Я сбросил вызов и сунул телефон обратно в карман джинсов. Отосплюсь. Вряд ли. За годы работы внештатником, вечной беготни по чужим странам и горячим точкам, организм напрочь отвык от покоя. Тишина для меня была не наградой и не отдыхом, а настораживающим фактором. Знаком того, что где-то рядом, в этой самой тишине, затаилась угроза. Мозг, привыкший к режиму «боевого дежурства», просто не умел расслабляться.
Я подошел к окну, уперся ладонями в холодный, покрытый известковой пылью подоконник. Внизу, в колодце двора, горел одинокий фонарь. Его желтый, болезненный свет выхватывал из непроглядной тьмы мокрый, блестящий асфальт и ряды помойных баков, похожих на притаившихся зверей. Серая, тоскливая, безысходная картина. Идеальное место для того, чтобы сойти с ума или, наоборот, наконец-то обрести покой. Я склонялся к первому варианту.
И тут тишина лопнула.
Сначала я подумал, что мне показалось. Что это просто ветер гудит в вентиляционной шахте или трубах. Низкий, вибрирующий гул, похожий на звук перегруженного сабвуфера. Он шел от стены, за которой, судя по планировке, была соседская кухня. Он нарастал, ввинчивался в тишину. А следом за гулом пришел запах. Тонкий, едкий, тревожный, от которого у любого человека, хоть раз нюхавшего порох и горелую плоть, холодеет затылок и сжимается все внутри. Запах горелой проводки и плавящегося пластика.
— Твою ж мать… — выдохнул я, отлипая от окна и мгновенно превращаясь из уставшего мужика в настороженного зверя.
Гул нарастал, превращаясь в истеричный, захлебывающийся вой. И сквозь него, как игла сквозь вату, прорвался звук, от которого у меня свело скулы и дернулась рука, готовая к удару. Женский крик. Короткий, сдавленный, полный не боли даже, а какого-то первобытного, ледяного ужаса. Крик человека, который внезапно оказался лицом к лицу с чем-то необъяснимо страшным.
Рефлексы сработали быстрее мозга, быстрее, чем я успел подумать «а не показалось ли?». Я рванул к двери, вылетел на лестничную клетку — холодную, пропахшую кошачьей мочой и сыростью. Дверь соседней квартиры была приоткрыта, и оттуда, как из жерла преисподней, валил густой, сизый дым, смешанный с мертвенно-белым, мерцающим электрическим светом от коротких замыканий.
Я уже занес ногу, чтобы одним ударом выбить эту чертову дверь к чертям собачьим, как вдруг она распахнулась сама, едва не задев меня по плечу.
И я увидел Ее.
Она выскочила на лестницу, споткнувшись о высокий порог, и на одно бесконечное мгновение словно повисла в воздухе, вцепившись одной рукой в дверной косяк, а другой судорожно запахивая на груди мокрый махровый халат. Халат был синим, выцветшим от множества стирок, и абсолютно не справлялся со своей задачей. Полы его разлетелись в стороны, открывая моему внезапно пересохшему взгляду длинные, бледные, идеальной формы ноги, и мокрые разводы на тонкой ткани, которая липла к телу, обрисовывая каждый изгиб.
Но не это ударило меня под дых, лишив дара речи и способности соображать. Не это заставило мир вокруг сузиться до размеров этой лестничной клетки.
У нее были волосы. Мокрые, тяжелые, непослушные, цвета воронова крыла, отливающие синевой в тусклом свете единственной лампочки. Они пахли озоном от близкого замыкания и чем-то сладким, чужим, женским — ее шампунем, ее кожей. Влажные, шелковистые пряди прилипли к вискам, к нежной шее, тяжелыми змеями падали на вздрагивающие плечи. С них срывались крупные, прозрачные капли, скользили по голой ключице и исчезали за воротом халата.
А потом я увидел ее глаза. Огромные, распахнутые настежь, с расширенными до предела зрачками. В сумеречном свете они казались почти белыми, прозрачными. В них плескался такой дикий, первобытный, животный страх, что меня самого на мгновение пробил холодный пот — мне показалось, будто за ее спиной, в дыму, действительно стоит смерть с косой, протягивая костлявую руку.
Но за ее спиной, в квартире, с визгом и громким хлопком взорвалась розетка, выплюнув яркий сноп искр, похожий на маленький фейерверк. И страх в ее глазах, этот ледяной ужас, мгновенно сменился другим выражением — отчаянным, почти беспомощным облегчением при виде живого, реального человека, пришедшего из темноты. Она смотрела на меня так, будто я был не новым соседом, а ангелом-спасителем, явившимся прямо из стены.
Она судорожно, со всхлипом, дернула халат, пытаясь прикрыться, но пальцы ее не слушались, дрожали, и мокрая ткань только сильнее обтянула тело, подчеркивая высокую грудь, талию, бедра. Тонкий шелк халата стал почти прозрачным, обрисовывая контуры тела с фотографической четкостью.
Я стоял и смотрел на нее. Меня будто парализовало. Напрочь. В голове, привыкшей за доли секунды просчитывать десятки вариантов развития событий, оценивать риски и степень угрозы, не осталось ни одной связной мысли. Только картинка, впечатанная в мозг каленым железом: испуганные, нечеловечески красивые глаза, мокрая, бледная кожа, мерцающая в свете умирающей лампочки, и этот чертов синий халат, который она теребит побелевшими, дрожащими пальцами.
— Там… там… — выдохнула она, мотнув головой назад, в дым, и голос ее сел, сорвался на надрывный, испуганный хрип. Она была на грани истерики.
И только тогда, спустя целую вечность, до моего затуманенного сознания дошло: техника горит. Пожар. Опасность. База. Инстинкты.
— В сторону! — рявкнул я, наверное, слишком громко, слишком грубо, вырывая себя из этого наваждения.
Я шагнул мимо нее, плечом задев мокрый, холодный рукав халата, и, ворвался в квартиру, мгновенно сканируя обстановку. На кухне, на холодильнике, чадила микроволновка. Пластиковый корпус оплавился, черная жижа текла на белую эмаль, воняло так, что резало глаза и першило в горле. Я рванул провод из розетки, выдернув его с мясом, вместе с куском оплавленной штукатурки, отбросил дымящийся прибор в раковину и рванул створку окна настежь. Холодный, влажный октябрьский ветер ворвался внутрь, разгоняя вонь и дым, наполняя кухню свежестью.
Когда я вышел обратно на лестницу, она все так же стояла у стены, прислонившись к ней спиной и обхватив себя руками за плечи, будто пытаясь согреться или унять дрожь. Халат наконец-то был кое-как запахнут, перехвачен поясом, но это уже не имело ровным счетом никакого значения. Та, первая, картинка уже отпечаталась в моем мозгу намертво, до мельчайших деталей.
— В порядке? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно и буднично, словто я каждый день тушил пожары у полуголых соседок.
Она кивнула, нервно сглотнув. Кадык на ее тонкой шее дернулся. Глаза ее лихорадочно бегали по моему лицу, по груди, по рукам, будто она пыталась понять — кто я, откуда взялся, реален ли я вообще, или это шок рисует ей спасителя.
— Микроволновка… новая… — забормотала она, зачем-то оправдываясь. — Я только включила разогреть и в душ зашла… на минуту… А она как загудит, как затрещит, и дым пошел… Я так испугалась… — Замыкание, да?
— Да, — ответил я коротко, чувствуя, как бешено колотится пульс в висках. Слова давались с трудом. — Проводка здесь старая, алюминий, нагрузку не держит. Мужа вызови, пусть проводку поменяет, пока квартиру не спалил.
Она странно дернула плечом. Какая-то полуулыбка-полуусмешка, полная горечи или обреченности, исказила ее губы. Ответа не последовало.
Повисла неловкая пауза. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, за стеной залаяла собака. А здесь, на площадке, стояла звенящая тишина, нарушаемая только нашим дыханием.
— Я ваш новый сосед, — я кивнул на свою дверь, чувствуя себя при этом полным идиотом. — Дамир.
— Вика… — выдохнула она, наконец-то отрывая взгляд от моих рук и медленно, словно нехотя, поднимая его к моим глазам. И в этом взгляде, все еще полном пережитого страха, мелькнуло что-то другое. Что-то чисто женское, оценивающее, пронзительное. Она смотрела на меня уже не как на спасителя, а как на мужчину. От этого короткого, скользящего взгляда внутри меня что-то дернулось и противно зазвенело, как туго натянутая, готовая лопнуть струна.
— Спасибо, — быстро добавила она, словно испугавшись собственных мыслей, и, неловко запахнув ворот халата, скользнула обратно в свою продымленную квартиру, плотно, без единого звука, закрыв за собой дверь.
Щелкнул замок.
Я остался стоять на лестничной клетке, тяжело дыша, будто пробежал стометровку. Вокруг снова была ватная, глухая тишина, только где-то далеко внизу хлопнула тяжелая подъездная дверь. Запах гари, въевшийся в одежду, смешивался с влажным холодом, тянущим из открытого окна, и с тем неуловимым, сладким, пьянящим ароматом, который, казалось, до сих пор висел в воздухе, остался после нее.
Я провел ладонью по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует кровь, как колотится сердце, готовое выпрыгнуть из груди. И это был не пульс после пробежки. И даже не адреналин после тушения пожара. Это было от НЕЕ. От образа, который стоял перед глазами.
Я повернулся к своей двери, толкнул ее. В пустой, холодной комнате было темно, и все так же пахло пылью и известкой. Я прошел к окну, уперся лбом в холодное, запотевшее стекло. Внизу, во дворе-колодце, по-прежнему горел тот же одинокий фонарь, освещая мокрый асфальт и мусорные баки.
— Вот черт, — выдохнул я в пустоту, глядя на свое смутное, искаженное отражение в темном стекле. — Кажется, соседи у меня будут проблемными.
Я помолчал, вслушиваясь в тишину за стеной. Там, за ней, сейчас была Вика. Мокрая, испуганная, с этим бездонным взглядом.
— Или это я стану для нее проблемой. Большой проблемой, — одними губами прошептал я, чувствуя, как где-то глубоко внутри зарождается совершенно неуместное, неправильное, но очень острое предвкушение.
Глава 1. Утро, которое пошло по сценарию апокалипсиса
Утро обещало быть идеальным. Оно не просто обещало — оно клялось, божилось и размазывало по небу акварельные обещания в виде нежно-розовых облаков. Я проснулась сама, без будильника, в семь тридцать две — то самое магическое время, когда организм уже выспался, но еще не успел возненавидеть мир за необходимость вылезать из-под одеяла. Секундная стрелка на моих любимых настенных часах (винтаж, блошиный рынок в Берлине, между прочим) дернулась и замерла на цифре двенадцать, словно подтверждая: сегодня особенный день.
Солнце пробивалось сквозь легкие шторы итальянского льна, рисуя на паркете золотистые полосы, которые лениво перетекали с одной плашки на другую. Из открытой форточки тянуло свежестью и отдаленным шумом просыпающегося города — где-то внизу уже тарахтел первый трамвай, а дворники начинали свою утреннюю перекличку метлами. Я потянулась в кровати, чувствуя, как приятно ноют мышцы после вчерашней йоги — вчера я впервые сделала стойку на голове, пусть и у стены, пусть и всего три секунды, но сделала! — и улыбнулась сама себе. Не дежурной улыбкой для коллег или вежливой для кассирши в супермаркете, а настоящей, внутренней, которая начинается где-то в солнечном сплетении и расходится теплыми волнами по всему телу.
Сегодня не было жестких дедлайнов. Сегодня не предвиделось дурацких созвонов с заказчиками, которые вечно не знают, чего хотят, но требуют это «чего-то» еще вчера. Сегодня был мой день. День, когда я принадлежу только себе и своим маленьким ритуалам.
А главный ритуал у меня один — кофе.
Я люблю кофе. Не так, как обычные люди, которые хлещут растворимую бурду на бегу, заедая безвкусным бутербродом с плавленым сыром. Я люблю его глубоко, страстно, почти неприлично. Люблю запах свежемолотых зерен — в этом запахе есть что-то первобытное, обещание энергии, пробуждения, жизни. Люблю шипение пара, когда он прорывается сквозь спрессованную таблетку молотого кофе. Люблю, как густая темная жидкость с легкой ореховой пенкой — настоящей крема, а не мыльной пеной, как из капсульных машин — наполняет чашку. Для меня это не просто напиток. Это медитация. Это старт. Это обещание, что день будет хорошим.
Мою кофемашину я выбирала полгода. Объездила десяток магазинов, перечитала сотни отзывов на профессиональных форумах, консультировалась с бариста в любимой кофейне, куда хожу уже три года. В итоге купила итальянку — красавицу с хромированными боками, тяжелым латунным рычагом и панелью управления, которая светилась в темноте мягким синим светом, как экран в дорогом автомобиле. Она стоила безумных денег, половину моей дизайнерской ставки за крупный проект по ремонту пентхауса в центре, но я ни разу не пожалела. Мы с ней были одно целое. Я — творец интерьеров, она — творец моего утра. Я даже имя ей дала — Джульетта. Потому что она была прекрасна и капризна, как настоящая итальянка.
Я откинула одеяло — постельное белье из египетского хлопка, тысяча нитей, нежнейшее прикосновение к коже — и встала. Накинула халат. Тот самый, персиковый, шелковый, любимый. Купила его в прошлом году в Париже, в маленьком бутике на rue des Martyrs, и с тех пор не изменяю ему ни в одно утро. Халат скользнул по плечам, холодя разгоряченную сном кожу, и я поежилась от удовольствия.
Босиком прошлепала на кухню. Пол был приятно прохладным, и это бодрило не хуже кофеина — паркет из термоясеня, моя гордость, отдавал ночную прохладу. Волосы после вчерашнего душа еще не высохли окончательно, тяжелыми влажными прядями падали на спину, оставляя на персиковом шелке темные влажные следы. Я заправила их за уши, открывая шею, и подошла к окну. На секунду замерла, глядя на город. Москва просыпалась, где-то далеко уже начинала клубиться пробка на Садовом, но здесь, на седьмом этаже старого дома в тихом переулке, было почти по-деревенски спокойно.
Настроение было превосходным. Абсолютным. Безупречным.
Я повернулась к Джульетте. Она стояла на своей законной столешнице из искусственного мрамора, сияя хромом в лучах утреннего солнца. Я открыла верхний шкафчик, где в вакуумных банках хранились зерна. Сегодняшний выбор — Кения, мытый, с нотами черной смородины и бергамота. То, что нужно для утра, которое обещает быть идеальным.
Я засыпала зерна в кофемолку, наслаждаясь привычным тарахтением. Запах свежего помола ударил в нос, и я зажмурилась от удовольствия. Потом аккуратно, специальной лопаточкой, пересыпала молотый кофе в холдер, утрамбовала его темпером — ровно, с усилием, чтобы таблетка получилась идеальной. Вставила холдер в машину, повернула до щелчка. Синяя лампочка горела ровно, призывно, обещая скорое счастье.
— Доброе утро, красавица, — шепнула я Джульетте, погладив ее по хромированному боку. — Сделай мне сегодня самый лучший кофе.
Я нажала кнопку запуска.
И в этот момент ад разверзся.
Сначала раздался звук. Не привычное глубокое шипение пара, а противный, высокий вой, будто внутри машины завелся раненый зверек. Вой нарастал, становясь все выше, все отчаяннее. Потом что-то щелкнуло — громко, сухо, как выстрел. Заискрило. Я реально увидела синюю вспышку между корпусом Джульетты и столешницей, она была яркой, как маленькая молния, и длилась долю секунды. А затем пошел дым.
Серый, едкий, воняющий горелой проводкой, пластиком и чем-то химически-сладким дым повалил из всех щелей моей любимицы. Из-под холдера, из вентиляционных отверстий на боках, даже из-под поддона для капель. Он заполнял кухню со скоростью лесного пожара, лез в глаза, в нос, в горло. Я закашлялась, чувствуя, как слезы мгновенно выступили на глазах — то ли от едкого дыма, то ли от ужаса.
Я заорала.
— А-а-а! Твою ж дивизию! Горит! Джульетта, твою мать, прекрати!
Мой идеальный день, мой ритуал, моя красавица-кофемашина — все превращалось в дымящийся кошмар. Я заметалась по кухне, не соображая, что делать. Вода? Нет, вода нельзя, проводка замкнет, меня же убьет током! Я буду стоять в луже воды и дергаться в конвульсиях, как в дурацких американских фильмах ужасов. Огнетушитель? У меня нет огнетушителя! В дорогом дизайнерском ремонте не было предусмотрено место для огнетушителя. Вызвать пожарных? Пока они доедут, пока пробьются через утренние пробки, от квартиры останутся головешки, а от меня — мокрое место на пепелище!
Дым становился гуще. Я закашлялась уже не на шутку, чувствуя, как легкие начинает жечь изнутри. Надо бежать. Надо хватать телефон и бежать, вызывать пожарных уже с лестницы, пока не задохнулась!
Я метнулась обратно в спальню, поскользнувшись на гладком паркете босыми ногами, чуть не упала, удержалась за косяк. Схватила мобильный с тумбочки — руки дрожали так, что я едва не уронила его — и, не думая ни о чем, кроме спасения собственной шкуры и квартиры, вылетела в коридор, распахнула входную дверь и выскочила на лестничную клетку.
В чем была. В коротком шелковом халате на голое тело. С мокрыми волосами. Босиком. С телефоном в дрожащей руке.
Я неслась так, будто за мной черти гнались, и на полном ходу, вылетев из-за угла, врезалась во что-то твердое. Нет, не во что-то. В кого-то.
В грудь.
В очень твердую, очень широкую, очень мужскую грудь.
От столкновения я пошатнулась, телефон вылетел из руки и с глухим стуком покатился по кафельному полу, я потеряла равновесие, взмахнула руками, как птица с подбитым крылом, и, если бы не мгновенная реакция незнакомца, точно бы шлепнулась на этот холодный кафель. Но его руки — сильные, горячие, стальные — сомкнулись на моих плечах, удерживая меня в вертикальном положении. Пальцы впились в кожу сквозь тонкий шелк, и я почувствовала жар его ладоней, даже не успев ничего сообразить.
Я замерла. Замерла всем телом, даже сердце, кажется, остановилось на секунду. Подняла глаза.
И перестала дышать.
Передо мной стоял Он.
Высокий. Настолько высокий, что мне, даже без каблуков, приходилось задирать голову, почти запрокидывать ее, чтобы увидеть его лицо. Широкоплечий, с рельефными мышцами, которые угадывались даже под простой белой футболкой — бицепсы туго обтягивали короткие рукава, широченные плечи, казалось, занимали весь дверной проем, из которого он, видимо, только что вышел. Русые волосы слегка взлохмачены, будто он только что ворочал мебель или, наоборот, только встал и провел по ним рукой. Легкая небритость, которая шла ему невероятно — делала его мужественнее, взрослее, опаснее. Темная щетина подчеркивала линию челюсти, тяжелой, волевой, и контрастировала с четко очерченными, почти скульптурными губами.
Но глаза. Боже, его глаза. Темно-карие, почти черные, с такими длинными густыми ресницами, что им позавидовала бы любая девушка, потратившая полжизни на тушь и наращивание. И взгляд — тяжелый, прямой, немигающий. Взгляд человека, который привык оценивать, контролировать, брать. Взгляд хищника, который только что заметил добычу.
Этот взгляд сейчас скользил по мне. Медленно. Обстоятельно. Сверху вниз.
Он начал с моего лица — прошелся по глазам, задержался на губах, чуть дольше, чем следовало, — потом опустился ниже, на шею, на ключицы, которые халат совершенно не прикрывал. Потом ниже, туда, где халат натянулся на груди, и я вдруг с ужасающей ясностью осознала, что под халатом ничего нет, и соски, от холода и испуга, наверняка стали твердыми и предательски проступают сквозь тонкий шелк.
Я вдруг с ужасающей ясностью осознала, как я выгляжу. Халат, который еще минуту назад казался таким красивым, таким парижским, таким уютным, сейчас наверняка съехал с одного плеча, открывая ключицу, плечо и, кажется, часть груди. Пояс, этот дурацкий шелковый пояс, развязался во время бега и болтался где-то сзади, бесполезный, как зонтик в ураган. Полы халата разошлись, обнажая ноги почти до самого бедра — длинные, бледные после зимы, но, слава богу, гладкие, вчера как раз делала эпиляцию. О, нет. Только не это. Только не перед ним.
Я дернулась, пытаясь запахнуться, но его руки все еще сжимали мои плечи, не давая двинуться. Он словно не замечал моей попытки — или замечал, но ему было все равно. Он продолжал смотреть.
— Тихо, — сказал он. Голос у него оказался под стать внешности — низкий, глубокий, с легкой хрипотцой. Голос, от которого у нормальных женщин подкашиваются колени. У меня, кажется, тоже подкосились, но я упрямо списала это на последствия пробежки от пожара и выброс адреналина. — Куда бежишь?
Я открыла рот, но вместо слов вырвался только кашель. Дым, я наглоталась дыма, пока выбиралась из квартиры. Я закашлялась, прикрывая рот ладонью, и от этого движения халат сполз еще ниже.
— Там... — прохрипела я, махнув рукой в сторону своей двери, из которой все еще валил дым. Он уже рассеивался, но серые клубы все еще выползали в коридор. — Там кофемашина... Взорвалась... Дымит... Пожар!
Он перевел взгляд на мою дверь, принюхался. На его лице не отразилось ни паники, ни испуга. Только спокойная, уверенная сосредоточенность. Он даже бровью не повел.
— Воду не лила? — спросил он деловито, снова глядя на меня. Голос был ровным, будто он каждый день тушил пожары у полуголых соседок.
— Н-нет, — замотала я головой. Волосы хлестнули по щекам, мокрые пряди прилипли к лицу. — Я знаю, что нельзя. Я дизайнер, у меня образование, я знаю технику безопасности!
— Умница. — Он чуть заметно усмехнулся, и от этой усмешки у меня внутри что-то дрогнуло, сжалось и тут же сладко разжалось где-то внизу живота. — Жди здесь.
Он отпустил мои плечи. Резко, будто они вдруг стали горячими. И шагнул в мою квартиру. Просто шагнул. В дым, в неизвестность, к возможному пожару. Не спросив разрешения, не надев на голову каску, не вызвав МЧС, не спросив даже, есть ли у меня в квартире газ или еще какие-то опасности. Он просто развернулся и вошел, широкоплечий, уверенный, невозможный.
Я осталась стоять на лестнице, хватая ртом воздух и пытаясь осознать, что только что произошло. Телефон валялся на полу метрах в двух. Я подобрала его дрожащими руками. Посмотрела на дверь, из которой все еще сочился дым. Послушала. Тишина. Потом какой-то звук, шаги, потом скрип открываемого на кухне окна. Дым из квартиры повалил активнее, а потом начал рассеиваться, утягиваемый сквозняком.
Прошло, наверное, минуты две, которые показались вечностью. Я переминалась с ноги на ногу на холодном кафеле, кутаясь в халат, который теперь уже завязала узлом на поясе так крепко, будто собиралась идти в нем в полярную экспедицию.
Наконец он вышел. В руках у него была моя Джульетта — мертвая, все еще дымящаяся, но уже не искрящая. Он нес ее, как несут убитого зверя — за шкирку, одной рукой, легко, будто она весила не двадцать килограмм, а пустую картонную коробку. Он поставил ее на пол у порога, выпрямился во весь свой немереный рост, отряхнул руки (будто они испачкались) и посмотрел на меня.
— Жива, — констатировал он. Не спросил, а констатировал, как врач после осмотра. — И квартира цела. Проводка сгорела, но розетку не замкнуло, автомат сработал вовремя. Выкидывай эту рухлядь.