Тёмная башня и светлые дни

— За что, добрая женщина, вы так жестоко обращаетесь с этой девушкой? Какую вину она совершила, чтобы навлечь на себя подобный гнев?

Крестьянка, от природы очень вспыльчивая и не любившая чужого вмешательства, уже приготовилась ответить дерзостью. Но, взглянув на необычайно богатую одежду принца и решив, что перед нею человек весьма высокого положения, она сдержалась и ограничилась кислым ответом:

— Сударь, я браню дочь за то, что она всегда делает наперекор моим словам. Я хочу, чтобы она не пряла, а она прядёт с утра до вечера, да ещё с таким проворством, какого ни у кого не найдёшь. И все мои выговоры, которые вы слышите, только за то, что она слишком много прядёт.

— Как! — сказал принц. — Разве это повод так бранить бедное дитя? Право, добрая женщина, если вы терпеть не можете девушек, любящих прясть, отдайте свою дочь королеве, моей матери. Она сама находит большое удовольствие в этом занятии и очень любит искусных прях. Королева устроит счастье вашей дочери.

— Ах, сударь! — ответила старуха. — Если эта притворщица со всей её ловкостью кажется вам такой подходящей для нашей доброй королевы, забирайте её хоть сейчас, коли желаете. Давно уже она мне в тягость, и давно я хочу от неё отделаться.

Не успела она договорить, как часть свиты принца нагнала его. Он велел одному из камердинеров посадить красавицу позади себя на лошадь. Лицо девушки всё ещё было залито слезами, вызванными угрозами старухи, но слёзы нисколько не уменьшали её очарования. Принц старался утешить её, уверяя, что с таким мастерством она непременно заслужит щедрые милости королевы.

Однако бедная девушка была так растеряна, оказавшись среди множества мужчин, что не слышала и половины обращённых к ней слов. Мать смотрела ей вслед, ничем не проявляя участия в её судьбе. Зато жители деревушки не могли наглядеться на неё среди всех этих господ в расшитых золотом одеждах. От младших служителей принца они узнали, что её везут к королеве, отчего все молодые крестьянки стали завидовать её участи.

По дороге принц узнал, что красавицу зовут Розани. Едва приехав во дворец, он представил её матери как самую искусную и проворную пряху во всём королевстве. Королева приняла её ласково, внимательно рассмотрела и даже весьма похвалила скромную, трогательную красоту девушки. Это немало уязвило некоторых придворных дам, гордившихся своей совершенной наружностью.

Королева поселила Розани в покоях, за которыми тянулась целая вереница комнат, наполненных грудами самых прославленных в мире волокон для пряжи. Здесь была сирийская конопля и лён с острова Итаки, бретонская конопля, пикардийский и фландрский лён и даже тот знаменитый негорючий лён, из которого делают чудесную ткань, не повреждаемую самым жарким огнём. Розани сообщили как радостную весть, что она может сама выбрать, с какого волокна начать, а затем прибавили, что, в сущности, ей должно быть всё равно: поскольку она очень молода и искуснее других, королева, желающая надолго оставить её при себе и щедро облагодетельствовать, предназначает ей спрясть всё это.

Когда бедная девушка осталась одна, она предалась жесточайшему отчаянию. К прядению она испытывала непреодолимое отвращение; необходимость провести за этим занятием несколько часов казалась ей ужасной пыткой. Правда, когда она находила в себе мужество сделать над собой усилие и некоторое время поработать, она справлялась с бесконечным искусством. Нить у неё выходила совершенно ровная и тонкая. Но пряла она так неимоверно медленно, что, даже заставив себя усидеть за работой с утра до вечера, едва смогла бы напрясть за день половину веретена.

Зная её склонности, нетрудно понять, как мучили девушку возложенные на неё надежды королевы. Она не понимала, как выпутаться из затруднения, в которое её бросила материнская злоба. Между тем она была счастлива вырваться из рук матери, не знавшей по отношению к ней ничего, кроме варварской жестокости. Ласковая доброта королевы очаровала её воображение. Двор, куда она только что попала и который успела увидеть лишь мельком, уже казался ей во всех отношениях приятным местом; всё, что представилось её глазам, восхитило её. Но Розани ясно видела: удержаться при дворе она сможет лишь как искусная пряха, а нужного для этого дара у неё никогда не будет.

Поглощённая мучительной тревогой, она за всю ночь ни на миг не сомкнула глаз. Принц спал не больше: трогательная красота и простодушная прелесть Розани так поразили его взор и так глубоко проникли в сердце, что всю ночь он думал об этой очаровательной девушке.

Как только у королевы начался день, она послала за Розани. В то утро государыня одевалась в присутствии многочисленного общества; когда девушка вошла, множество дам жадно впились глазами в её лицо. Король, ещё не видевший её и находившийся в эту минуту у супруги, внимательно рассмотрел молодую красавицу и высказал ей несколько похвал. Принц, тоже присутствовавший здесь и думавший о ней гораздо больше доброго, чем его отец, тем не менее сказал куда меньше.

И действительно, несмотря на простой фиолетовый корсаж и деревенскую причёску, Розани очаровывала всех, кто на неё смотрел. Стройность её стана соединялась с такой свободой движений, что, вопреки деревенскому воспитанию, в ней не было ничего неловкого. Прекрасные пепельно-русые волосы обрамляли алебастровый лоб, под которым сияли большие голубые глаза, равно полные кротости и живости. Нос был безупречно соразмерен лицу; маленький рот имел приятные очертания — словом, был именно таков, каким должен быть для совершенной красоты; зубы были чудесны, кожа — ослепительно бела, а лёгкий румянец придавал ей весь возможный блеск. И при всей правильности черт и свежести красок на лице и во всём облике девушки жила ещё та пленительная прелесть, то невыразимое «нечто», которое служит оружием красоты.

Хотя Розани не спала всю ночь, утомлённой она не казалась. Смущение оттого, что она открыта взорам многочисленного двора, вызывало румянец, лишь сильнее оттенявший каждую её прелесть. Видно было, что занятие пряхи, удерживавшее её под крышей, уберегло лицо от губительного загара.

Все дамы, притязавшие на красоту, испытывали к Розани сильнейшую досаду и старались найти недостатки в её лице и стане. Молодые повесы строили на её счёт тысячу нелепых замыслов; словом, по разным причинам она привлекала внимание всего двора.

Уходя, король посоветовал супруге дать прекрасной пряхе другое платье: её наряд был слишком странен и слишком отличался от одежды остальных девушек королевского дома. Королева ответила, что уже думала об этом. И действительно, через несколько часов Розани принесли очень опрятное платье и головные уборы, вполне отвечавшие моде двора Короля Честного Человека. Женщины королевы заботливо одели и причесали девушку, а затем подробно показали, как впредь самой правильно располагать на себе все эти украшения.

Новый наряд чудесно ей шёл. В таком виде она явилась в храм, где её увидел принц. Он нашёл её прекраснее прежнего и, стоя позади, громко расточал безмерные похвалы. Все придворные, не видевшие Розани у королевы, разглядывали её с нетерпеливым любопытством. Поскольку множество людей не запомнило её имени, а король назвал её Прекрасной Пряхой, это лестное прозвание за ней закрепилось. Не прошло и суток, как она вошла в такую моду, что ни при дворе, ни в городе не бывало разговора без упоминания Прекрасной Пряхи.

Но пока сотни молодых красавиц, устав беспрестанно о ней слышать, завидовали её счастью и славе, сама девушка, вызывавшая столько ревности, переживала весьма печальные минуты. В первый день во дворце, чтобы уклониться от ненавистного прядения, она сказала, что у неё сводит пальцы. В течение дня радость от богатого наряда и удовольствие слышать бесчисленные похвалы своей красоте отвлекли её от тревоги о предназначенном ей тягостном труде.

Большинство женщин королевы были уже немолоды и не притязали на красоту. Они сразу полюбили Розани, а девушка отвечала им величайшей послушностью и приветливостью. Они водили её по всему дворцу и даже по разным местам города, что весьма развлекало новую обитательницу двора, не привыкшую видеть подобную роскошь. Но вечером, вернувшись в роковые покои, наполненные волокном для пряжи, она при одном ненавистном зрелище снова погрузилась в отчаяние. Всё же ей удалось несколько успокоиться, и спала она гораздо лучше, чем в предыдущую ночь.

Наутро, едва поднявшись, Розани принялась надевать прекрасные обновы, подаренные королевой. Но уроки королевских женщин о том, как придать им изящный вид, совершенно не удержались у неё в памяти. Она никак не могла расположить их хотя бы сносно, хотя более двадцати раз распускала волосы и переодевалась, пытаясь добиться успеха. Наконец, после стольких тщетных усилий, она осталась причёсанной и одетой вкривь и вкось, совершенно нескладно.

Огорчённая неудачей, она захотела вознаградить себя успехом в другом деле: положила волокно на прялку и села прясть. Но рука работала так же медленно, как всегда. Несмотря на все старания, с десяти часов, когда она закончила одеваться, до половины первого с лишним, когда ей передали приказ королевы показать работу, Розани не напряла и четверти веретена.

Услышав приказ, она обильно заплакала, а затем вновь стала придумывать правдоподобную отговорку. Представ перед королевой с удручённым видом, Розани сказала, что в отчаянии: сильный ревматизм совершенно сковал её руку и не даёт работой доказать своё усердие. Она прибавила, что всеми силами пыталась превозмочь болезнь, двадцать раз безуспешно бралась за прялку и веретено, но при всём упорстве за десять приступов к работе смогла напрясть лишь ту малость, которую показывает королеве.

Трудолюбивая государыня нашла нить удивительно хорошей, что утвердило её в высоком мнении об искусстве Розани. По доброте своей она пожалела девушку, велела не утруждать руку и добавила, что покажет её своему главному лекарю. Розани, дрожа от страха, как бы не обнаружилось, что у неё ничего не болит, сказала, что недуг не требует лекарства и наверняка скоро пройдёт: всякий раз, когда он случается, ей достаточно отдыха.

Королева удовольствовалась этими объяснениями. Но едва Розани исчезла из её поля зрения, работницы государыни, сильно завидовавшие внезапным отличиям, оказанным новенькой, громко заговорили: судороги и ревматизм, конечно, болезни по заказу, а эта красавица, слывущая такой умелой и проворной, скорее всего, всего лишь неумеха и копуша.

Бедная Розани слышала эти речи и страшно огорчалась. В довершение несчастий девушки королевы и другие придворные дамы, видя, до чего нелепо сидят на ней платье и головной убор, разражались хохотом. Они отпустили тысячу шуток о её фиолетовом корсаже и скрученном деревенском уборе, уверяя, что напрасно их у неё отняли: они шли ей куда больше, чем наряд благородной девицы.

Розани не выдержала стольких огорчений, покинула дворец, прошла в сады и, всё продолжая идти, оказалась в густом лесу на краю парка. Здесь усталость так сильно овладела ею, что она поспешно села на берегу быстрого ручья, извивавшегося среди деревьев. Там она предалась печальным мыслям о своей несчастной судьбе и о том, что ей делать.

Порой она решалась вернуться к матери, какой бы суровой и жестокой та ни была. Но, вспоминая дурное обращение, которое терпела с самой смерти отца, Розани укоряла себя за одну мысль о возвращении. К тому же, при всей молодости и неопытности, она чувствовала отвращение к деревенской жизни; воздух двора, которым она успела подышать совсем недолго, отнюдь его не уменьшил.

С другой стороны, она ясно видела, что навлечёт на себя гнев королевы, будет с позором изгнана из дворца и, быть может, наказана, когда государыня убедится, что её обманули насчёт прядильного искусства Розани. Правда вот-вот должна была открыться: все отговорки иссякли, больше нельзя было успешно притворяться больной судорогами и ревматизмом. Розани оставалось лишь ждать минуты, когда она станет посмешищем и игрушкой для всех, кто прежде ей завидовал.

Поглощённая этими мучительными мыслями, целиком отдавшись отчаянию, она решила, что ей не остаётся ничего, кроме смерти от собственной руки. Забыв усталость, она поднялась и направилась к очень высокому павильону на другом конце леса, который женщины королевы показали ей во время вчерашней прогулки. Павильон был открыт; Розани намеревалась подняться на самый верх и броситься из окна. Однако природная любовь к жизни, мысли о нежной юности и особенно тайное удовольствие от собственной красоты заставляли её оплакивать свою смерть. К роковому месту, где она обрекла себя погибнуть, девушка шла очень медленно.

Когда она проходила по тропинке к павильону, перед нею вдруг возник высокий темноволосый мужчина, очень хорошо одетый. Лицо его было довольно мрачным, но, заговорив, он принял приветливый и любезный вид.

— Куда вы идёте, прелестное дитя? — спросил он. — Кажется, у вас из глаз текут слёзы. Расскажите, какое горе вас постигло. Оно должно быть весьма необыкновенным, если я не смогу вам помочь.

— Увы! — ответила Розани. — От печали, которая меня подавляет, нет средства; потому совершенно бесполезно объяснять вам её причину.

— Быть может, помощь не столь безнадёжна, как вы думаете, — возразил незнакомец. — Но во всяком случае горе становится легче, когда о нём расскажешь. Поведайте же мне о ваших бедах: никому вы не могли бы их доверить, кто принял бы в них больше участия, чем я.

— Раз вы так настойчиво просите, — сказала Розани, — я расскажу вам всю свою историю.

— Я имела несчастье родиться в самом скромном состоянии. Отец мой был добрым крестьянином, человеком честным и рассудительным. Он приобрёл такое доверие жителей своей деревушки и соседних сёл, что они выбирали его судьёй во всех своих спорах. А поскольку он умел хранить тайну и никогда не спешил говорить, его прозвали Мало-Говорящим. Отец нежно любил меня. Когда-то он служил в войске и даже пользовался полным доверием своего капитана; поэтому ни в его речи, ни в манерах не было той отталкивающей грубости, какая свойственна людям, никогда не покидавшим деревни. С самого моего детства он всячески старался научить меня всему, что знал сам. Если я люблю добродетель и не совсем глупа, этим я обязана ему одному. Что до матери, то она ужасно груба и к тому же никогда не трудилась дать мне хоть какие-нибудь наставления. Она всегда относилась ко мне лишь с суровостью и неприязнью; вся её нежность доставалась моему брату.

Несмотря на деревенскую жизнь и скудные познания, полученные при воспитании, я находила в себе чувства и склонности гораздо выше своего происхождения, низость которого приводила меня в отчаяние. Лишь черты собственного лица могли меня утешить: они рано внушили мне лестные надежды на будущее. Мне ещё не исполнилось двенадцати лет, а уже не встречалось ни источника, ни ручья, у которого я не любила бы вновь услышать уверение, что под соломенной крышей я, конечно, не останусь.

С такими мыслями я весьма презирала ухаживания молодых людей своего круга. Между тем едва мне пошёл четырнадцатый год, как несколько самых выгодных женихов, на которых могла рассчитывать девушка моего положения, попросили у отца моей руки. Но я проливала столько слёз, когда он говорил мне о них, и всякий раз так решительно заявляла, что смерть мне не страшнее подобных браков, что любовь ко мне удержала его от принуждения. Мать много бранилась и беспрестанно повторяла, что он портит меня слепым потворством моим желаниям. Но все её речи не делали отца строже ко мне; напротив, он часто упрекал её в том, что она меня не любит и дорожит лишь сыном.

Увы, вскоре мне пришлось убедиться в правоте этих слов. Отец отправился в путешествие, не открыв нам его цели, но уверив, что скоро вернётся. Должно быть, он погиб в этом несчастном путешествии, потому что срок назначенного возвращения давно миновал.

С тех пор как мать получила надо мною полную власть, нет дурного обращения, которого я от неё не испытала. Наконец два дня назад, жестоко выбранив меня за то, что я слишком мало напряла, она с гневными угрозами тащила меня в дом. В эту минуту мимо наших дверей проезжал сын здешнего короля и спросил, за что она так плохо со мною обращается. Мать насмешливо ответила: за то, что я слишком много пряду. Принц принял её слова всерьёз. А так как наша королева любит всякую работу и особенно любит, когда для неё прядут, он тотчас попросил мою мать отдать меня королеве. Та, счастливая избавиться от меня, немедленно передала меня его людям.

Королеве меня представили как лучшую и самую проворную пряху во всём королевстве; между тем никто не был дальше от этих достоинств, чем я. Однако королева, убеждённая, что я ими обладаю, предназначила мне такое ужасное множество работы, что один её вид приводит меня в содрогание. Думаю, она собрала всё волокно для пряжи, какое когда-либо существовало на свете, чтобы им меня завалить. При страшной ненависти, которую я питаю к прядению, и моей медлительности я не знаю, с какого конца взяться за столь скучный и изнурительный труд. А между тем у меня нет иного способа остаться при дворе, где я была бы так счастлива, кроме как работать на королеву.

Увы! Когда я впервые оказалась во дворце и услышала столько похвал своей красоте, ко мне вернулись мечты, которые ещё с детства внушало тщеславие. Я льстила себя надеждой, что какой-нибудь придворный вельможа или хотя бы королевский служитель полюбит меня настолько, что женится и разделит со мной своё благополучие. Несколько мгновений я даже воображала — ах, какая высокомерная мысль! — будто сам принц смотрит на меня влюблёнными глазами.

И что же от всего этого осталось? Лишь отчаяние оттого, что неумением одеваться я уродую дары природы, а из-за той же неловкости, не умея быстро прясть, буду с позором изгнана королевой и стану игрушкой для завистливых подруг, которых моя красота и зарождающееся благоволение ко мне заставляли дрожать.

Вы видите, добрый незнакомец, — продолжала Розани, — что от моих бед нет избавления. И всё же, — добавила она со вздохом, — я надеюсь избежать этих мучений одним гибельным средством, о котором умолчу.

— Но если вместо гибельного средства вам предложат кроткий и приятный способ избавиться от бед, — спросил незнакомец, — разве вы не будете обязаны своим помощникам? Разве не сделаете чего-нибудь для них?

— Всё, что разумно было бы сделать! — поспешно ответила Розани. — Кроме чести и долга, нет ничего, чем я не пожертвовала бы из благодарности.

— Раз вы так настроены, — сказал незнакомец, — я с удовольствием возьмусь вам помочь. Но сначала точно условимся.

Посмотрите на палочку, которую я держу, и возьмите её в руку.

Розани взяла палочку и рассмотрела её. Она была совсем маленькая, из очень блестящего серовато-коричневого дерева, породы которого нельзя было определить, и украшена переливчатым камнем — ни агатом, ни сердоликом, ни каким-либо другим известным камнем. Назвать его было не легче, чем назвать дерево. Некоторое время полюбовавшись палочкой, Розани вернула её незнакомцу.

— Видите эту маленькую палочку? — сказал он. — Она обладает удивительными свойствами. Стоит коснуться ею любого льна или конопли, и она напрядёт за день столько, сколько вы захотите, причём нить будет такой тонкой, какой вы пожелаете. Есть у неё и другой дар: едва прикоснувшись к шерсти, шёлку и канве, она создаёт прекраснейшие в мире шпалеры и вышивки мелким стежком, способные соперничать с изделиями лучших мастерских. Я одолжу вам эту чудесную палочку на три месяца, если вы согласитесь с тем, что я сейчас скажу.

Ровно через три месяца, день в день, я приду за палочкой. Если, возвращая её, вы скажете: «Возьмите, Рикден-дон, вот ваша палочка», — я заберу её, и вы ничем не будете мне обязаны. Но если в назначенный день не сможете припомнить моё имя и скажете просто: «Возьмите, вот ваша палочка», — я стану хозяином вашей судьбы, уведу вас, куда пожелаю, а вы будете обязаны последовать за мной.

Розани некоторое время размышляла над ответом. Но имя Рикден-дон казалось ей таким лёгким для памяти, что она решила: принимая благотворную помощь палочки, она ничем не рискует. Её уже тайно радовала мысль о том, как она посрамит гордость соперниц прекрасной пряжей, которую создаст палочка.

Однако её тревожила ещё одна печаль. Она слишком дорожила преимуществами своей красоты, чтобы легко отказаться хотя бы от некоторых, и воображала, что неумелая причёска и дурно надетое платье лишают её значительной доли прелести. Поэтому ей было крайне больно думать о том, что во дворце она будет всегда оставаться столь нескладно причёсанной и одетой. Множество этих мыслей надолго задержало ответ. Наконец Розани сказала:

— Господин Рикден-дон, я приму ваш договор, если вы сможете добавить ещё одно условие. Мне хотелось бы, чтобы, помимо дара создавать прекрасную пряжу и вышивки, ваша палочка умела придавать причёске и платью всю ту изящную прелесть, какая нужна, чтобы нравиться. Если вы наделите и без того полезную палочку этим даром, который красавицам так же необходим, как пища, наш договор заключён.

— Ах! — воскликнул Рикден-дон. — Нет ничего легче, чем исполнить вашу просьбу. Мои товарищи и я никогда не отказываем особам вашего пола в умении хорошо одеваться, стоит им хоть немного с нами поладить. Потому-то и встречаются на свете двенадцатилетние девочки, которые ничему другому научиться не могут, зато причёсываются с удивительным искусством и уже располагают мушку с таким же тонким расчётом, как пятидесятилетние женщины. Итак, обещаю: едва вы коснётесь моей палочкой причёски и одежды, в них засияют все прелести моды, всё изящество искусной мастерицы и, наконец, все те летучие чары, которые умеют пленять хорошеньких мужчин.

— В таком случае я принимаю ваш договор, — сказала Розани.

— Но надо поклясться, — ответил её договорщик.

— Что ж, клянусь, — сказала она, — самыми нерушимыми клятвами.

— Раз так, — произнёс Рикден-дон, — и ваше обещание дано по всей форме, прощайте, красавица, до новой встречи!

С этими словами он вложил палочку ей в руку и удалился.

Получив в своё распоряжение таинственную палочку, Розани прежде всего коснулась ею причёски и платья. Затем она посмотрелась в ближайший ручей и нашла себя такой прекрасной и так изящно одетой, что осталась чрезвычайно довольна заключённым договором. Тогда она ещё отлично помнила того, с кем его заключила, и, нежно поглядывая на услужливую палочку, с величайшим удовольствием повторяла себе, что совсем недорого приобрела очень полезную вещь.

Размышляя так, она всё шла и шла обратно ко дворцу. Ещё не дойдя до цветника, она встретила принца. Он не видел её в течение дня, но кое-кто из дурных шутников, которыми всегда полны дворы, уже поспешил рассказать ему о том, как неуклюже Прекрасная Пряха носит наряд благородной девицы. Принц без улыбки выслушал эти рассказы, но не посмел показать, насколько уверен в том, что Розани очаровательна в любой одежде: он слишком боялся выдать свои чувства.

Едва увидев её, он, как всегда, был пленён её красотой. Затем, рассмотрев наряд и убедившись, что тот безупречен, он обернулся к одному из незадачливых шутников, несколькими часами раньше утомившему его пресным рассказом, который сам рассказчик считал очень забавным. Принц осыпал его тонкими и колкими насмешками за клевету и безвкусицу. После этого он приветствовал Розани столь же учтиво, как приветствовал бы одну из самых знатных особ при дворе, а проходя мимо, любезно спросил, видела ли она игру фонтанов. Услышав, что нет, он сказал, что на следующий день прикажет пустить их для неё.

Глубоко присев, Розани удалилась в свои покои. Радость от обладания чудесной палочкой была так сильна, что в этом восторге она забыла имя того, от кого её получила. Теперь счастье мешало ей спать так же, как горе в первую ночь, проведённую во дворце. Все часы, назначенные для сна, она занимала приятными мыслями, доставлявшими больше удовольствия, чем самые лестные сновидения.

Когда совсем рассвело, она встала, и палочка в один миг услужила ей так, как могла бы услужить любимая горничная самой искусной кокетки. Затем Розани поспешила испытать другое её свойство на небольшом пучке королевского льна. Силой зачарованного дерева он немедленно превратился в фунт нити, не уступавшей лучшей фландрской пряже.

Восхищённая успехом, Розани спрятала часть полученной нити, оставив для вечернего показа королеве лишь немногим больше того, что за день могла бы выпрясть самая прилежная и проворная работница на свете. Она сходила посмотреть на фонтаны, которые благодаря заботливым распоряжениям принца били лучше, чем за долгое время прежде. К исходу дня Розани стала ждать на пути королевы, собиравшейся на прогулку.