Контракт с драконом. Ловушка любви

Четыре года назад

Запах озона ещё не выветрился из аудитории.

Он висел в воздухе липкой, едкой пеленой — тот самый специфический аромат, который появляется после мощнейших магических выбросов. Смесь грозы, раскалённого металла и чего-то неуловимо сладковатого, отчего у неподготовленных людей начинала кружиться голова и закладывало уши. Элиан знала этот запах слишком хорошо: он преследовал её каждую ночь на протяжении последних четырёх месяцев, когда она тайком пробиралась в запретное крыло библиотеки, чтобы тренироваться на заклинаниях, которые не входили в официальную программу. Она вдыхала его глубоко, жадно — и каждый раз он напоминал ей о цене, которую она платила за своё бешеное желание стать лучшей.

Сейчас, стоя у разбитого окна, она пыталась отдышаться.

Лёгкие горели. Не от физической усталости — от перенапряжения магических каналов, которые до сих пор пульсировали в такт сердцу, выбрасывая в кровь остаточные импульсы силы. Пальцы мелко дрожали — она сжала их в кулак, заставив успокоиться усилием воли. Где-то на периферии сознания пульсировала тупая боль: плата за то, что она только что сделала. За тот финальный рывок, когда она выложилась до дна, до последней искры, до сухости в магических узлах.

Выпускной экзамен по боевой магии высшего порядка. Она выдержала его блестяще.

Это признавали даже те, кто ненавидел её всю академическую карьеру. Члены комиссии — старые магистры с лицами, похожими на потрескавшиеся пергаменты, — переглядывались с чем-то, очень похожим на уважение. Профессора, ещё вчера сомневавшиеся в её методах, синхронно кивали, будто их личные лошади только что выиграли королевские скачки. А старый архимаг Торнфилд, легендарный маг, чей возраст уже давно перевалил за вторую сотню и которого никто и никогда не видел проявляющим хоть какие-то эмоции, — этот самый архимаг Торнфилд впервые за десять лет снял очки и протёр их дрожащей рукой.

Он смотрел на неё поверх потрёпанной оправы целых пять секунд — молча, пристально, с выражением, которое она не могла расшифровать. В его выцветших глазах читалось что-то древнее, усталое и одновременно — живое. Будто он увидел в ней отголосок чего-то, что сам потерял много десятилетий назад. А потом он объявил на всю аудиторию голосом, который, несмотря на возраст, всё ещё звучал как раскат грома:

— Исключительно. Элиан Вэнс, вы нас удивили.

Имя Элиан прозвучало как пощёчина для всех, кто ставил на неё в академических тотализаторах. «Выскочка из захолустья», «деревенская магичка без рода и племени», «девчонка, которая лезет не в свои дела» — так они называли её за спиной. А теперь эти же люди хлопали. Правда, неискренне. Правда, сквозь зубы. Но хлопали. Она видела, как скривился лорд Эдмунд Вэнс — однофамилец, который вечно пытался доказать, что их общая фамилия — чистая случайность, потому что такая нищая выскочка не могла принадлежать к его роду.

Она должна была праздновать. Должна была выбежать из этой аудитории с зачёткой в руках — той самой, где только что поставили печать о высшей квалификации, — и помчаться на крышу общежития, где подруги (если их можно было так назвать) уже наверняка открыли дешёвое игристое вино и строили планы на вечер. Должна была смеяться. Должна была позволить себе хотя бы одну ночь забыть о том, что завтра начнётся новая жизнь, полная неизвестности и тревог.

Вместо этого она стояла в пустой аудитории 404.

Самая дальняя. Самая заброшенная. Единственная во всей академии, где никогда не проходили занятия — потому что здесь до сих пор пахло древней магией, той самой, которую никто не понимал, и несбывшимися обещаниями, которые рассыпались в прах раньше, чем успевали слететь с губ. Пол здесь был покрыт слоем пыли в палец толщиной, окна давно никто не мыл, а на стенах до сих пор виднелись следы от заклинаний, которые никто не мог идентифицировать.

Она ждала его.

Сердце колотилось где-то в горле — так сильно, что она физически чувствовала, как пульсирует сонная артерия под тонкой кожей. Элиан прижала ладонь к груди, прямо туда, где под тканью мантии бешено, словно загнанная в клетку птица, билась жилка. Грудная клетка ходила ходуном. Она не могла унять это бешеное, хаотичное дыхание — и ненавидела себя за это.

Она не была наивной дурочкой.

Чёрт возьми, она вообще не была дурочкой — ни наивной, ни какой-либо ещё. Элиан Вэнс пробилась наверх собственными зубами, ногтями и бессонными ночами. Она знала цену каждому комплименту, каждому взгляду, каждому жесту, потому что платила за них потом в тренажёрном зале, на полигоне, в библиотеке, когда остальные спали. Она видела, как мир пережёвывает слабых и выплёвывает их косточки. И она поклялась, что не станет одной из этих косточек.

Поэтому она знала: их связь — тайная, короткая, почти безумная — не имеет будущего.

Рейнар огненных крыльев не просто так носил фамилию, от которой у ректора тряслись поджилки, а у короля дергался глаз. Его семья стояла над королевством, как дракон над стадом овец — с той же ленивой снисходительностью и с той же абсолютной, неоспоримой властью. Они были теми, кто диктовал законы. Кто вершил судьбы. Кто мог уничтожить целый род одним росчерком пера и даже не заметить этого за завтраком. Ходили слухи, что старший брат Рейнара однажды стёр с лица земли графство только за то, что его владелец посмел поднять голос на семейном совете.

А она?

Всего лишь талантливая выскочка из захолустья.

Глава 2

Дочь деревенской травницы, которую соседи считали ведьмой (и были не так уж далеки от истины). Внучка мага, который променял блестящую карьеру на любовь и умер в нищете, потому что его избранницу не приняли в высшем обществе. Элиан выбилась в лучшие выпускники только благодаря ночам без сна, полному отсутствию личной жизни и звериному упрямству, которое не позволяло ей сдаваться даже тогда, когда всё шло коту под хвост.

Но когда он впервые поцеловал её три месяца назад — в этой же аудитории, прижав к той же самой стене, от которой на мантии осталась пыльная полоса, — она забыла обо всём.

О разнице в происхождении. О сплетнях, которые летели следом. О том, что драконы не связываются с простолюдинками, если только те не являются их истинными парами — теми самыми, благословлёнными самой природой, от которых сходят с ума и теряют голову даже самые расчётливые из огненных. Обручение с истинной парой — это не просто брак, это слияние душ, магическое единство, которое невозможно разорвать. Такие союзы случались раз в столетие, и о них слагали легенды.

А она не была. Он сам сказал это на следующее утро.

Они лежали в его постели — в тех апартаментах, которые семья сняла для него на время учёбы, с простынями из драконьего шёлка, которые стоили больше, чем весь год обучения Элиан, и видом на весь город. Рассвет окрашивал небо в розовые и золотистые тона, и этот свет падал на его лицо, делая его похожим на полотна старых мастеров. Идеальный нос. Чёткая линия скул. Губы, которые всего несколько часов назад шептали ей на ухо слова, от которых плавились мозги. Он смотрел в потолок. Не на неё. И это было первым предупреждением.

«Не строй иллюзий, Элиан. Это просто... увлечение».

Она помнила, как эти слова упали в тишину комнаты — тяжёлые, как каменные плиты. Помнила, как внутри что-то оборвалось. Как сердце, которое ещё минуту назад пело от счастья, вдруг рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту. Помнила, как она заставила себя улыбнуться — той самой своей колкой, ядовитой улыбкой, которая заставляла однокурсников отшатываться, — и ответила:

«У меня нет иллюзий, Рейнар. У меня есть только цели. И ты в них не вписываешься».

Она солгала. И они оба это знали. Потому что в его глазах тогда — всего на мгновение, прежде чем маска высокомерия встала на место — горело что-то совсем не похожее на «просто увлечение». Что-то тёмное, жадное, почти отчаянное. То, от чего у неё перехватывало дыхание даже сейчас, спустя три месяца, когда она стояла у разбитого окна и ждала.

Дверь открылась.

Без скрипа — Рейнар никогда не издавал лишних звуков. Он вообще был существом почти бесшумным, что для дракона его размеров и мощи казалось почти неестественным. Даже его дыхание было едва слышно — только лёгкое движение воздуха, которое можно было принять за сквозняк. Он вошёл так, как входят в клетку к хищнику: плавно, бесшумно, с сознанием собственной силы, от которой не спрятаться даже за каменными стенами академии.

Элиан почувствовала его за секунду до того, как увидела. Воздух в аудитории стал тяжелее. Не физически — на магическом уровне. Тот самый озоновый запах, который остался после её экзамена, вдруг смешался с чем-то другим: жаром, тягучей патокой чужой силы, дыханием древней крови, которая текла в его жилах. Пахнуло дымом — не тем, от костра, а тем особым, драконьим, от которого у неё всегда кружилась голова, а ладони начинали потеть. Её магические каналы, ещё не до конца успокоившиеся после экзамена, вздрогнули и сжались — инстинктивная реакция на присутствие высшего хищника.

Она ненавидела себя за эту реакцию.

Двадцать два года. Лучшая на курсе. Девушка, которая могла одним заклинанием разнести половину полигона. И всё коту под хвост, стоило ему войти в комнату. Стоило ему посмотреть на неё своими вертикальными зрачками, в которых мерцали золотистые искры. Стоило ему просто быть рядом — и её хвалёная выдержка давала трещину за трещиной, как лёд под ногами бегущего человека.

Она слышала, как он остановился в трёх шагах от неё. Слышала его дыхание — ровное, спокойное, такое чужое. И ждала.

— Поздравляю с экзаменом, — сказал Рейнар.

Голос низкий, чуть хриплый — с той хрипотцой, которая появляется либо после долгого молчания, либо после бессонной ночи. Он не спрашивал, как прошло. Он знал. Как и всё, что происходило в академии, стоило ему захотеть. Слухи, сплетни, результаты экзаменов, личные дела студентов — для него не было закрытых дверей. У его семьи были глаза и уши везде: среди преподавателей, среди прислуги, даже среди студентов. Ничто не происходило без их ведома.

Элиан не обернулась.

Она продолжала смотреть в разбитое окно, на луну, которая висела над крышами академии, словно огромный серебряный глаз. Ночной ветер трепал её волосы — длинные, тёмные, растрёпанные после экзамена. Она знала, что выглядит сейчас не лучшим образом: мантия в пыли, на щеке сажа от взрыва, под глазами синяки от недосыпа. Но ей было плевать. Пусть видит. Пусть запоминает её настоящей — не причесанной, не накрашенной, не такой, какой она появлялась на людях.

— Ты не пришёл смотреть, — сказала она. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. Она специально сделала его спокойным, почти безразличным — чтобы он не догадался, как сильно ей хотелось, чтобы он был в первом ряду.

Она услышала, как он сделал вдох — чуть глубже обычного. Истолковала это как раздражение.

— Я был, — ответил он.

Она резко повернулась.

Глава 3

Слишком резко. Шея хрустнула, затылок кольнуло болью, но она не обратила внимания. Потому что он стоял в трёх шагах от неё — и вид у него был такой, от которого у неё перехватило дыхание.

Высокий. Широкоплечий. Волосы цвета воронова крыла, которые вечно падали на лоб непослушными прядями — он постоянно откидывал их назад, и этот жест стал для неё таким же привычным, как дыхание. Сегодня без маскировки. Зрачки вертикальные — не человеческие, хищные, сужающиеся и расширяющиеся в зависимости от освещения. В глубине золотистые искры, которые разгорались ярче, когда он смотрел на неё. Кожа слегка мерцала в лунном свете — чешуйчатый узор проступал на скулах, признак того, что драконья природа близка к поверхности.

Дракон смотрел на неё так, будто решал — сожрать или оставить на потом. И это сходство было пугающе точным.

— Ты был, — повторила она, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Она подавила его — не время, не сейчас. — Но не показался.

— Потому что если бы я показался, то сорвал бы твой триумф.

Он сделал шаг вперёд. Один. Плавный, грациозный, совершенно бесшумный. Элиан инстинктивно напряглась — не от страха, от привычки. За три месяца она так и не научилась оставаться спокойной, когда он сокращал дистанцию. Её тело реагировало на него на уровне древних инстинктов: сердце ускорялось, зрачки расширялись, ладони потепли.

Он остановился в шаге от неё. Теперь она чувствовала жар, исходящий от его тела — тот самый, драконий, который не имел ничего общего с температурой воздуха. Он проникал сквозь ткань мантии, сквозь кожу, заставляя кровь быстрее бежать по венам.

— Ты заслужила быть в центре внимания, — продолжил Рейнар. Его голос стал тише — настолько, что она слышала каждое слово, но человек на другом конце коридора не разобрал бы ни звука. Он наклонил голову чуть вбок, разглядывая её — внимательно, почти хищно. — А я, Элиан, — это слишком много внимания. Ты знаешь.

Она знала. Чёрт возьми, она знала лучше, чем хотела бы. Когда они появлялись вместе — даже случайно, даже в толпе из сотни человек, — начинался шёпот. Этот мерзкий, шипящий, похожий на змеиное шипение звук, от которого у неё сводило скулы. Она научилась читать эти шёпоты по губам: «Смотрите, это же Рейнар огненных крыльев... А кто эта девушка? Неужели очередная...» И дальше следовали слова, которые она научилась не слышать. «Очередная игрушка», «временная», «жалкая», «выскочка», «да что она о себе возомнила».

Она не возомнила. Она знала себе цену — и эта цена была выше, чем у большинства её «благородных» сокурсников, купивших свои дипломы за папины деньги. Но знание это не защищало от боли. Каждый шёпот был как укол иглы — тонкой, острой, незаметной для посторонних, но смертельно болезненной для того, кто привык всё чувствовать слишком остро.

— Зачем ты позвал меня сюда? — спросила Элиан, скрещивая руки на груди. Жест получился защитным — она это заметила и мысленно выругалась. Она хотела выглядеть сильной, неприступной, а вместо этого стояла перед ним с руками-щитом, как испуганный зверёк. — Меня ждут друзья.

— Врушка.

Он усмехнулся. Той самой своей кривой усмешкой — когда уголок губ поднимается чуть выше, чем надо, и в глазах вспыхивают насмешливые искры. От этой усмешки у неё подкашивались колени, сколько она себя помнила. С первой их встречи, с того самого дня на первом курсе, когда он вошёл в аудиторию, и все девушки дружно забыли, как дышать. Он знал, какое впечатление производит. Он пользовался этим. И Элиан ненавидела, что тоже поддаётся — даже сейчас, когда они были одни и маски можно было снять.

Он подошёл ещё ближе. Теперь между ними оставался всего шаг. Элиан чувствовала, как её волосы шевелятся от жара, исходящего от его тела. В полумраке аудитории его глаза горели — буквально, золотистым внутренним огнём, который не имел ничего общего с отражённым светом.

— У тебя нет друзей, Элиан, — сказал он мягко. Почти ласково. И от этой ласковости становилось только больнее, потому что она звучала как правда. — Есть соученики, которые уважают твой талант и боятся твоего языка. Есть преподаватели, которые делают ставку на твоё будущее. Но друзей... — он покачал головой, и прядь волос упала ему на лоб, — друзей у тебя нет. Ты собиралась провести этот вечер за учебниками по теории пространственных переходов. Я прав?

Она ненавидела, когда он угадывал. Ненавидела это так сильно, что внутри всё закипало, требуя выпустить пар. Как он смел знать её настолько хорошо? Как он смел заглядывать в её душу, читать её планы, её страхи, её одиночество? Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила — ровно настолько, чтобы не наговорить лишнего.

— Допустим, — выдавила она сквозь зубы. Каждое слово давалось с трудом, будто она пробивалась сквозь каменную стену. — Какое тебе дело?

— Никакого.

Он навис над ней — резко, одним движением, от которого у неё перехватило дыхание. Упёр ладонь в стену рядом с её головой. Вторую руку опустил на пояс — небрежно, расслабленно, но Элиан видела, как напряжены мышцы под его мантией. Как вздулись вены на предплечьях. Как его грудная клетка поднималась чуть чаще, чем позволяло спокойное дыхание.

Он был взволнован. Так же сильно, как она. Но прятал это лучше.

— Просто хочу запомнить тебя такой, — сказал он.

— Какой?

— Победительницей.

Его лицо было так близко, что она видела каждую чёрточку. Тонкий шрам над левой бровью — остался после спарринга с братом, когда они были подростками и выясняли, кто из них достоин носить фамилию. Родинку у уголка губ — крошечную, почти незаметную, ту самую, которую она целовала так много раз, что сбилась бы со счёта. Ресницы — длинные, тёмные, неестественно красивые для мужчины. Запах — дым, кожа, что-то терпкое, вроде горечи и мёда одновременно.

От этого запаха у неё кружилась голова. С первой их ночи. С того момента, как он впервые прижал её к себе и прошептал на ухо: «Ты пахнешь грозой».

— Рейнар, — сказала она тихо. Так тихо, что это было почти дыхание. Она сама не узнала свой голос — он стал ниже, хриплее, почти молящим. — Что происходит? Ты странный сегодня.

— Я всегда странный. Ты просто привыкла.

Он не двигался. Стоял, нависая над ней, прожигая взглядом, и ждал. Она поняла это спустя несколько ударов сердца: он ждал, когда она сделает шаг сама. Это было правилом их отношений. Единственным правилом, которое они не нарушали никогда.

Рейнар не настаивал. Не требовал. Не брал силой — хотя мог, хотя его природа дракона кричала о доминировании, о том, чтобы взять, подчинить, присвоить. Он был сильнее. Он был опаснее. Он мог сломать её одним движением руки. Она видела, как он сражается — безжалостно, эффективно, не оставляя противникам ни единого шанса.

Но с ней он не делал этого. Никогда. Он просто был рядом — такой близкий, такой желанный, такой невозможный — и позволял ей выбирать.

Элиан выбрала. Она схватила его за отвороты мантии — ткань под пальцами оказалась горячей, будто он только что вернулся из полёта, — и притянула к себе.

Глава 4

Поцелуй получился не нежным.

Он никогда не был нежным между ними — только жарким, почти яростным, таким, от которого трещали по швам все запреты, все «нельзя», все «не смей». Рейнар зарычал — тихо, горлом, тем особым звуком, который не имел ничего общего с человеческой речью, — и прижал её к стене так, что у неё перехватило дыхание.

Его руки легли на её талию. Пальцы — длинные, сильные, с идеальными ногтями, которые он, как и все драконы, подтачивал особым образом, — впились в ткань мантии. Не больно, нет. Прочно. Так, что она чувствовала каждое прикосновение через все слои одежды. Большими пальцами он провёл по её рёбрам — снизу вверх, медленно, почти изучающе. От этого жеста по её спине пробежала дрожь.

А губы — губы были везде. На её губах, требовательные и жадные. На скуле, где кожа особенно тонкая и чувствительная. На шее, там, где бешено бился пульс — он накрыл это место ртом, и Элиан показалось, что её сердце сейчас выскочит наружу. Она вцепилась в его плечи — под мантией мышцы были твёрдыми, как камень.

— Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он в её кожу. Горячо. Почти обжигающе. Его дыхание опалило шею, и она почувствовала, как по позвоночнику разливается тепло.

— Взаимно.

Она вцепилась в его волосы — жёсткие, шёлковистые, пахнущие дымом и ветром, — и притянула ещё ближе. Нельзя ближе — но она пыталась. Хотела забыться. Раствориться. Перестать думать о том, что этот поцелуй пахнет прощанием. Потому что пахло.

Она чувствовала это каждой клеточкой тела. Каждым нервным окончанием, которое сейчас кричало от наслаждения. Горечь прощания была в его дыхании. В том, как его пальцы дрожали — едва заметно, но она чувствовала этот микро-тремор, потому что её собственные пальцы лежали на его запястьях. В том, как он целовал её — медленно, глубоко, с той отчаянной нежностью, которую никогда не показывал при свете дня.

Рейнар целовал её так, будто запоминал на вкус. Его рука скользнула выше, к её затылку. Пальцы запутались в волосах — там, где они были особенно густыми. Он слегка оттянул их, заставляя её запрокинуть голову, открывая шею для новых поцелуев. Она застонала — тихо, почти неслышно, больше выдох, чем звук. Но он услышал. Он всегда слышал.

— Элиан, — прошептал он, отрываясь от её губ. Его лоб прижался к её лбу. Они дышали одним воздухом — горячим, влажным, пропитанным запахами друг друга. — Посмотри на меня.

Она открыла глаза.

В полумраке аудитории его зрачки горели золотом — чистым, неразбавленным, драконьим. Не те искры, которые обычно мерцали в глубине, а настоящее пламя, которое разгоралось только в моменты сильнейших эмоций. Он смотрел на неё так, будто она была единственным источником света в тёмной комнате. Будто без неё он бы ослеп. Будто она — последнее, что он видит перед тем, как навсегда закрыть глаза.

— Что ты делаешь со мной? — спросил он.

Голос сорвался. На полтона. Совсем чуть-чуть. Но Элиан услышала — и сердце её пропустило удар.

— Ничего. — Она провела пальцами по его щеке, по этому идеальному, словно выточенному скуластому лицу. Под её пальцами кожа была горячей, а под ней — челюсть напряжена до скрежета. — Это ты делаешь что-то со мной.

Он усмехнулся снова — но на этот раз усмешка вышла грустной. Горькой. Такой, от которой у неё защемило под ложечкой. Его губы дрогнули, и на секунду она увидела под маской дракона обычного мужчину — уставшего, запутавшегося, боящегося.

— Мы не можем продолжать, — сказал он.

Элиан замерла. Сердце, которое и так колотилось как бешеное, пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось где-то в животе — холодным, липким страхом, от которого пересохло во рту и занемели кончики пальцев. Она почувствовала, как кровь отлила от лица, как земля уходит из-под ног.

— Что? — переспросила она. Голос прозвучал чужим — высоким, тонким, почти детским.

— Ты слышала.

Рейнар отстранился. Не резко — плавно, будто боялся сделать ей больно. Убрал руку с её затылка. Отнял ладонь от талии. Сделал шаг назад. Второй. Его лицо, ещё секунду назад такое живое, такое близкое, стало отдаляться — вместе с теплом, вместе с дыханием, вместе с той хрупкой близостью, которая была между ними всего мгновение назад.

И в одно мгновение он превратился из любовника в чужого человека. Высокомерного. Недосягаемого. Драконьего.

Спина выпрямилась. Плечи развернулись. Подбородок поднялся. Лицо стало непроницаемым — ни одной эмоции, ни одного намёка на то, что всего секунду назад он целовал её так, будто от этого зависела его жизнь. Маска высокомерия опустилась на место, и Элиан увидела перед собой не Рейнара, с которым провела три месяца, а наследника огненных крыльев — того, кого боялись короли и боготворили подданные.

Холодный. Расчётливый. Безжалостный.

Элиан почувствовала, как пол уходит из-под ног. Буквально. Ей показалось, что земля под её ногами провалилась в бездну, и она летит, летит, летит, и не за что ухватиться, и никто не придёт на помощь, потому что тот, кто мог бы спасти, только что оттолкнул её сам. В ушах зашумело. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

— Ты шутишь, — сказала она.

Голос дрогнул. Она ненавидела эту дрожь. Ненавидела, но ничего не могла с собой поделать. Она услышала, как в её голосе прозвучала мольба — и возненавидела себя за это ещё сильнее.

— Я не шучу.

— Рейнар, — она шагнула к нему — шаг, который стоил ей огромных усилий, потому что ноги стали ватными и непослушными. Она чувствовала, как дрожат колени, как предательски слабеют мышцы. — Что случилось? Только что всё было... Мы же...

Она схватила его за руку. Пальцы сомкнулись на его запястье. Ткань мантии была горячей, но не так, как обычно. Словно огонь внутри него начал угасать. Она сжала сильнее — будто могла удержать его физически.

— Это не имеет значения, Элиан.

Его голос стал ледяным. Не таким, каким он говорил с ней ночью, когда они лежали в обнимку и он рассказывал о детстве — о том, как боялся своего первого превращения, как плакал по ночам, потому что не мог контролировать огонь, как его отец бил его за слабость. Не таким, каким шептал комплименты на ухо — хриплым, тёплым, от которого внутри разливалось что-то тягучее и сладкое.

А таким — официальным, казённым, каким он разговаривал с ректором и королевскими послами. Голосом человека, который привык отдавать приказы и не привык, чтобы их оспаривали. Голосом, который не оставлял места для споров, для надежды, для «а что если».

Она отпустила его руку, будто обожглась. Отшатнулась. Плечом ударилась о стену — больно, но не заметила.

— Не имеет значения? — повторила она. Голос сорвался на фальцет — она услышала это и чуть не застонала от унижения. — Три месяца, Рейнар. Три месяца ты приходил ко мне каждую ночь. Ты говорил...