Наследство с подвохом. Прописан и очень доволен

Это был не просто кофе — это была церемония. Ритуал, отточенный за два столетия добровольного затворничества до степени совершенства, доступной лишь богам или безумцам. Я не относил себя ни к тем, ни к другим. Я был просто потомком древнего рода, уставшим от бесконечной череды лиц, событий и обязательств, и нашедшим убежище в самом сердце своего личного, тщательно оберегаемого мира.

Процесс приготовления этого напитка был моей медитацией. Свежесмолотые зерна с южных склонов Пылающих гор — их терпкий, чуть дымный аромат для меня был ароматом самой жизни. Вода, которую я приносил на рассвете из источника Лунных дев, что бил ключом в дальней части моего сада — легенды гласили, что в полнолуние она светится изнутри, и это была чистая правда. Медная турка, доставшаяся мне от прабабки Медеи, с выщерблиной на боку от неудачного эксперимента с зельем приворота (говорят, объект ее воздыхания потом три года ходил за ней хвостом, пуская слюни, и в итоге она сама же его и прокляла, чтобы отвязаться). И, наконец, абсолютная, звенящая тишина, которая была для меня такой же важной составляющей, как и сам кофе.

В то утро все было как всегда. Идеально.

Я сидел в любимом кресле у окна — антикварном, обитом выцветшим зеленым бархатом, с высокими подлокотниками, истертыми моими ладонями за десятилетия. Из окна открывался вид на мой сад. Он был моей гордостью и моим наказанием. Вылизанный до последнего листочка, вычищенный до последней травинки, он был похож на гравюру из дорогой книги по ландшафтному дизайну. Ровные дорожки, посыпанные белым мраморным песком, стриженые кусты, подстриженные в форме сказочных зверей, цветы, которые распускались строго по графику, сменяя друг друга в зависимости от времени года. Идеальный порядок. Идеальная скука.

Я наслаждался первой утренней чашкой. Солнце только вставало из-за Клыков Дракона — горной гряды на горизонте, и его первые лучи осторожно, словно боясь спугнуть тишину, окрашивали кроны деревьев в расплавленное золото. В доме пахло ванилью, которую я добавлял в выпечку по воскресеньям, и магической сухой травой, разложенной по углам от моли. Идиллия. Застывшая, как янтарь, вечность.

Идиллия длилась ровно до того момента, когда пространство рядом со мной истончилось.

Это чувство было мне знакомо. Его нельзя было спутать ни с чем. Сначала — едва уловимое давление на барабанные перепонки, как при взлете самолета. Потом — легкое покалывание в кончиках пальцев, словно по коже пробегали крошечные разряды статического электричества. А затем — ощущение, что сама реальность стала тоньше, прозрачнее, как мыльный пузырь, готовый лопнуть от малейшего дуновения.

Я отставил чашку с кофе на столик красного дерева, покрытый тончайшим слоем лака, который я сам наносил каждую осень, и приготовился. Редкие гости в моем мире появлялись именно так, через порталы. Обычно это были посыльные из магической канцелярии с бумагами, требующими моей подписи, — какие-то древние права на владение землей, передача титулов, налоги на использование фамильной магии. Или, что было куда хуже, моя троюродная тетушка Агата, старая карга с неиссякаемой энергией и маниакальным желанием пристроить меня, «молодого человека в самом расцвете сил», к какой-нибудь «очаровательной особе из приличной семьи». Ее визиты всегда заканчивались тем, что я прятался в подвале среди фамильных реликвий и делал вид, что меня нет дома.

Я приготовился к скуке или к раздражению.

Но пространство лопнуло не в прихожей, как было заведено вежливыми гостями, и не в центре защитного круга, как полагалось бы посыльным. Оно разверзлось прямо посреди моей гостиной, в двух шагах от камина, разбрызгивая вокруг серебристые искры, которые гасли, не долетая до ковра, сотканного эльфами триста лет назад для моей прапрабабки в честь ее помолвки.

И из этого разрыва в пространстве вывалилась ОНА.

Сначала я увидел чемодан. Старый, советский, из жесткого коричневого кожзаменителя, с оторванной ручкой, которая была примотана полоской скотча. На боку чемодана красовалась наклейка с надписью «Аэрофлот» и изображением смешного самолетика. Потом я увидел ноги. Девушка, судя по всему, пыталась удержать равновесие, но портал выплюнул её слишком резко. Она цеплялась свободной рукой за воздух, а её длинные ноги в смешных голубых кедах с белой подошвой отчаянно мелькали, пытаясь найти хоть какую-то опору. Один кед, кстати, был развязан, и шнурок болтался, как язык у собаки. А потом я увидел её лицо.

И забыл, как дышать.

Растерянное, злое, с огромными серо-зелеными глазами, в которых плескался самый настоящий ужас, пополам с диким, животным любопытством. Растрепанные рыжие волосы с выгоревшими на солнце прядями торчали в разные стороны. На правой щеке — красный след от подушки, на плече — сползшая лямка простой белой майки. Она была такой... живой. Такой нелепой, такой чужой, такой неправильной в этом идеально выверенном, стерильном, застывшем пространстве моей гостиной. И такой чертовски, до ломоты в зубах, симпатичной.

Мы уставились друг на друга.

В гостиной повисла звенящая пауза. Догорали последние искры портала, втягиваясь обратно в никуда. Где-то за окном глупо, нарушая всю идиллию, чирикнула какая-то птица. И с моей любимой вазы селадонового фарфора эпохи ранних Альдебаранов, которая стояла на журнальном столике, сорвалась и с тишайшим звуком упала на полированную поверхность одна-единственная пылинка. В этой тишине её падение прозвучало как гром.

Девушка часто дышала, её грудь под майкой вздымалась, и она сжимала ручку чемодана так, будто это была единственная ниточка, удерживающая её в реальности. Костяшки её пальцев побелели.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать. Я видел, как в её глазах страх сменяется попыткой осмыслить происходящее, а затем — гневом. Она готовилась к атаке. К крику. К истерике.

Я опередил её.

За два столетия я научился одному блестящему приему: если хочешь сбить с толку собеседника, делай то, чего он меньше всего ожидает. Я надел на лицо ту самую маску — маску невозмутимого, слегка утомленного высокомерия, которую оттачивал веками. Маску аристократа, которого не может удивить ничто, даже падение девушки из портала посреди гостиной.

— Кофе будете? — спросил я, лениво кивнув в сторону дымящейся чашки на столике.

Мой голос прозвучал в тишине как удар хлыста. Спокойный, чуть хрипловатый со сна, с нотками снисходительной скуки.

Эффект превзошел все мои самые смелые ожидания.

Она захлопнула рот. Потом снова открыла. Её лицо, и без того выразительное, превратилось в театральную маску, на которой сменяли друг друга все мыслимые эмоции. Шок сменился недоверием. Недоверие — диким, почти оскорбленным возмущением. А возмущение — яростной, обжигающей решимостью. Любой актер местного театра, увидев такую гамму чувств, удавился бы от зависти прямо на месте.

— Что? — выдохнула она. Голос у нее оказался чуть хрипловатым, но звонким. — Какой кофе?! Вы кто такой?! И где, вообще, мой дом?!

С каждым словом её голос крепчал, наливаясь силой. Она сделала шаг вперед, полная праведного гнева, и, конечно же, немедленно споткнулась о край того самого эльфийского ковра. Огромная, тяжелая нога, наступившая на нежнейшую вековую шерсть. Ковер, кажется, даже пискнул от возмущения. Девушка взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие. Чемодан, который она держала в другой руке, выскользнул из ослабевших пальцев и с оглушительным грохотом рухнул на пол. Его старая, рассохшаяся обшивка жалобно треснула, и из-под крышки что-то посыпалось — кажется, пара носков и какая-то книжка в мягкой обложке.

Я подавил усмешку. Получилось с огромным трудом. Внутри меня что-то дрогнуло, сжалось и сладко заныло.

Она была прекрасна. Абсолютно, катастрофически, восхитительно прекрасна в своей ярости и растерянности. Эта взлохмаченная голова, этот дикий взгляд, этот ужасный чемодан, эти нелепые кеды... Все в ней кричало о хаосе, о жизни, о мире, полном шума, суеты и эмоций. О том, чего я был лишен два столетия.

Я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу, чтобы она испарилась так же внезапно, как появилась.

Ну вот, соседи и в этом мире достались мне те еще. Демоны их раздери, я ушел в добровольное изгнание в этот мир, в этот дом, чтобы никого не видеть и не слышать. Чтобы наслаждаться тишиной и покоем. А судьба, эта старая насмешница, подкидывает мне девушку с разваливающимся чемоданом прямо в гостиную.

Я медленно поднялся с кресла. Движения мои были плавными, отточенными, как у хищника, вышедшего на охоту. Я поправил полы длинного шелкового халата — темно-вишневого, с золотым шитьем по вороту, доставшегося мне от деда, который, по слухам, носил его на прием к самому императору. Взял со столика свою чашку с кофе, не спеша сделал глоток, наслаждаясь терпким, чуть горьковатым вкусом, и только потом заговорил, не сводя с неё глаз.

— Во-первых, — начал я максимально спокойным тоном, каким обычно разговаривают с буйными пациентами в лечебнице для душевнобольных или с маленькими щенками, которые только что нагадили в хозяйские тапки. — Вы находитесь в моем доме. В моем личном, частном владении, которое находится в моем личном, частном мире. И ваше появление здесь, — я сделал паузу, обводя рукой гостиную, — является вопиющим нарушением не только моих личных границ, но и, смею предположить, базовых законов межмировой этики. А во-вторых, — я позволил себе легкую, чуть насмешливую, как мне казалось, обезоруживающую улыбку, — не желаете ли представиться, прежде чем требовать объяснений и предъявлять права на чужую собственность?

Она вспыхнула. Яркий, ровный румянец залил её щеки, спустился на шею и, кажется, ушел куда-то под майку. Это было завораживающее зрелище. Она выпрямилась, насколько ей позволяла сползшая лямка, одернула ту самую дурацкую майку с надписью, которую я сначала не разглядел. «Моя твоя не понимай», — гласила она. Идиотизм ситуации достиг своего апогея. Она вздернула подбородок и посмотрела на меня с вызовом.

— Я — хозяйка этого дома! — отчеканила она, четко выговаривая каждое слово.

Боги, как же это было сказано! В её голосе звучала такая непоколебимая вера в собственную правоту, такая стальная уверенность, что я на одну безумную секунду даже засомневался, не сошел ли с ума я сам? Может, это я сплю? Может, это я вторгся в её реальность? Может, это мое кресло, моя чашка, мой халат — всё на самом деле её, а я тут самозванец?

Я сделал еще один глоток кофе, смакуя терпкий вкус и наблюдая за ней поверх фарфорового края чашки. Она стояла посреди моей гостиной, в лучах утреннего солнца, с этим чудовищным чемоданом, из которого теперь торчал уголок розового носка, в майке с идиотской надписью, и пылала праведным, искренним гневом.

Она была великолепна. Абсолютно, безнадежно, восхитительно великолепна.

Я мысленно прикинул варианты. Прогнать её силой? Легко. Стереть память? Пара секунд. Отправить обратно, откуда пришла? Тоже не проблема. Но зачем? Скука — это болезнь пострашнее любой магической хвори. А тут такое развлечение само свалилось на голову.

Интересно, сколько она продержится, прежде чем сбежит обратно в свою реальность? День? Два? Неделя? Или, может быть, сломается и попросит помощи?

Я поставил чашку на стол. Четким, уверенным движением.

— Что ж, хозяюшка, — протянул я, вкладывая в это слово максимум возможной иронии, смешанной с ленивой снисходительностью. — Добро пожаловать домой. Располагайтесь. Чувствуйте себя как... ну, вы поняли. Только учтите, горничная сегодня выходная, так что постель придется стелить самой. Вон там, налево по коридору, гостевая спальня. Простыни в шкафу, надеюсь, моль их не тронула.

И я, развернувшись на каблуках, не спеша, с чувством собственного достоинства, которое могло бы позавить любой павлин, направился обратно в свой кабинет. Я мысленно начал досчитывать до десяти.

Один... два... три... четыре...

— Да как вы смеете?! — взорвалось у меня за спиной. Её голос звенел от негодования.

Пять. Отлично. Она не сбежала сразу. Она не потеряла сознание. Она вступила в игру.

Я усмехнулся, входя в прохладный полумрак кабинета, заставленного книгами и магическими артефактами.

Скучная, размеренная, идеально выверенная жизнь закончилась в ту самую секунду, когда пространство в моей гостиной истончилось до состояния мыльного пузыря. И, кажется, началось нечто гораздо более интересное, непредсказуемое и, осмелюсь предположить, опасное.

Я подошел к окну, выходящему в сад, и посмотрел на идеальные, стриженые кусты. Впервые за двести лет они показались мне до ужаса скучными.

За моей спиной в гостиной что-то грохнуло — кажется, она пнула свой чемодан, — и раздался полный ярости, но такой живой голос:

— Эй, чучело в халате! Я с тобой не договорила! Немедленно вернись и объясни, что происходит!

Чучело в халате. Меня еще никто так не называл. Я широко улыбнулся своему отражению в оконном стекле.

Нет, определенно, это будет весело.

Глава 1. Подарок судьбы (или издевательство?)

Знаете, есть два типа писем, которые реально меняют жизнь: повестка в суд и уведомление о выигрыше в лотерею. Моё оказалось третьим вариантом — таким, от которого мозг закипает, а сердце ухает в пятки, но почему-то хочется плясать.

Представьте: обычный вторник. Я, Лена Ветрова, королева ипотечного ада и элитных сделок с недвижимостью (сама при этом живу в студии, где плита бьёт током, а холодильник гудит как раненый мамонт). Утро началось с того, что будильник орал так, будто за мной выехала инкассаторская машина, кофе в закромах не водился уже неделю, а любимые колготки предательски поползли стрелкой ровно в тот момент, когда я вышла из подъезда. В общем, дно, но привычное.

В обед — звонок. Почта России, мать их. «Гражданка Ветрова, вам заказное. Заберите, а то мы закроемся, и гуляйте тогда до понедельника». Пришлось тащиться в этот сортир, жуя на бегу пирожок с повидлом и молясь всем богам офисного дресс-кода, чтобы эта липкая гадость не шмякнулась на блузку.

И вот я стою в очереди, вся такая деловая колбаса, и тут мне в руки суют конверт. Старинный. Толстый. С сургучной печатью, на которой красуется герб с какими-то ветрами и птицами. Обратный адрес меня добил: «Усадьба «Ветрово», Мир Срединный, Долина Ветров, 13».

Я тупо моргаю. Перевожу взгляд на почтальоншу. Та смотрит на меня как на дурочку.

— А где это? — спрашиваю. — Новостройки в Новой Москве? Или это у них теперь названия такие креативные?

Она пожимает плечами, мол, берите, что дают, и не задерживайте очередь.

Я сунула этот артефакт в сумку и побежала обратно в офис, мысленно посылая шутника куда подальше. Решила, что это какая-то элитная реклама: мол, купи дом — получи портал в Нарнию.

Домой я вползла в десятом часу вечера. Уставшая как сто тысяч собак, которых одновременно вели на поводках в разные стороны. Ноги гудят, клиентка с бюджетом «тысяч так пятьсот, но чтоб в центре и с евроремонтом» сожрала все нервные клетки, которые копились с прошлого года. Я рухнула на продавленный диван, включила телик для фона и наткнулась рукой на конверт, торчащий из сумки.

— Ну давай, — сказала я пустоте, — повесели меня.

Вскрыла. Внутри — плотный лист, пахнущий старым чердаком и почему-то шоколадом, и фотография. Чёрно-белая. И на ней — дом. Не просто дом, а мечта идиота: с башенками, резными наличниками, огромными окнами, стоит на холме, вокруг сады цветут, а вдалеке горы. Я чуть с дивана не упала.

Разворачиваю письмо. Почерк витиеватый, с завитушками, как у моей прабабки, которая любила писать рецепты на промокашках.

«Дорогая моя правнучка (в седьмом колене, если по чесноку)!

Пишет тебе твоя пра-пра-пра-бабка Агата. Да-да, та самая, которую в семье считали чокнутой и которая ушла в лес за грибами в 1913 году и сгинула. Так вот, я не сгинула, я просто нашла портал, вышла замуж за мага (красивый, гад, был, словно демон из сериала), нарожала детей и построила этот дом. И теперь, чувствую, пора передавать недвижимость по наследству.

Я ухожу в лучший мир (маги живут долго, но вечность никто не отменял), а дом оставлять без присмотра нельзя. Тут, понимаешь, сосед нарисовался — наглый маг, каких свет не видывал. Считает себя хозяином окрестных земель и всё норовит свой забор подвинуть. Но бумаги на меня, а я оформляю дарственную на тебя. Ты — моя единственная кровная родственница с нашей фамилией, и судя по твоей фотке в Инстаграме (да, я и туда заглядываю, магия позволяет), ты пока не в ипотечном рабстве и мужика у тебя нет. Значит, судьба.

Адрес: ул. Центральная, 1, Долина Ветров. Портал ищи на месте бывшей усадьбы Ветровых в Ярославской области. Он ещё работает, я проверяла.

Приезжай, доча. Дом большой. Места хватит. Даже этому наглому магу, если он сам не съедет, но это уже твои проблемы. Разбирайся сама, ты девка современная.

Люблю и целую. Твоя прабабка Агата.

P.S. Ключи в глиняном горшке под крыльцом. Только аккуратно: там живёт снаглый кот. Он размером с доброго ротвейлера и кусается, зараз. Но ты его печеньками задобри».

Я перечитала письмо раз, другой, третий. Потом встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя.

— Лена, — сказала я своему отражению, — либо ты переработала, либо кофе был с чем-то запрещённым, либо...

Я заржала. Громко, в голос, до слёз. Ярославская область. Портал. Маг-сосед. Кот размером с ротвейлера. Прабабка, которая шарится в моём Инстаграме из другого мира.

Я включила комп. Набрала «Долина Ветров». Ноль. «Мир Срединный». Вылезла какая-то фэнтезятина про попаданцев. Поисковик явно не в курсе, что параллельные измерения существуют.

Здравый смысл кричал: «Выкинь это в мусорку, ложись спать, завтра на работу, снова колготки, снова клиенты, снова эта серая мышиная возня!»

Я посмотрела на фотографию. Дом смотрел на меня своими окнами-глазами. В них отражалось солнце, сады цвели, горы синели, и там, в этой картинке, не было начальника-козла, не было ипотеки, не было вечно рвущихся колготок. А ещё там был какой-то наглый маг, который, видите ли, считает себя хозяином.

— Ну погоди, сосед, — пробормотала я, чувствуя, как внутри закипает азарт. — Ярославская область, говоришь? Портал? Кот-кусака?

Я набрала подругу.

— Кать, привет. Ты завтра работаешь?

— Ну да, — зевнула она. — А че?

— Бери отгул. Нужно проводить меня в другой мир. Я наследство получаю.

Пауза. Тяжёлая, как бетонная плита.

— Лена, ты пьёшь одна? — голос Катьки стал подозрительным. — Сиди на месте, я сейчас приеду. Не пей без меня, это опасно!

На следующий день мы стояли посреди Ярославского леса. Карты показывали, что здесь когда-то была деревня Ветрово. Сейчас — бурелом, глухомань, комары размером с воробья и полное ощущение, что мы в хоррор-фильме застряли.

— Ты точно уверена? — Катька куталась в куртку и смотрела на меня как на умалишённую, сбежавшую из палаты номер шесть. — Тут только леший живёт, и тот, наверное, в ипотеку квартиру снимает.

— По карте прабабки тут фундамент усадьбы, — я сверялась с мятым листком, продираясь сквозь крапиву.

И тут я его увидела. Фундамент. Старый, замшелый, заросший бурьяном по пояс. А в центре этого прямоугольника воздух был... мутный. Как будто стекло дрожит. Как марево над асфальтом, только в лесу, осенью.

— Кать, — прошептала я. — Смотри.

— Куда? — она ничего не видела.

А я видела. Воздух искрил, пахло озоном и, блин, шоколадом. Настоящим тёмным шоколадом. Я сделала шаг вперёд.

— Ты куда?! — Катька вцепилась мне в руку.

— Если через полчаса не вернусь, вызывай МЧС. Или санитаров. Сама не знаю.

Я вырвала руку и шагнула в это марево.

Ощущение было такое, будто я нырнула в ледяную прорубь, только вода оказалась тёплой и густой, как кисель. Меня завертело, выкрутило, прожало насквозь и выплюнуло. Я зажмурилась, в ушах зазвенел колокольчик, и...

Я открыла глаза. И стою по колено в ромашках. Солнце — яркое, золотое, как в Крыму. Пахнет мёдом, мятой и свободой. Кузнечики стрекочут. А на холме, метрах в пятистах, стоит ОН. Мой дом. С фотографии. Целый, настоящий, с башенками, с резьбой, с распахнутыми окнами, из которых, кажется, доносится музыка.

— Охренеть, — выдохнула я. — Я сделала это.

Обернулась. Позади — только поле, дорога и далёкие горы. Никакого леса, никакой Ярославской области. Портал захлопнулся, отрезав мне путь назад.

Я стояла посреди другого мира. С чемоданом, в кедах, с трясущимися коленками и ощущением, что жизнь только что ломанулась под откос, но в самый кайфовый откос на свете. Внутри что-то щёлкнуло. Магически. Громко. Как захлопнувшаяся дверь в прошлое.

— Ну, прабабка, — сказала я вслух, подхватывая чемодан и чувствуя, как по спине бежит электрический ток предвкушения. — Держись, наследница идёт! Сейчас будем знакомиться с твоим хозяйством и разбираться с этим наглым магом. Посмотрим, кто из нас тут настоящая хозяйка, а кто так, сосед-понаехал.

Я бодро зашагала к дому. Чемодон подпрыгивал на кочках, ромашки хлестали по ногам, а в голове крутилась только одна мысль: «Господи, лишь бы этот кот в горшке под крыльцом меня не сожрал до того, как я увижу этого мага в халате».

И знаете что? Я даже не представляла, насколько пророческой окажется эта мысль. Потому что через пятнадцать минут я уже стояла посреди гостиной, таращилась на мужика в шёлковом халате (идеальный, гад, как с обложки), а он, лениво потягиваясь, спросил:

— Кофе будете? Или сразу приступим к дележу территории?

Но это уже совсем другая история. История про то, как я чуть не убила мага сковородкой, как подружилась с котом-терминатором и как поняла, что домовой — это не страшно, это просто такой занудный родственник, который вечно требует уборки.

Глава 2. Мой дом? Ваши проблемы

Дом оказался еще прекраснее, чем на фотографиях, которые я разглядывала ночи напролет, лежа в своей съемной «однушке» с видом на помойку. Настолько прекраснее, что у меня буквально перехватило дыхание, едва я вышла из такси и сделала первые шаги по усыпанной гравием дорожке.

Я остановилась, как вкопанная, и просто впитывала эту картину, пытаясь поверить, что все это теперь мое.

Стены из светлого камня, теплого, медового оттенка, были увиты плющом. Листья у плюща оказались такими крупными, что в каждом из них вполне мог бы спрятаться кот — с хвостом и усами. Огромные окна с частым переплетом были похожи на стрекозиные глаза, и за ними угадывались легкие кружевные занавески. Крыша из терракотовой черепицы, местами поросшая бархатистым мхом, отчего дом казался не старым и заброшенным, а солидным, уютным, настоящим — таким, который помнит столетия, но не грузит этим.

Вокруг крыльца цвели кусты, каких я в жизни не видела. Целые шапки сиреневых бутонов — размером с мою голову — и серебристые листья, которые шелестели сами по себе, даже когда воздух стоял совершенно неподвижно. У самого крыльца роняли лепестки розы. Я говорю «розы», но это были не кусты, а именно деревья. Высотой с двухэтажный дом. С их ветвей свисали лианы с мелкими цветами, а по этим лианам, не торопясь, ползали светлячки. Но не наши, обычные, а размером с крупную вишню, оставляя за собой в воздухе светящиеся, медленно тающие дорожки.

— Мамочки… — выдохнула я, чувствуя, как к глазам подступают слезы счастья.

Воздух здесь был особенным. Он пах так, будто кто-то гениальный смешал лаванду, свежую выпечку с корицей и утреннюю росу, добавив щепотку чего-то сладкого, неуловимого. Где-то в глубине сада звенел серебряный колокольчик, и ему вторило пение птиц. Они щебетали как соловьи, но трели были сложнее, с переливами, от которых мурашки бежали по коже.

Я засмеялась от чистой, детской радости, запрокинув голову к солнцу. Мой дом! Без ипотеки, которую мне бы ни в жизнь не одобрили! Без соседей за стенкой, которые слушают «Радио Шансон»! Без тараканов, что бегают по трубам и норовят утонуть у меня в супе! Я — хозяйка! Я — барыня! Аристократка, черт возьми! Сейчас я зайду, брошу этот тяжеленный чемодан, упаду на пушистый ковер и буду валяться, пиная в воздухе ногами и визжа от счастья, как ненормальная.

Я рванула к крыльцу, перепрыгивая через ступеньку. Глиняный горшок для ключей стоял на месте, под окном, как и говорилось в письме нотариуса. Рядом с ним в траве, свернувшись клубочком, дремал пушистый зверек размером с крупного кота. Мордочка у него была хомячья, с толстыми щеками, а шерсть — густая, серебристо-серая. Садовый хомяк, надо же. Он приоткрыл один глаз-бусинку, фыркнул на меня и снова закрыл. Не стал кусаться, не убежал. Что ж, с соседями мне уже определенно везет.

Я сунула руку в горшок, нашарила на дне ключи — тяжелые, чугунные, с витиеватой старинной бородкой — и с чувством исполнения давней мечты вставила их в замочную скважину. Замок щелкнул с таким мелодичным звоном, будто внутри у него были не шестеренки, а камертон.