Яд осеннего шафрана

Пролог

Когда-то давно, так давно, что даже древнейшие фейри с трудом вспоминали те времена, посреди бескрайнего континента Терра-Септима, омываемого бирюзовым, ласковым морем, что шептало свои тайны песчаным берегам, возвышалась исполинская Башня. Она пронзала небеса, касаясь самых звёзд, а на её вершине, словно второе, неземное солнце, покоилась Магическая Сфера. Её сияние пронизывало каждый камень, каждую травинку, уходя глубоко в землю, напитывая её неиссякаемой, живительной магией. Это было сердце мира, его душа, его вечное дыхание.

Фейри, истинные дети этих земель, почитали Сферу как высшую святыню. Они жили в гармонии с её силой, а их дома, вырезанные в исполинских Чар-Древах, были живым продолжением её магии. Старейшины, мудрейшие из мудрых, хранили покой Сферы, а их голоса, словно эхо древних лесов, передавали знания из поколения в поколение. Среди волшебного народа не было войн, лишь песни ветра и смех ручьёв. Каждый род обладал своей, уникальной магией, передаваемой через кровь и корни. "Сфера – наше сердце, а мы – её кровь," – так говорили наши прародители, и в этих словах заключалась вся истина их бытия.

Время текло рекой, медленной и величавой, пока однажды, сквозь утренний туман, к песчаным берегам не причалили деревянные корабли. На них прибыли Смертные. Их кожа была грубой, а глаза полны незнакомого огня. Фейри, наивные в своём благородстве, приняли их с невиданным радушием. "Пусть живут с нами, пусть познают наш мир," – решил тогда Верховный Совет Старейшин.

И веками люди и фейри жили бок о бок, обмениваясь знаниями, смехом и даже слезами. Люди учились у фейри, а фейри, в свою очередь, познавали суровые реалии смертного существования. "Наши миры могут слиться," – верили тогда многие, но это было лишь обманчивой надеждой.

Чем дольше смертные созерцали чудеса фейри, тем сильнее в их сердцах разгоралась жгучая зависть. Они видели, как магия течет по жилам бессмертных, как деревья склоняются перед их волей, как цветы распускаются от одного прикосновения. Их же внутренние сосуды оставались пустыми, не поддаваясь влиянию Сферы, не впитывая ни единой искры её могущества. "Почему им всё, а нам ничего?" – шептал каждый смертный в своём бессилии, чувствуя себя ущербным в этом мире чудес. Единственным путём к магии для них оказалось рождение полукровок, чьи вместилища, сломанные от смешения рас, распространяли огромную, неконтролируемую силу по всему телу, делая их одновременно могущественными и опасными.

И однажды, под покровом самой чёрной ночи, жадность людская окончательно поглотила остатки света в их сердцах. Они вооружились, и их ненависть, острая как клинки, обрушилась на беззащитных. "Захватим то, что по праву должно быть нашим!" – такой клич раздался в предрассветной тьме.

Убив старейшин, чьи голоса ещё вчера пели колыбельные ветрам, люди прорвались к вершине Башни. Там, дрожащими от предвкушения руками, они попытались похитить сияющую реликвию. "Не прикасайтесь!" – возможно, кричал один из последних хранителей, но его голос утонул в людской ярости. И в тот страшный миг, от жадного прикосновения, Сфера, сердце мира, раскололась на шесть сверкающих осколков. Мир содрогнулся.

Трагедия эта повергла континент в неистовый хаос. Осколки, словно падающие звёзды, разлетелись, и каждый нашёл свою колыбель в одном из исполинских Древ. Магия, некогда единая, теперь, напитанная осколками, растеклась по Корням каждого из шести Древ, отделяя их территории друг от друга. Земля стонала: обрушились землетрясения, небеса разверзлись ливнями и штормами, извергались вулканы, создавая новый, суровый климат.

Все Чар-Древа, кроме тех, что приняли осколки, были сметены с лица земли стихийными бедствиями, погребённые под слоями грязи и пепла. Семьи фейри, жившие в оставшихся Исполинах, сохранили и даже приумножили свою изначальную магию, став хранителями новых, могучих источников. Остальные же, рассеянные и ослабленные, были вынуждены подчиниться. Разделив эти новые земли до корней каждого древа, могущественные фейри стали править на своих территориях, провозглашая себя Верховными.

Так возникли Шесть Дворов, каждый со своей уникальной магией, каждый – отражение осколка великой Сферы: Двор Чёрных Песков, где пустынные ветры шептали древние тайны; Двор Жизни, где пышные леса пульсировали первозданной силой; Двор Костей, где сама смерть служила источником власти; Двор Метелей, где холодные ветра замораживали время; Двор Молний, где небесные разряды подчинялись воле; и Двор Водопадов, где бурлящие реки хранили мудрость. А на месте, где когда-то величественно возвышалась Башня, там, где Сфера встретила свою гибель, образовались Дикие Земли – Межземелье. Покрытые густыми, непроходимыми джунглями, эти земли стали домом для ужасных монстров, что, движимые искажённой магией, пожирали фейри, чтобы поглотить их силу.

"Да будет проклят тот день, когда жадность людская коснулась святыни," – эхом разносились голоса над руинами.

Смертные, что принесли в мир такую катастрофу, потеряли доверие навсегда. Их статус был низведён, и они стали рабами, вынужденными служить своим прежним соседям. И было издано строжайшее повеление, высеченное на камнях каждого Двора: "Заводить с людьми детей, способных пошатнуть хрупкое магическое равновесие, строго запрещено. Полукровки – искажение природы, угроза порядку, и им нет места в этом мире". Это был закон, выстраданный кровью и слезами, закон, что должен был навсегда удержать в узде как людей, так и саму магию, но который, как оказалось, был обречён быть нарушенным вновь.

Глава 1

Закатное солнце блеснуло на куполе часовой башни, отражаясь прямо мне в глаза и заставляя жмуриться. Я прикрыла веки, позволяя теплу коснуться кожи, и откинулась на холодную раму подоконника, чувствуя, как острые края камня неприятно царапают мои рога. Мои ноги, до этого свободно болтавшиеся над пропастью, замерли, погружая меня в странное оцепенение, словно замирало само время, и лишь тяжёлый, почти болезненный выдох сорвался с губ, оставляя в воздухе едва заметное облачко. Пальцы крепче сжали кулон из иниалита, холодный камень которого казался единственным якорем в этот вечер, не позволяя мне окончательно раствориться в горечи. Сегодняшний день стал первым, когда я искренне не желала возвращаться в крыло, где находились наши семейные покои. Там, в тишине зачарованных стен, мне предстояло встретиться с неумолимой реальностью, которая обрушилась на нас всех. Я не хотела видеть сочувственные взгляды слуг, слышать шепот придворных или чувствовать запах погребальных трав, который, казалось, уже витал в воздухе, проникая сквозь толстые стены замка-древа.

Я резко распахнула глаза, изгоняя наваждение, и вновь окинула взглядом долину, что расстилалась далеко внизу, под замком, словно зелёное, волнующееся море, усыпанное маленькими жемчужинами света. Город в спешке закрывал свои лавочки, готовясь к ночи, и лишь редкие огоньки мерцали в начинающейся тьме, точно светлячки, заблудившиеся в сумерках. С высоты всё казалось маленьким, незначительным, словно это не мир, а всего лишь декорации для чьей-то пьесы, которую разыгрывала Великая сфера. Моё место было здесь, на границе между светом и тьмой, между реальностью и нестерпимым желанием сбежать от этой тяжёлой, давящей скорби.

– Эй?

В проёме двери осторожно показалась зелёная макушка Эрин, моей подруги. Она юркнула в помещение, бесшумно затворяя за собой дверь, словно боялась нарушить эту хрупкую тишину, что окутала меня, как кокон. Тихой поступью Эрина приблизилась и осторожно уместилась рядом на подоконнике, но, в отличие от меня, не осмелилась перекинуть ноги к пропасти, демонстрируя свою природную осторожность. Её грация и благородство всегда были противоположностью моей безрассудной смелости, порой граничащей с дерзостью. Она была будущей правительницей Двора Жизни, и ей не пристало ввязываться в сомнительные авантюры, даже в такой день, когда все правила казались бессмысленными, а мир переворачивался с ног на голову. Её взгляд был прикован к закату, но я видела в нём отблески внутренней боли, такой же глубокой, как бездна под нами.

Её голос был тихим, почти неуверенным, словно она выбирала слова, опасаясь причинить ещё большую боль самой себе, чтобы не разбередить и без того кровоточащую рану. Тяжёлый день оставил свой след на её обычно весёлом лице.

– Лима, нам нужно идти…

Моя рука сама нашла её ладонь, крепко сжимая пальцы, пытаясь передать безмолвную поддержку, которую я не могла выразить словами. Я продолжала смотреть, как солнечный диск медленно прячется за цветущими холмами, окрашивая небо в оттенки пурпура и золота, но мысли были далеко от этой красоты. Как я могла помочь ей? Как найти слова, которые облегчат это невыносимое горе, что сдавило её грудь железными тисками?

– Как ты? – прошептала я, чувствуя, как горечь поднимается к горлу, смешиваясь с запахом цветущих трав. – Потерять маму – это ужасно… Это… невыносимо.

Эрина лишь слегка пожала мою руку, её пальцы были холодными, словно у самой смерти. Её глаза, полные печали, встретились с моими, и в них не было ни одного упрёка, только глубокая, всепоглощающая усталость, которую не скрыть даже королевской выдержкой. Её губы дрогнули, но она сумела сохранить свойственную ей твёрдость.

– Я справлюсь.

Её слова прозвучали как эхо, лишённое эмоций, но я знала, что за ними скрывается неимоверная сила воли, которую она демонстрировала с самого детства. Сегодня ночью королева, её мать, умерла при схватках, подарив жизнь ещё одному принцу. Похороны должны были начаться буквально через двадцать минут, судя по тому, как быстро темнело небо, окрашиваясь в последние оттенки алой зари. А значит, действительно, пора было идти, иначе мы опоздаем.

Я перекинула ступни через подоконник, вставая на пол. Камень под ногами казался холодным и равнодушным к нашим страданиям. Эрина последовала моему примеру, но вышла всё же первой, словно не хотела задерживать меня или просто искала хоть какой-то путь к уединению, к возможности справиться со своим горем наедине. Перед тем, как покинуть башню, я ещё раз бросила взгляд на долину, и она ответила мне отблеском последнего, умирающего луча солнца, который поймала серьга на моём заострённом ухе, тонком и изящном, как лепесток. Этот луч, словно прощальный поцелуй, погас, унося с собой остатки светлого дня и, казалось, часть моего собственного спокойствия, которое теперь сменилось тревогой.

Переживать вместе с подругой смерть её матери было чуть проще, чем находиться одной, ведь мои собственные воспоминания о моей маме были туманными, почти отсутствующими. Отец говорил, что она - фэйри, живёт на краю Двора Жизни, и что по каким-то причинам она меня не любит, не хочет видеть, а потому и не пускает к ней. Он нашёл меня совсем маленькой, забрав во дворец из той неизвестной жизни, которую я вела. Кажется, там было больше солнечного света, чем в этих каменных стенах, и воздух пах иначе, свежим горячим хлебом. Но это лишь обрывки ощущений, не поддающиеся логике, которые я списывала на особенности детской памяти. Ведь я почти ничего не помнила.

Я унаследовала от него абсолютно всё: рога, подобные двум чёрным коралам, изящно изгибающиеся над висками; белые, как первый снег, волосы, длинные и вьющиеся; кошачьи глаза, фиолетовые, способные видеть в полумраке, и, конечно, характер - упрямый, но хитрый. Он был фейри, Верховным советником Двора Жизни, и его кровь текла во мне, определяя мою судьбу.

Он строго-настрого запретил кому-либо рассказывать о моей ранней жизни, о той 'злой матери', которая меня бросила. Это была наша семейная тайна, оберегающая моё сердце от лишних ран и посторонних пересудов. Каждый день во дворце, хоть и был полон фэйской роскоши, иногда оставлял во мне странное ощущение, словно я чего-то не понимаю, что-то чувствую не так, как остальные, более глубоко, но я всегда списывала это на мои детские годы, проведённые вдали от фэйских обычаев, прежде чем отец забрал меня.

Мы спустились в самый низ замка-древа, где извивающиеся корни создавали огромную залу, естественную и величественную, словно часть самой природы, воплощённая в камне. Потолок, словно живой свод, был украшен тремя магическими сферами, что горели там, словно маленькие солнца, медленно кружась по кругу и наполняя пространство мягким, пульсирующим светом, который играл на гранях колонн. Их сияние отражалось в отполированных поверхностях, создавая игру теней, которая, казалось, танцевала под печальную мелодию, что доносилась откуда-то издалека. На алтаре, стоящем строго посередине залы, уже лежало безжизненное тело Королевы - Илиазы Эймин Таурелин, обрамлённое огромной кучей цветов, которые источали приторно-сладкий аромат, пытаясь заглушить запах смерти.

Запах мёда и земли, столь привычный для Двора Жизни, теперь смешивался с едким запахом скорби, от которого першило в горле. Дворяне, стоящие плотным кругом по всему залу, промакивали глаза шёлковыми платками, оплакивая Её Величество. Кто-то делал это искренне, с глубокой печалью, а кто-то – вынужденно, лишь для соблюдения приличий, для поддержания своего статуса. Надо признать, что многие из них были хорошими актёрами, их лица выражали поддельную скорбь с таким мастерством, что обычный фейри, не искушённый в интригах, вполне мог бы им поверить. Но мне было не впервой видеть их ложь, ведь отец научил меня читать между строк, различать полутона фальши, которая была второй натурой для фейри. Мои кошачьи глаза, привыкшие видеть больше, чем другие, без труда отличали искренность от притворства. И сегодня зал был полон лжи, как и всегда.

Сцена была странным противоречием природного величия и тщательно исполненной театральной скорби. Я сделала шаг в сторону, подальше от самых видных дворян, чьи глаза то и дело скользили по мне, оценивая степень моего траура. Мой отец, Верховный Советник, уже стоял чуть позади королевской семьи, его обычно невозмутимое лицо было омрачено глубокой, искренней печалью, которую невозможно было сфальсифицировать. Юстейл Лотторен всегда был человеком чести, и смерть Королевы Илиазы, с которой он работал веками, явно затронула его. Его фигура, высокая и статная, немного сгорбилась под весом этого горя.

Все взгляды были прикованы к алтарю.

Жрецы, чьи мантии были расшиты золотыми нитями, символизирующими бесконечную Жизнь, медленно вышли к изголовью алтаря. Их движения были размеренными, словно они двигались не в пространстве, а сквозь поток времени.

По правую руку от них, заняв свои законные места, встала правящая семья Двора Жизни. Король Исирей Эдмин Таурелин, чей облик обычно излучал неприступную силу, сейчас выглядел сломленным. Слёзы стояли на его лице, отражая ту же печаль, что и в глазах дочери. Принц Аден Искилиан Таурелин, старший сын короны и объект моей всепоглощающей неприязни, стоял рядом с отцом, но даже его хищные черты были смягчены — или он просто умело играл роль скорбящего наследника, чему я бы не удивилась.

Рядом была Эрина.

Моя подруга, наследница престола — Эрина Афиана Таурелин, прижимала к груди крошечный кокон, завернутый в тончайшее кружево. Там спал новорожденный принц Амиан Эларион Таурелин. Она была измождена, но держалась невероятно стойко.

Невозможно было не заметить глубину горя, с которым Король смотрел на свою умершую жену. Этот взгляд, полный невыносимой нежности и утраты, был истинным, и никакая королевская выдержка не могла скрыть его. Фейри любят глубоко, но редко показывают это миру; Исирей не пытался спрятать свою боль. Это было первое, что я видела в нём, что вызывало не презрение, а смутное уважение. Любовь их была легендарной, и видеть, как эта легенда разбивается о смерть, было больно даже мне, стороннему наблюдателю, стоящему в тени.

Шаманы сделали глубокий вдох, их грудь расширилась, и они завели свою песнь.

Песнь призыва.

Голоса их были низкими, горловыми, наполненными первозданной силой самой жизни, словно они говорили на языке земли, на котором шепчут корни и вздыхает кора. Это был не просто траурный плач, а могущественный призыв к великому Древу принять в свои объятия тело Её Величества, чтобы её душа и магия вплелись в силу Корня, укрепляя наш Дом. После того, как четыре века назад был подписан мирный договор, тела фейри больше не предавали земле в обычном смысле — земля, как и великое Древо, стала принимать их души и силы в себя, становясь частью магического единства.

Это было последствием священной клятвы.

Я всегда верила, что это чудесное слияние стало возможным благодаря объединению Дворов, благодаря тому миру и дружбе, что скрепили наши народы. Смерть в Дворе Жизни была лишь переходом в бесконечную, питающую энергию нашего Чар-Древа, позволяя каждому умершему, казалось, остаться рядом, стать частью этой великой, пульсирующей силы, которую мы все ощущали. Это было торжество единства, которое нам подарило мирное соглашение, а не раздор.

Пение стало громче, проникая в самые кости.

Магические сферы, что висели под сводом залы, начали вибрировать, их пульсирующий свет усилился, и сам потолок, казалось, ожил. Стены покрылись тончайшей сеткой цветов и золотистого свечения, пульсируя в ритме шаманского пения. Эти живые вибрации спускались вниз, и я чувствовала, как воздух вокруг меня наполняется плотной, осязаемой магией, сладкой и дурманящей, словно нектар самой жизни.

Наконец, сверху стали спускаться тонкие, светящиеся стебли.

Первые ростки, нежные, как лунный свет, коснулись белоснежной кожи Королевы Илиазы. Они были медлительны, осторожны, словно боялись потревожить её покой, но их прикосновение было пропитано чистой, концентрированной магией Древа. Ростки нежно обвивали хрупкие кисти и щиколотки, продолжая окольцовывать её тело до локтей и колен, а затем поднимались выше, к плечам и бёдрам, готовясь к полному слиянию с Древом.

Это было зрелище ужасающей красоты.

Растения, сплетаясь в единый, живой жгут, осторожно приподняли безжизненное тело в воздух. Они начали быстро обвивать её в плотный кокон, оставляя лишь лицо. Я видела тень мягкой, почти счастливой улыбки, застывшую на её губах, словно она предвкушала встречу с вечностью, с великой силой, которая ждала её в Корне.

Пение достигло апогея.

Шаманы, казалось, исторгали из себя последние силы, их голоса взвились на пару регистров выше, становясь пронзительными и чистыми, подобными удару хрустального колокола. Мурашки охватили мой загривок, и я почувствовала, как по щекам стекают две горячие дорожки. Это была не скорбь, а реакция на концентрированный всплеск энергии, которая пронизывала воздух, заставляя мой собственный сосуд резонировать.

Кожа Её Величества начала мерцать, и кокон, окружавший её, засветился изнутри.

Этот свет становился всё ярче и ярче, пока не превратился в ослепительное, пульсирующее золотое сияние. Оно было настолько интенсивным, что ослепляло. Я инстинктивно прикрыла глаза ладонью, как и все остальные, но продолжала стоять ровно, ощущая, как магия прожигает мою кожу даже сквозь тонкую ткань перчатки, наполняя пространство силой.

Золото поглотило всё.

В этот миг, когда магия пронзала тела всех присутствующих, вызывая непроизвольные, очищающие слёзы, я ощущала себя маленькой, но неотъемлемой частью чего-то огромного. Мои фиолетовые глаза, пусть и прикрытые, видели нечто большее, чем просто свет. Это была сама жизнь, уходящая, чтобы стать источником новой жизни, подтверждая мою веру в свет и чистоту нашего мира.

Наконец, свет погас так же резко, как и вспыхнул.

Все стояли, прикрыв ладонями половину лица, из-под которых текли блестящие от магической энергии слёзы. Неважно, насколько сильно ты скорбел или притворялся, эта реакция была неизбежна. Я позволила себе вдохнуть полной грудью, чувствуя, как очищается каждая клеточка моего тела от дневной тяжести.

Когда жрецы закончили своё пение, и шуршание растений, отпускающих теперь уже пустой кокон, стихло, нам было позволено открыть глаза. Зал вернулся к прежнему, гнетущему полумраку.

Король стоял, опустив голову. Принц Аден вытер глаза тыльной стороной ладони, а Эрина, пусть и не вытерла слёзы, казалась на голову выше брата. Она уже была Королевой, даже не взойдя на трон. Я искала взглядом отца, желая поделиться с ним этим чувством ошеломляющего могущества, которое сейчас пульсировало в зале, и увидела его чуть поодаль, возле одной из огромных корневых колонн, словно он сам искал опору.

Медленно, стараясь не привлекать лишнего внимания дворян, которые уже начали обмениваться тихими соболезнованиями, я направилась к нему.

Он ждал меня.

Подойдя ближе, я увидела, что его белые волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, слегка растрепались. В его кошачьих фиолетовых глазах, таких же, как мои, отражалась усталость. Мы с ним были похожи не только внешне; мы оба были наблюдателями, часто стоящими в стороне, даже когда находились в центре событий. Он был моим единственным домом, единственной нерушимой опорой в этом лживом мире дворцовых интриг, и его одобрение значило для меня больше, чем мнение всего Совета.

– Папа? – прошептала я, стараясь говорить достаточно тихо, чтобы нас не услышали. – Это было… невероятно.

Он кивнул, его взгляд скользнул по золотистой пыли, оставшейся на месте алтаря. Его рука поднялась и ласково коснулась моего рога, проводя по гладкой, черной поверхности. В этом жесте было столько нежности и одновременно скрытого беспокойства, что я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание. Он знал о всех перипетиях двора, знал о лжи и грязи, которую я еще не осознавала до конца, но всегда старался уберечь меня от нее, оберегая мои светлые взгляды на наш мир, на нашу гармонию.

– Так и должно быть, малышка, – его голос был хриплым, словно он долго молчал. – Магия Жизни всегда поражает своей силой.

Я прислонилась к его крепкому плечу, вдыхая знакомый, успокаивающий запах пергамента и старого дерева, который всегда исходил от его придворной мантии. В этот момент, стоя рядом с ним, я чувствовала себя защищенной. Ужас перед смертью Королевы отступил, уступив место уверенности в том, что наша магия, наш Двор, наша система — всё это было чистым и правильным. Ведь если сам Двор Жизни мог так гармонично принимать смерть и перерабатывать её в силу, значит, мир действительно пришел к истинному равновесию после катастрофы.

– Я всё ещё помню старые истории, – сказала я, поднимая на него глаза. – Как тела хоронили в земле, отдельно от силы Древа.

– То были времена до мирного соглашения, Лима, – ответил он, его голос стал чуть более твердым, с нотками официальности. – Тогда наши Дворы не доверяли друг другу, и каждый держался за свою силу. Эта традиция возникла после. Она показывает, что мы — единый Корневой Дом, соединенный священными узами.

Он осторожно убрал прядь моих белых волос за ухо, его пальцы задержались на серьге.

Я верила ему, но послевкусие слов о дружбе всегда оставалось странным. Некоторые его наставления, которые он давал только наедине, заставляли что-то внутри ядовито сомневаться в чистоте, которая меня окружала, и я старалась гнать эти мысли прочь.

– Это так красиво, – прошептала я, искренне восхищаясь увиденным. – Чувствовать, как магия Королевы вплетается в сам корень Древа. Это делает нас всех сильнее, не так ли? Это доказательство нашей великой дружбы и силы. Я рада, что мы живем в эти мирные времена, когда Дворы объединены священной клятвой и не воюют между собой.

На лице отца мелькнула тень, быстро сменившаяся привычной маской спокойствия, но я успела заметить её, словно лёгкое облачко, на мгновение закрывшее солнце.

Тревожный миг.

– Мир — это хрупкая вещь, Лима, – тихо произнес он, опуская руку на мою макушку. – Он требует постоянных жертв и бдительности. Не верь в то, что всё всегда светло и чисто, даже здесь, в Дворе Жизни. Всегда помни, что за красотой может скрываться цена, которую ты не видишь и не хочешь видеть.

Его слова, полные мудрости и какой-то горькой правды, насторожили меня. Он всегда говорил загадками, когда речь заходила о политике, словно пытаясь защитить меня от неприглядной стороны их власти.

– Ты говоришь так, будто знаешь что-то, что мне неизвестно, – сказала я, пытаясь уловить его истинные эмоции, но он был мастером сокрытия чувств. Я чувствовала, что за этими стенами лжи и фальши, которыми был окружен двор, скрывается нечто более зловещее, но пока не могла понять, что именно кроется под поверхностью.

Он лишь слабо улыбнулся, его глаза потеплели, но в них по-прежнему таилась глубокая печаль.

– Просто будь осторожна.

– Папа, – я нахмурилась, глядя на него с беспокойством. – С тобой всё в порядке? Ты выглядишь слишком усталым, даже для такого дня. Может, ты хочешь отдохнуть? Мы можем поговорить позже, когда Король нас отпустит?

Он покачал головой, его взгляд метнулся к Королю, который в этот момент принимал соболезнования от лорда Серла, главнокомандующего стражи.