- -
- 100%
- +
- Уже торопимся.
Орман едва успел отодвинуть стул для меня, потому что я быстренько поднялась (на пузырьках, видимо). Пузырьков действительно стало больше, голова кружилась, но как-то приятно. Неловкая встреча с ее светлостью и слова Ирвина отодвинулись на второй план, на первый выступило лицо Ормана. Так близко... я даже почти коснулась его кончиками пальцев, но вовремя вспомнила, что мы в театре. Поэтому просто положила руку на сгиб его локтя. Точнее, сначала ткнулась ему в запястье, но он перехватил мою ладонь и устроил ее поверх своей руки.
- Ты никогда не пробовала игристое вино? - негромко спросил Эрик, когда мы вышли из буфета.
- Нет, - покачала головой. - По правде говоря, я никакое вино не пробовала. А вы, месье Орман, этим воспользовались!
- Как я мог воспользоваться, если я об этом не знал?
Ну... наверное, логика в этом есть.
- Все вы знали, - сказала я и вздохнула. - Я так и не попробовала тарталетки.
- Надо было налегать на них, а не на вино.
- Вы грубиян!
- Я просто прямолинеен. - Он внимательно заглянул мне в глаза. - Пожалуй, лучше отвезу тебя домой.
- Нет! - возмутилась я. - Я хочу досмотреть спектакль. Мне интересно, что станет с Витторией.
Орман покачал головой.
- Тебе нужно на свежий воздух, Шарлотта.
- Мне просто нужно посидеть, и все пройдет.
Это все просто потому, что я никогда раньше не пробовала игристое вино.
Несколько мгновений Орман пристально вглядывался в мое лицо, а потом кивнул. Мы спустились по лестнице и через небольшой холл прошли в коридор к бенуарам. На этот раз я не сопротивлялась и под второй звонок покорно позволила усадить себя в кресло: так голова кружилась не столь сильно. Орман раздвинул портьеры, открывая зрительный зал. Сцена не плавала перед глазами, люстра не двоилась, но я все равно казалась себе легкой и воздушной. Как сахарная вата, которую продают на ярмарке.
- Что ты там говорила про мой коварный план? - Он опустился в соседнее кресло и чуть подался ко мне.
- Коварный план?
- Да, по спаиванию невинных девиц.
- Я такого не говорила, - отмахнулась. - Я имела в виду, что вы нагло воспользовались тем, что я не пила игристое вино.
- Это одно и то же.
- Разве?
Третий звонок оборвал наш диалог, я чуть подалась назад, позволяя себе откинуться на мягкую спинку кресла: сейчас это было мне просто необходимо. Занавес разошелся в стороны, открывая второй акт новой сценой. В доме любовника Виттории давали прием, где она и познакомилась с одним из правителей города.
- Все-таки вы раскрыли мне всю интригу, - заметила я.
- Неужели?
- Вот если бы вы не сказали, что у Виттории дель Попцо...
- Дель Поззо.
- А я как сказала? В общем, если бы вы мне не сказали, что у нее был роман с правителем, я могла бы подумать, что эта история совсем о другом.
- О чем же?
Учитывая, что говорили мы едва-едва слышно, чтобы даже случайно не помешать ни актерам, ни зрителям, приходилось постоянно напрягать слух.
- О том, как женщина понемногу влюбляется в мужчину, который убил ее отца и разрушил ее жизнь, а потом узнает, что это все сделал он.
- И что случилось потом?
- Не знаю, - я пожала плечами. - Сначала я подумала, что она убивает его, а потом себя, но это слишком жестоко.
- Дитя, воспитанное на классике.
- Что вы сказали?
- Ты не хотела бы попробовать себя в драматургии?
Я обернулась: Орман улыбался.
- Вы снова надо мной смеетесь?!
- Что ты, Шарлотта, как можно?
- Смеетесь! - воскликнула я. - Вы сегодня весь вечер надо мной смеетесь! А знаете, что? Не стану больше с вами разговаривать.
Я отвернулась к сцене, давая понять, что разговор окончен.
Отношения Виттории и Джанкарло (так звали мужчину, которого она полюбила), развивались стремительно. Несмотря на то, что он собирался жениться на другой, а она запятнала свою честь внебрачной связью, их влекло друг к другу с неудержимой силой. Поначалу они оба противились этому чувству, но запретная страсть оказалась сильнее. Сильнее невозможности таких отношений, сильнее обстоятельств, сильнее сомнений Виттории о том, что его интерес угаснет после первой ночи.
Поймала себя на мысли, что слежу за происходящим, затаив дыхание. Мне одновременно хотелось поддаться соблазну вместе с Витторией, и в то же время... В то же время я отчаянно боялась того же, что и она. Ведь Орман не сказал, что эта влюбленность закончится хорошо.
- Шарлотта, - негромкий голос за спиной. - Отпусти подлокотники, они ни в чем не виноваты.
- Я с вами не разговариваю, - дернула плечом.
- Уже разговариваешь.
Гневно обернулась к нему.
- Разумеется! Я же не могу смотреть, когда вы все время бормочете.
- А я не могу не смотреть на тебя.
- Не можете - не смотрите... что?!
Только сейчас взгляд упал на его руки: он снял перчатки, и почему-то от этого бросило в жар. Инеевая прядь, немного потеплевшая под солнышком плафона, и прядка, падающая на лицо. Никогда раньше Орман не казался мне таким близким.
Таким... соблазнительным.
Осознание этого краской плеснуло на щеки, растеклось по телу. Не жаром, дрожью: странной, волнующей, жаркой. Я не должна была на него смотреть и думать о нем в таком ключе тоже не должна, тем не менее и смотрела, и думала. Особенно когда его пальцы коснулись моего запястья, и тело пронзила острая вспышка предвкушения. Предвкушения другого прикосновения, когда его ладонь снова коснется моей щеки, а губы накроют мои.
- Не смотрите на меня! - возмущенно заметила я. - Так...
- Так - это как?
- Как смотрите вы, - голос сел на пару октав или даже больше.
- А как я смотрю, Шарлотта?
Ух, мы сейчас договоримся.
- Неприлично.
- Нет ничего неприличного в том, чтобы неприлично смотреть на женщину, которая тебе нравится до неприличия.
Он продолжал ласкать меня голосом: идущим из груди, низким. Таким глубоким и сильным, что мне окончательно стало нечем дышать.
- Есть! - воскликнула я. - Знаете, тетушка Эби рассказывала мне про таких, как вы.
- Тетушка Эби?
- Кухарка в доме виконта Фейбера, мы с ней очень дружны. Так вот, она рассказывала, как один непристойный не-джентльмен поднес юной девушке бокал вина, чтобы узнать, что она к нему чувствует, и вывести ее на откровенность.
- И вы считаете, что я хочу того же?
- Разумеется! Но я вам все равно ничего не скажу.
- Вот как? И почему же?
- Потому что вы беспринципный, бессовестный...
- Продолжайте.
- Развратный, - сказала я.
Совсем шепотом.
- Ты даже не представляешь, как это звучит твоими устами, Шарлотта.
Орман погладил мое запястье кончиками пальцев, а потом, совершенно не стесняясь, взял мою руку в свою и коснулся тыльной стороны ладони губами. Легкое, едва ощутимое прикосновение, но пол под ногами пошатнулся (насколько такое возможно, когда ты сидишь), а дыхание сбилось.
- Прекратите, - я отняла руку. - Прекратите немедленно, или я и впрямь вынуждена буду уйти. А мне бы этого очень не хотелось.
И, пожалуй, не столько из-за спектакля...
Ой-й.
Не позволив Орману прочитать мысль в моих глазах, повернулась к сцене. Не позволив себе почувствовать ее по-настоящему... ее или его? Благодаря пузырькам в голове все настолько перемешалось, что я с трудом могла усидеть на месте. Желание поддаться этой провокационной, бесстыдной ласке и продлить ее (пусть даже на глазах у всех, пусть даже на нас никто не смотрит!), боролось с осознанием того, что я не должна допускать таких вольностей. Что бы ни случилось - не должна!
Но Камилла наверняка допускает.
Ох... почему мужчин всегда так тянет к испорченным женщинам? Или это я испорченная излишней моралью?
От таких мыслей щеки алели еще сильнее, я едва успевала следить за тем, что происходит на сцене. А на сцене действительно разыгрались самые настоящие страсти.
Любовник Виттории решил сделать ей предложение, потому что осознал, что не готов терпеть других мужчин рядом с ней (поскольку он был достаточно известен, приемы в его доме были частыми, а она своей красотой и образованностью притягивала все больше мужского внимания). В тот день, когда он собирался подарить ей кольцо, Виттория первая пришла к нему. Она призналась, что полюбила Джанкарло и сообщила, что уходит.
Разозленный, он вышвырнул ее из дома и распустил слух, что их разрыв произошел по причине ее распутства. Он подкупил нескольких именитых вельмож, зависящих от него, чтобы те подтвердили свою связь с ней. Когда эти слухи дошли до Джанкарло, он отказался даже говорить с Витторией.
В момент, когда она одна возвращалась домой вдоль каналов, я почувствовала, что мне что-то капнуло на руку. Потом еще. И еще. Мне всегда говорили, что женские слезы - это недостойная благопристойной мисс слабость, и что плакать, особенно при мужчине, ужасно. Но я почему-то не могла остановиться, хотя и не полезла в ридикюль за платком, чтобы не привлекать внимания Ормана.
- Шарлотта, ты плачешь?
Как? Вот как, скажите, он это делает? Насквозь меня видит, что ли?
- Нет, - хлюпнула я. - Соринка в глаз попала.
- Шарлотт-а-а-а. - Низкий голос, словно... зовущий меня сквозь сон?
Вздрогнула от странного чувства: настолько этот голос был похож на тот, что я слышала в мансарде. Но ведь тогда Ормана в моей мансарде не было, и быть не могло, он даже не знал, где я живу. Не говоря уже о чем-то большем.
Медленно обернулась: Эрик внимательно смотрел на меня.
- Что тебя так расстроило?
- Мужская жестокость.
- Женщины тоже умеют быть жестокими.
- Почему вы все время нападаете?! Я ведь говорила именно о нем. О том, что он мог бы поверить ей, а не сплетням.
- Ты не поверишь, Шарлотта, но сплетни убивают не реже ножа и пистолета. - Он достал платок и, прежде чем я успела отодвинуться, подался ко мне. - А я просто не привык к тому, что ты другая.
Короткое прикосновение пальцами под шелком платка.
Сначала к одной щеке, потом к другой.
- Смотри дальше, - произнес он.
И я смотрела. Смотрела, как ослепленный ревностью и злобой бывший любовник Виттории приказал ее похитить и вывез из города. Как Джанкарло, который все же не смог забыть Витторию, выяснил, почему погиб ее отец. Опомнившись, поехал за ней, чтобы ее спасти. Как бросил вызов похитителю и убийце, как просил прощения и предлагал Виттории стать его женой.
В момент, когда они целовались на мосту, я снова вцепилась в подлокотники, а когда спектакль был завершен, в зале повисла тишина. Такая тишина, от которой даже мне стало не по себе: не хлопал никто. Актеры замерли на сцене, явно не понимая, что происходит.
Но я понимала. Пожалуй, сейчас особенно остро.
Как никогда раньше, как никто другой, ведь не далее как неделю назад я пережила это с «Девушкой». Я смотрела, как гаснут улыбки на лицах тех, кто стоит на сцене. Смотрела в зрительный зал, полный, но сейчас никто из них не собирался благодарить маэлонскую труппу за представление.
Не знаю, сколько это длилось - секунды, минуты или же вовсе мгновения.
Помню только, что взвилась с кресла и шагнула к перилам.
Тишину разорвали аплодисменты, от которых загорелись ладони, но сейчас я хлопала, как никогда раньше. Чувствуя, как сердце отбивает такт. За всех, кто собрался в этом зале.
5
5
На меня начали оборачиваться: сначала актеры, затем зрители. Орман поднялся следом за мной. Я слышала, как его аплодисменты вливаются в мои, разносясь по огромному залу. Следом отозвались сидящие справа от нас, и эхо потекло по цепочке. Спустя минуту овации громыхали над партером и бельэтажем, катились по балконам и бусинам лож. Некоторые поднимались, чтобы уйти, но их никто не замечал, пустые места темнели щербинами гнилых зубов, теряясь в калейдоскопе фраков и разноцветных платьев. Люди поднимались, чтобы аплодировать уже стоя. Наверное, так и могло бы быть, так и было в моих мечтах, на самом же деле...
Орман подхватил меня за талию, рывком увлекая в полумрак бенуара, а затем чуть ли не силой вытряхивая в коридор.
- Что вы делаете?! - вскрикнула я, когда опомнилась.
- Мы уезжаем. - Холоду в его голосе могла позавидовать самая лютая зима.
- Но я хочу их поддержать! Вы не можете...
- Ты уже и так сделала все, что могла, - он подхватил меня под руку. - Идем.
- Пустите! Отпустите немедленно! - Я снова рванулась и заработала ледяной взгляд, от которого по коже побежали мурашки.
- Не заставляй меня применять магию, Шарлотта.
От неожиданности вздрогнула. Вздрогнула, потому что поняла: он действительно опутает меня заклинанием без малейших колебаний.
- Вы не имеете права!
- Ты подписала договор. Пункт один-четыре. Наставник несет ответственность за все, что происходит с ученицей во время обучения, и обязуется оберегать ее ото всего, что может произойти во время раскрытия магического потенциала. Пункт два-один: ученица обязуется неукоснительно соблюдать требования безопасности.
- И какое отношение это имеет к моей безопасности?! - выдохнула ему в лицо.
- Самое непосредственное.
Орман перехватил мою ладонь и положил себе на сгиб локтя.
- Пойдешь сама, Шарлотта?
- Сама! - Я отняла руку и направилась к дверям. - Месье Эрик.
В последнее вложила все свои чувства, но кажется, на него это особого впечатления не произвело. Мы молча спустились в гардероб, не вместе, но и не порознь. Одними из первых получили одежду. Я с трудом подавила желание оттолкнуть Ормана, когда он набросил накидку на мои плечи. Внутри все кипело от ярости и отголосков несправедливости. Несправедливости, с которой я столкнулась в звенящем тишиной зале.
Хуже тишины был только громкое возмущение одной дамы, которая прошла мимо нас под руку со своим спутником:
- ... бездарно потраченное время и деньги. Такая пошлость!
На выходе стоял тот же мужчина, его маска - безумно красивая - лежала рядом с ним. Судя по выражению его лица, усталому, с глубокими складками на лбу, вести со сцены уже до него добрались. Я вспомнила, как он улыбался мне перед началом представления, и сердце болезненно сжалось.
- Спасибо, - прошептала сдавленно, возвращая ему маску. - Спасибо за чудесный вечер, мне безумно понравилось!
Оттолкнула руку Ормана, попытавшегося меня удержать и выбежала в раскрытые двери. Непролитые слезы душили, дыхание тут же перехватил и унес холодный колючий ветер. Я бежала по ступенькам, желая оказаться как можно дальше от этого театра и ото всех, кто там собрался. Перед глазами стояли удивленные лица актеров, словно они до конца не верили в то, что произошло.
Всевидящий, это же было потрясающе!
Как они играли! Сколько чувств вложили в каждую сцену!
- Шарлотта! - Орман перехватил меня на середине лестницы.
Перехватил и прижал к себе, не опасаясь, что это кто-то может увидеть. Впрочем, сейчас не опасалась и я: мне было все равно, кто на нас смотрит, и как.
- Отпустите! - я забилась в его руках. - Отпустите, отпустите, отпустите! Вы такой же, как все они! Вы лицемер!
- Неужели? - Он продолжал меня удерживать, но уже не так сильно. Лицо его, обрызганное светом фонарей и искрами падающего снега, сейчас казалось выточенным из мрамора. - И в чем же заключается мое лицемерие?
- В том, как вы поступили!
- Как я поступил, Шарлотта? Увел тебя из зала? Да, и сделал бы это снова. Ты не понимала, что творишь.
- То есть по-вашему, стоило просто встать и уйти?
- Стоило. Ни к чему привлекать к себе лишнее внимание.
От неожиданности я только моргнула.
- Это мне говорите вы?!
Орман наградил меня тяжелым взглядом, но промолчал.
- Не вы ли говорили, что мнение общественности - не то, о чем стоит заботиться?
- Говорил, - холодно произнес он. - Пока не узнал тебя.
- При чем тут я?!
- При том, что когда я это говорил, мне не за кого было бояться.
Что?
Замерла в его руках, вглядываясь в лицо, в раскаленные золотом глаза. Только они сейчас и согревали.
- Однажды я уже позволил им причинить тебе боль, Шарлотта. Не хочу, чтобы это повторилось.
От того, как это было сказано - низко, опасно, моя ярость утихла. Растворилась, рассыпалась пылью или перетекла в силу его голоса, оставив после себя лишь горечь разочарования.
- Думаете, мне есть дело до них? - я указала в сторону раскрывшихся дверей, выпустивших очередных торопящихся покинуть театр посетителей. Свет, плеснувший на ступени, больше не казался мне теплым. - До тех, кто мог так поступить? Нет, месье Орман. Эти люди больше не способны причинить мне боль.
Он покачал головой и подал мне руку.
- Пойдем, Шарлотта. Прошу.
В его голосе больше не было приказа, только усталость. Возможно, именно это и заставило меня принять предложение. А может быть, странное свечение в его глазах, от которого становилось не то горячо, не то страшно.
Экипаж нам подали быстро: еще бы, сейчас, когда они отъезжали один за другим, задержка грозила немалыми неприятностями. Недовольные аристократы и свет общества Лигенбурга расползался по своим теплым норкам, чтобы втайне от всех сокрушаться по поводу «ужасного спектакля», который им пришлось посетить. Примерно так я представляла себе вечер поскупившихся на аплодисменты снобов. Ладно бы все остальные, но... ее светлость?! Ведь она сама играла в театре! Почему смолчала? Почему не выступила вперед? Ее уж точно поддержали бы, ее и герцога. Но она предпочла остаться в стороне.
На руку снова что-то капнуло, и я быстро отвернулась к окну.
Сегодня определенно какой-то «сырой» вечер.
Сидевший напротив Орман пересел ко мне, и я даже не стала возражать. Не отодвинулась, не забилась в угол, не попыталась отстраниться.
- Зачем они так? - всхлипнула и подняла на него глаза. - За что? Они ведь... они ведь досидели до конца, никто из этих людей не ушел...
Он невыносимо долго смотрел мне в глаза, а потом произнес:
- Есть вещи, которые нельзя объяснить, Шарлотта. Исправить тоже. Нужно просто смириться с тем, что они есть, и жить дальше.
- Смириться с черной неблагодарностью?! С ханжеством, которое переходит все границы?! - воскликнула я. - Эти люди приехали из другой страны! Разве они заслужили такой прием?
- Какая же ты все-таки еще девочка. - Орман осторожно привлек меня к себе. - Дело не в них. Дело в тех, кто не готов принять свои пороки, отраженные в других людях.
- Вы сейчас говорите что-то очень странное, - заметила я.
- Отчего же?
- При чем тут люди и их пороки?
- При том, что яростнее всего порицается и отрицается самое желанное.
Прежде чем я успела ответить, он наклонился ко мне и коснулся губами моих губ. Коснулся не так, как в лесу, и даже не так, как в мансарде. В этом поцелуе было нечто сумрачно-властное, как дыхание жарких южных ночей, сминающих день столь стремительно, что даже опомниться не успеваешь. Вот и я не успела: свойственная Орману сила и бесцеремонный напор сейчас отозвались внутри пьянящим влечением. Я потянулась к нему, отвечая, впитывая вкус его губ. Легкие нотки игристого вина, тонкая кислинка и терпкость. Неуверенно приоткрыла рот, позволяя ему целовать меня глубже.
Объятия, от которых кружилась голова, объятия, о которых я сегодня весь вечер думала, неожиданно стали непростительно крепкими. Он целовал меня так, что сбивалось дыхание, не позволяя отстраниться даже на миг. Совсем осмелев, коснулась кончиком языка жестких, горячих губ.
Чтобы спустя мгновение сжать зубы на нижней.
Орман вздрогнул - и его дрожь передалась мне, словно мы были единым целым.
- Ты что творишь, Шарлотта? - выдохнул он.
Хрипло, сумасшедше, низко. Так, что его голос отозвался жаром в каждой клеточке тела.
- Я вас целую, - медленно облизнула губы и посмотрела ему в глаза.
Глаза такие же сумасшедшие, как его голос. Как он сам.
Как мы оба.
Не вполне отдавая себе отчет в том, что делаю, коснулась его волос, повторяя инеевую прядь кончиками пальцев. Орман перехватил их, переплетая со своими. Так тесно, что ладони сливались, что я перестала понимать, где кончаюсь я, и начинается он. Удивительно, но именно этот жест стер последние рамки, последнюю грань между нами, не позволяющую чувствовать его так, как мне хотелось уже давно.
Всей кожей.
Я подалась к нему и коснулась губами уголка жесткого рта. Обжигающе-нежно.
- Ты хоть понимаешь, что еще чуть-чуть, и я просто не смогу остановиться, Шарлотта?
Он поднес мои пальцы к губам. Сжимая так же сильно, сколь мягко коснулся их поцелуем.
- А я этого не хочу. Не хочу, чтобы вы останавливались.
Взгляд Ормана потемнел до черноты. Если так можно выразиться о светло-серых глазах, вбирающих в себя всю темноту, проносящуюся за окнами. Наверное, раньше я могла бы этого испугаться. Раньше, но не сейчас. Сейчас, напротив, потянулась к его руке за прикосновением, которое вышло пронзительно-острым. Щекой - по тыльной стороне ладони.
Доверяя. И доверяясь.
Эрик хрипло вздохнул, а потом его губы снова накрыли мои: исступленно-медленно, жарко. Шнуровка накидки разошлась, как по волшебству. Впрочем, почему как: я видела тающие в полумраке экипажа изумрудные искры. Его пальцы скользнули по обнажившемуся плечу, коснулись бешено бьющейся жилки на шее. Дыхание прервалось, когда Эрик дотронулся до моих волос, перебирая тяжелые от укладки пряди. Мгновение - и шпилька со звоном отлетела в сторону.
Одна, другая, третья...
Волосы плеснули на плечи и грудь, а потом он слегка отстранился, глядя на меня.
- К демонам все, - прорычал яростно.
Прежде чем успела что-то понять, вспышка разорвала пространство экипажа. Снаружи испуганно заржали лошади, а меня втолкнули (или втянули?) в портал. В прошлый раз я находилась в странном полусне, сейчас же отчетливо осознала, как из тесного экипажа мы шагнули прямо в спальню его особняка в Дэрнсе.
Точнее, шагнул Орман, прижимая меня к себе, и сомкнувшийся за спиной контур (как разорванный надвое лист, снова склеенный воедино) отрезал нас от мчащейся по улицам Лигенбурга кареты. Впрочем, сейчас мне было не до нее: оказаться лицом к лицу с Эриком, так близко... так непростительно близко, так неестественно близко, как никогда и ни с кем.
Всевидящий, мне никогда не хотелось оказаться так близко ни с одним мужчиной. Просто не пришло бы это в голову.
Просто...
- Повернись ко мне спиной, Шарлотта, - скомандовал он.
По-прежнему хриплый голос стал еще более низким, и от него по коже прошла дрожь.
«Он любит причинять женщинам боль».
Отмахиваюсь от этой мысли, как от надоедливой мухи, поворачиваюсь к нему спиной. Его пальцы отводят волосы: все еще тугие, не разошедшиеся локоны. Невольно выдыхаю, когда по шее течет цепочка прикосновений. Коротких, непростительно откровенных касаний от позвонка к позвонку.
Вздрагиваю, когда слышу первый щелчок: невидимые, скрытые под полоской ткани застежки платья освобождают меня из плена наряда. Жесткий лиф становится гораздо свободнее, но юбка держится на кринолине. До той минуты, когда Орман касается завязок на талии, и обручи оседают к моим ногам вместе с волнами атласа.
Прикосновение-воспоминание - к обнаженным плечам, заставляет все внутри сжиматься. Сладко, от бесстыдного предвкушения, перетекающего в легкий будоражащий страх. Я чувствую, как холодный воздух скользит по коже, оттеняя след горячих ладоней. Это платье не предполагает нижней рубашки, поэтому сейчас на мне только корсет и панталоны.