Сибиряки. Поручение

Глава 1

Очнувшись, он поднял голову и сразу застонал от резкой боли. В глазах потемнело, но он успел увидеть, что лежит на обломке крыла самолёта, едва заметно покачивающемся на песке.

Вокруг хаос: тлеющие вещи, кресла, бесформенные тела, низко стелется дымный воздух с едким запахом горелого пластика.

Он осторожно провёл ладонью по голове, увидел кровь. Попытка вспомнить последние минуты до чего-то, что разнесло самолёт, ничего не дала. Всё расплывалось. Осторожно соскользнув на песок, он не удержал равновесия и со стоном упал. Казалось, что внутри взорвалась граната. С большим трудом ему удалось восстановить дыхание. «Рёбра точно сломаны, — с трудом собирал он мысли, — как же хочется пить!»

Мелкими волнами набегает на берег вода, вынося всё больше обгорелого.

Голова болит адски, из уха подтекает кровь. Медленно поворачиваясь, он огляделся: справа и слева берег, сзади степь, впереди вода, и так до горизонта. Он попытался восстановить в памяти монитор с картой полёта, чтобы понять, где он, но опять накатила дурнота.

Мерцающее в лучах заходящего солнца марево поверхности воды и запах гари одурманивали. Он потерял сознание.

Пробуждение было ужасным. Вода вынесла тело, и его взгляд упёрся в то, что осталось от чьей-то головы. Инстинктивно отшатнувшись, он сделал слишком резкое движение, и тело опять взорвалось болью. Он лежал, пытался ровно дышать, чтобы не отключаться, и вдруг понял, что пальцы нащупали что-то мягкое в песке. Осторожно потянув, он понял, что это что-то… коленка, ступня, и они тёплые! Он повернулся на бок и стал копать вверх. Тело, руки и… остановился. Понял, что это ребёнок, и ему стало страшно от того, что он может увидеть вместо головы.

В руке есть пульс! Слабый, но есть! Он осторожно откопал голову, приподнял, очистил лицо от песка, приложил ухо к груди, потом расправил зачем-то одежду. Сердце слышно, дыхание слабое, но ровное.

Это была девочка. Та самая девчонка через проход, лет 9—10, он не разбирался в детях. Она сидела в огромных, в виде половинок апельсина наушниках и играла на планшете в игру. Только один раз она подняла на него глаза, он спонтанно улыбнулся и подмигнул. Она внимательно на него посмотрела и подмигнула полтора раза в ответ. Он рассмеялся и подумал, что у детей бывает чувство юмора. Теперь она лежит перед ним, живая-невредимая, но без сознания.

— Этого мне ещё не хватало, ребёнок, — прошелестел он пересохшим ртом.

Мысли путались, казалось, что они разбились в мозаику, а подходящий элемент, связывающий его с реальностью, каждый раз терялся.

— Нужна вода. Будь тут, — зачем-то сказал он неподвижному телу девочки.

Кое-как поднялся на ноги, пошатываясь, подошёл к кромке берега. Её наушники-апельсины прибились к искорёженному креслу, их яркость резала глаза на фоне бурого хаоса. Рядом на поверхности воды распустились длинные светло-русые волосы. Волна открывает лицо — зелёные глаза в тёмном ободке застыли, словно зависшие в недоуменном ожидании.

— Девочка… это же её мать, — он с трудом наклонился.

На сломанной шее женщины он увидел подвеску в виде солнца с гравировкой. Протянул руку и одёрнул, когда волосы женщины коснулись его пальцев, а подвеска осталась в руке.

— «Mel», — прочитал он вслух, — надо отдать ребёнку.

Запихнул подвеску поглубже в карман джинсов. Попытался вытереть рубахой лицо, но она, вернее то, что от неё осталось, была пропитана кровью, заскорузла и противно воняла керосином.

Из-под кресла всплыла пластиковая бутылка, воды на одну треть. Схватив свой приз, он начал жадно пить. Голова закружилась, опять накатила дурнота.

— Ребёнок… вода.

Он забыл, откуда пришёл и где осталась девочка. Попытался вспомнить ориентиры, прошёл влево, ничего. Вернулся, увидел раскопанный им песок, но там было пусто.

Новый приступ дурноты подкосил ноги, он упал на колени. Обрывки воспоминаний, как сумбурная кинохроника, не давали уплыть сознанию. По лицу потекли слёзы, из горла вырывалось хриплое короткое рыдание, его трясло. Он никогда не плакал, хотя поводов было не на одну жизнь.

У него не было детей, он никогда их не хотел и старался держаться подальше от дамочек, рассматривавших его как потенциального мужа и отца. Он знал, что хорош собой, соответствует всем и даже самым вожделенным стандартам, но его никогда не интересовало то, что может начаться после короткого приятного флирта. Вернее, он был слишком хорошо осведомлён, чтобы захотеть продолжения. «Привет, папа, тупой ты выродок. Вот всегда ты вовремя, больше мне сейчас и подумать не о чем, кроме как о том, чтобы не бросить где-то случайно твоё поганое наследство».

Почему эти мысли случились сейчас, когда он испугался пропажи нечаянно приобретённого ребёнка?

Он попытался её позвать, но в ответ получил только новый шквал боли. Кое-как встал, побрёл обратно, вошёл по пояс в воду, отогнал мусор и лёг навзничь, распластался, чтобы над водой был только нос, и постарался расслабиться. Это всегда помогало. Волны убаюкивали, даже голова немного успокоилась, вода попала в рот и… «Вот идиот! Вода пресная!»

Почему он решил, что это море, и не попробовал?! Мгновенно перевернувшись, он начал всасывать воду и глотать. Вода не хотела оставаться внутри, вырывалась фонтаном, но он пил, хотя ломота в голове уже затмила всяческий предел.

«Темнеет быстро, слишком быстро!» — успел подумать он, но это подступал очередной обморок. Вокруг него всё медленно вращалось и сливалось в непроглядную чёрную пустоту, где контрапунктом бился вопрос: «Девочка?» Ему показалось, что он услышал звук, шёпот, приглушённый вскрик?

— Эй! Ты где? — попытался позвать он, но голос сорвался, стал хрипом. Каждое движение отзывалось в теле, как обвал. Тишина. Вдруг — слабое, едва слышное, но отчётливое: «Идём…» — он повернул голову в сторону звука.

Девочка стояла рядом, у воды. Её силуэт расплывался и почти сливался с мелкой рябью волн. Она смотрела вдаль, туда, где ночь уже поглощала степь. Краем глаза он заметил мерцание, мигалки машин выглядели словно гирлянда, растянутая вдоль горизонта.

Девочка наклонилась, её лицо было спокойным, словно всё происходящее нисколько её не волновало и было частью какого-то известного только ей плана.

— Они нас найдут, — сказала она тихо, но уверенно, — и помогут.

Он хотел спросить, кто «они», но услышал лай. Громкий, хриплый, настойчивый. Измученное болью тело напряглось, когда из сумерек на него уставились десятки глаз. Собаки медленно, глухо рыча, приближались, обходили их по бокам, уже почти сомкнули круг.

Девочка нагнулась, взяла кусок трубы и, подняв руку, словно командуя невидимой армией, сказала:

— Постарайся.

Сил встать не было. В несколько приёмов он вытащил себя на берег, но накатила волна боли, и он с каким-то злорадным облегчением отдался тьме, поглотившей всё.

Было темно, когда спасатели прибыли на место катастрофы. Над водой летали вертолёты, шарили прожекторами. С катеров собирали выживших и тела, буксировали к берегу обломки самолёта.

Их увидели сразу: на кромке воды сидел ребёнок, одной рукой поддерживал голову мужчины, а другой яростно махал куском трубы, хотя вокруг никого не было. На подлёте пилоты видели большую стаю диких собак, убегающих в степь.

— Нашли на берегу двух выживших, — докладывал в рацию старший группы, — девочка лет десяти, без видимых повреждений, в шоке, дезориентирована, двигательно активна, вводим транквилизатор. Мужчина, от 30 до 40, открытая травма черепа, без сознания, пульс нитевидный, сломаны рёбра, интубируем, начинаем инфузию, грузим в вертолёт, готовьте операционную.

— Пульс падает, отошли все, один, два… разряд.

«Лампы едут. Бегут люди, говорят неразборчиво. Почему я здесь? Где девочка? Какая девочка? Удивлённые глаза женщины скрываются в облаке из волос и воды…»

…бип-бип-бип-би-и-и-ип…

«Где туннель? Так и знал, что это враньё. Я опять растворился, не чувствую ничего и одновременно каждый свой атом. Все они пульсируют болью, но не это самое жуткое. Я понимаю, что это вечность и так будет всегда…»

…бип-бип-бип…

— Кажется, он стабилен. Подержим его в коме и посмотрим, что покажет КТ в динамике. Говорят, из тех, кого нашли на берегу, в живых остались только эти двое, он и девочка. Хотя этого живым я бы не торопился называть…

«Ну что, доктор — молодец! Главное, не забудь это почаще при мне повторять, дубина ты циничная. Вас не учат в ваших медшколах, что коматозники слышат? Лучше что-нибудь мне по вене пустите, я хочу вас покинуть и опять посмотреть своё кино… о, поплыли, зна… девочка-девочка-девочка… что за девочка…»

Седьмой класс, отца опять «позвала дорога», вернее, выперли с работы за пьянку. Мать была беременна, и, чтобы не платить всем, кому были должны, они в один день собрались, долго ехали на перекладных и приткнулись в Казахстане, в саманном доме у тётки.

Новые одноклассники не додумались дразнить его за рост, как это было в других школах, просто не давали проходу, пока он не надраил табло самым ретивым.

Девочку звали Лена Майзингер. Она выписала его имя на нежно-голубой лист, закручивала цветными фломастерами узоры вокруг каждой буквы, любовалась и красиво, нараспев проговаривала «Мак-си-и-им».

Лена была на самом деле Хелен, из семьи немцев. Она была маленькая, особенно рядом с ним, обогнавшим всех ростом на два класса старше. Они сидели рядом, а когда солнце падало на её тонкие пальцы, они становились розовыми и прозрачными, как карамель. От её волос цвета тумана нежно и горько пахло ромашкой. Она со вздохом сказала, что её мама помешана на том, чтобы волосы не потемнели, и всегда моет их отваром ромашки. И конечно, он был по уши влюблён. Её хотелось защищать, но было не от кого, все, даже самые отбитые, её тоже любили.

…бип-бип-бип…

— Нет, ну ты представляешь?! Сам ни рожи, ни кожи, нищеброд, роллы заказать не может и туда же, говорит, что не представляет себя женатым. Типа я за ним бегаю!

— А ты типа не бегаешь? А кто бесился, когда он тебя морозил, лайки не ставил?

— Вот ты дрянь, больше ничего тебе не расскажу!

— И слава богу! Достала уже своим нытьём.

Медсёстры меняют капельницу, проверяют аппаратуру.

«Да заткнитесь вы уже. Я вообще-то тут и хочу вспоминать девочку… какую девочку? Мне надо вспомнить девочку…»

…бип-бип-бип…

— Ленка, сможешь меня сегодня подменить на вечернем обходе? Мой придурок созрел, поедем с родителями знакомиться. Алё, чё молчишь, а-у-у-у, с тобой говорю.

— Да погоди ты, он, кажется, шевельнулся… я за Борисычем!

«Вот сучка, придумывает, шевельнулся, ага, — это я постоянно шевелюсь: Юля, помоги, подстрахуй, Юля то да сё. Задрали!»

Медсестра разочарованно смотрит на пациента, нервно поправляет ему подушку.

— Показывай! — в палату заходит грузный врач, на помятом лице читается раздражение. Халат накинут на засаленный свитер с колтунами, на ногах белые мокасины, вогнутые внутрь запущенным плоскостопием. В палате запахло перегаром и дешёвым парфюмом, с которым Борисыч явно перестарался.

— Вот, — Лена испуганно смотрит на врача и показывает рукой на пациента с забинтованной головой. Выглядит он ужасно, впалые глаза с фиолетовыми ободками, щёки густо покрыты чёрной щетиной, на лбу швы. Увидишь такого, жить не захочешь.

— Что «вот»? — врач заорал в лицо медсестры, окропив её слюной.

Она вопрошающе смотрит на Юльку, пытаясь найти поддержку.

— Что «вот», Лен? Валерий Борисович, я сама не знаю, зачем она вас позвала, пациент без изменений.

— Ай-й-й, ну вас! — раздражённо говорит врач и, направляясь к выходу, поворачивается в дверном проёме. — Мне он уже поперёк горла. Уже несколько раз приходили, за него спрашивали. Может, он маньяк какой-то, чёрт пойми кто? Ой! — Врач упирается спиной, поворачивается, видит девочку. — Детка, сюда нельзя, ты что по больнице лазаешь? Разберитесь, что тут у вас происходит! — раздражённо бросил он медсёстрам.

— Валерий Борисович, а можно вас? — Юлька спешит за начальником, «вдруг получится отпроситься», и ловко проскакивает между дверным косяком и девочкой, та отшатнулась, схватилась рукой за распахнутую дверь.

— Малыш, не бойся, — Лена берёт девочку за руку и выводит из палаты. — Как тебя зовут? — медсестра наклоняется, нежно проводит рукой по её волосам, улыбается. Девочка молча отстраняется. — Стесняешься? Я Лена, — и тепло обнимает ребёнка, — это твой папа? — она показывает кивком на дверь палаты.

Лицо девочки исказилось, глаза мгновенно налились слезами. Она быстро замотала головой.

— Я… я… хотела проведать.

— А, я поняла. Ты с того самолёта? — медсестра понизила голос.

Девочка внезапно побледнела и отстранилась. Сразу стала суровой и отчуждённой. Эта мгновенная перемена вызвала у медсестры ощущение мороза по коже.

— Если вас не затруднит, позвольте мне пройти в палату. Это не займёт много времени, — чётко, ледяным тоном сказала девочка.

«Ни фига себе! Никогда не слышала, чтобы дети так разговаривали, ребёнок же совсем!»

Медсестра стушевалась, засуетилась, удивилась своей реакции, разозлилась, но всё-таки открыла дверь и придержала, пока девочка проходила. Скорее из любопытства, чем от раздражения сказала:

— Это интенсивная терапия, сюда никого не пускают, кроме близких родственников, мне нужно записать твоё имя и фамилию.

Девочка остановилась, развернулась и посмотрела ей прямо в глаза. От этого взгляда Лена почувствовала, как съёжилась, будто они поменялись с девочкой ростом и теперь она стояла и смотрела вверх.

— Это совершенно не важно. Напишите сами, что хотите. Мне нужно всего на пару минут остаться наедине с вашим пациентом.

«Да что за чертовщина-то!» — подумала медсестра, такое ощущение, что с ней говорит начальство, а не эта полупрозрачная худышка в казённой пижаме не по размеру. Но из палаты вышла.

«Рассказать кому, не поверят. Да и кому рассказывать, уж точно не этой одноклеточной Юльке. Тоска беспросветная. Что это такое со мной творится, что даже дети не воспринимают меня всерьёз?»

В сестринской она машинально взяла из шкафа пакет чипсов. Бессильно ругнулась, наливая в кружку холодный кофе, который Юлька опять забыла вернуть на мармит кофеварки. Вышла в коридор, села за стойку поста, открыла папку с историей болезни «Неизвестный» и в графе «посетители» с каким-то мстительным удовольствием написала «Дейнерис Таргариен».

Посмотрела, хихикнула, а что, девчонка-то вылитая Мать драконов — малявка с огромными глазами цвета морской волны и железной хваткой. А потом рассмеялась так громко, что сама испугалась и оглянулась по сторонам, а ведь неизвестный мужчина-то вылитый Кхал Дрого — брюнет, огромный, мускулистый и… Не раз за этот месяц они, не робкого десятка бабёнки, меняя ему катетер и простыни, не краснея, шутили, что с такой амуницией ему бы не овощем на грядке лежать, а скакать по прериям. Слух моментально разнёсся среди женского персонала, и им приходилось следить, чтобы во время процедур в палату «случайно» не заходили за какой-то надобностью медсёстры из других отделений.

Она тихонько посмеялась, ну хоть что-то хорошее сегодня произошло. Классный парень. Жаль будет, если не срастётся у него с жизнью. Хотя, судя по застарелым шрамам и следам ожогов, ему уже и так досталось немало.

…бип-бип-бип…

Тягучие, как горячий гудрон, клочья тьмы становятся реже. Он уже знает, что так заканчивается действие обезболивающих. Обычно они наслаивались на едкое и вкрадчивое, неумолимо отвратительное, как пересоленная пища, возвращение кувалд в голове. Но сейчас было по-другому. Пульсирующая тьма становилась светлее, сознание возвращалось не как обычно, через мысли, а через ощущения и — ба-ба-а-х. Вдруг всё встало на место, полностью стерев воспоминание, что было как-то по-другому. Он снова всё чувствовал. Это было так нормально и естественно, а то, что было между, мгновенно угасло.

Но следующее чувство вызвало шок — нервы приняли волну боли от истерзанного тела. Горело и выло всё, куда вторгались трубками и инструментами. Зашитая селезёнка, сломанные рёбра, порванные мышцы, проломленный череп — все и сразу прорвались к микрофону сознания со своими жалобами, и не было ничего, кроме огня боли. Всё это длилось пару секунд.

«Возвращение смерти подобно», — успел подумать он, прежде чем провалился в спасительный обморок.

«…Забиндер пасует в штрафную площадь, перехват, ошибка в атаке…» Она уставилась в телефон, пальцы нервно подрагивают на экране. Сообщение не прочитано. Толика всё нет, а он всегда отвечал быстро.

Футбол идёт, картошка остывает. Хотели посидеть вместе, а теперь незаметно подкралась тревога, цепляя разум, как крючок.

«Где же ты?» Она нажала на аватарку мужа. Фото из Геленджика, Максик ещё малыш. Толик не хотел фотографироваться, но она уговорила. Она улыбнулась воспоминанию, но её тут же накрыло. Опять захотелось курить.

Трансляция матча прервалась экстренными новостями.

«…По предварительным данным, взрыв автобуса в центре города…»

Слова диктора стучали в голове. Всё казалось нереальным, как кадры фильма: изуродованные машины, дым, пожарные, полиция, скорые.

«Взрывное устройство унесло жизни наших соотечественников… Телефон горячей линии…»

Голос затих. Она оцепенела, глядя в экран, как в пустоту. Инстинктивно бросилась к сыну, проверила, что он спит. В ванной увидела в зеркале своё лицо: чужое, постаревшее, испуганное. Жадно напилась воды прямо из-под крана, набрала номер. Ответили сразу.

Дождь хлещет по стеклу. Она проревела на кухне всю ночь. В глазах песок, во рту горечь от никотина. Ещё темно, но нужно собираться. Пойти попросить соседку присмотреть за сыном. Она замерла у зеркала, чувствуя, как пробивается через шум мыслей: «Соберись. Ты вывезешь. Ты вывезешь».

Холодный воздух немного оживил. Ходьба возвращала силы. Она любила начало холодов, прохожие с их зонтами казались декорациями, и это помогало чувствовать себя невидимкой. Купив пачку сигарет, она спряталась под навес киоска, прикурила. Оранжевый огонь, жёлтый фильтр, аромат табака. Она вышла, подняла лицо к дождю, горячие слёзы смешались с холодными каплями — осязаемое ощущение отчаяния.

«Я заснула, что ли?! Этого ещё не хватало! — Медсестра очнулась за стойкой поста. — Чё-ёрт, как хочется курить».

Сжимая зажигалку в кармане штанов, она представила, как рванула бы по коридору — один, второй лестничный пролёт, на крышу, на ходу доставая сигарету. Почему первая затяжка на сыром холодном воздухе имеет вкус арбуза? Удивительное свойство, когда долго терпишь, потом всё как в первый раз и точно вкуснее. Она сглотнула и вздрогнула от предвкушения. Но заменить её некому, Борисыч, падкий на лесть, отпустил напарницу. Сиди теперь и терпи.

Кажется, вечернего обхода сегодня не будет. В ПИТе всего один пациент, и она сама недавно облажалась, когда решила, что Борисыч тот человек, которому есть дело до других.

Неизвестный «Дрого» — она опять хихикнула — пациент с его точки зрения никудышный. Ни родственников, заглядывающих в глаза, ни конвертов, только один напряг от разных «служб», пытающихся установить его личность.

«Позвонить в ординаторскую? Не буду звонить, раз не пришёл, значит не пришёл, нафиг второй раз нарываться. Но курить-то хочется, что ж делать? По закону подлости кто-нибудь припрётся и увидит пустой пост. Уволить не уволят, работать некому, а вот премии запросто лишат».

Девочка! Как она могла забыть? Господи, а времени-то сколько прошло?

Опять пробежал мороз по спине, что за наваждение? Она рванула к палате и вдруг осознала что-то ещё более страшное, от чего противно ухнуло в животе. Её слух медсестры реанимационного отделения, натренированный на «бип-бип», ничего не слышит. И она даже не могла предположить, насколько давно.

«Всё. Мне трындец. Стоп. Куда теперь торопиться? Надо успокоиться и обдумать план отмазов. Видимо, я заснула и сон про Толика увидела. Вот и сон в руку, бли-ин… но как я могла не понять, что спала?! Такое было, только когда сын был маленький и я спала урывками, путая сон с явью, и тогда, когда…»

Но об этом она старалась забыть. Это был её персональный хоррор. Два года назад, в это самое время, гибель любимого мужа застала её врасплох и зашвырнула на самое дно ямы отвращения к жизни, где водка была самым меньшим из зол. Она до сих пор расплачивается за это частичной опекой над сыном и необходимостью заискивать перед этой «доброй, милой» женщиной, свекровью.

«Так, соберись. Ты вывезешь. Ты вывезешь…» — эта мантра помогает всегда.

Медсестра решительно открыла дверь. В палате тихо и темно. Лампочки на аппаратах горят жёлтым и зелёным. На мокром стекле окна красивыми зигзагами отражается свет из окон второго корпуса. Верхние лампы выключены. Света с поста не хватает, чтобы что-то разглядеть, но она оттягивает момент нажать выключатель и увидеть тело.

«Эй, ну ты чего? Ты здесь уже столько работаешь, мало, что ли, смерти видела?»

Но этот пациент был какой-то особенный. Немыслимое сочетание силы и беспомощности. И ещё: было в нём что-то неуловимо знакомое.

Она зажмурилась и нажала клавишу выключателя. В палате только он. Один. Живой. Смотрит прямо на неё, щурится то ли от света, то ли от боли, а в глазах веселье.

— Привет, Ленка! А я тебя сразу узнал, по запаху. Ты всё ещё моешь волосы ромашкой?

— Вы… ты… Макс, это ты?!

Голос сорвался, накрыла волна чувств. Она сделала шаг, потом второй, словно сомневаясь, а затем бросилась к нему. Забыла, что он пациент, что целый месяц она ухаживала за ним, обхватила за плечи и горько заплакала, как будто внутри открылись шлюзы, чтобы оживить и её тоже.

— Макс, родной… как же так… если бы я знала… — слова тонули в рыданиях.

— Ленка… ну чего ты? Ты мне опять рёбра сломаешь, — он старался не дышать, осторожно поглаживая её по спине.

— Как… как ты мог? — она судорожно вздохнула, слёзы текли по лицу. — А если бы ты умер, а я так и не узнала, что это ты… Как ты мог, Макс, как?

Он держал её в кольце рук, вдыхал запах волос, и казалось, что они не расставались. Что не было ничего между десятым классом и сейчас. Те же тонкие пальцы вцепились ему в плечи, те же слёзы. И снова ему больно и страшно от того, что ей опять будет больно из-за него.

«Эх, Ленка, Ленка, за что тебе такое! А мне за что?» — подумал он, часто заморгал, почувствовав, что его слёзы тоже на подходе.

— Ленка, слышь, я пока того, не очень связно соображаю, но точно знаю, что если сейчас не покурю, то и незачем было возвращаться, — у тебя есть чё?

Она замерла. Отстранилась.

— Ты что, совсем? Сейчас? Здесь?

— Лен, — он коротко и болезненно засмеялся, — ну ты и дурында. Дурманов вы в меня зафигачили достаточно. Я про сигу. Есть?

От этого детского слова они оба рассмеялись, как раньше.

— Опять одну пополам? У кого с фильтром — тот лох?

Лена помогла ему пересесть в кресло-каталку. Боль отзывалась глухими стонами, но её опытные руки сделали всё ловко. Прихватив одеяло, они направились к лифту.

На крыше пахло ветреной сыростью приближающейся осени. Прикрывшись полой халата, она прикурила две сигареты.