До последнего часа

© Лебедева М., 2025

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025

Связная

За последние дни погода была так же переменчива, как женское настроение: то принимался сыпать дождик, то проглядывало солнце и подсушивало влажную землю. К концу дня солнечное тепло не справилось только с большими лужами. К ночи они превратились в ловушки, куда постоянно попадали ноги, и просочившаяся в обувь вода противно хлюпала при каждом моем шаге.

Я выбралась на краешек дороги. Тревожное чувство не покидало меня. Еще несколько часов назад я меняла в соседней деревне вещи на продукты. Обходила один двор за другим. Просить было стыдно. Где разводили руками: у самих, мол, есть нечего, где сердито прогоняли «попрошайку».

Наконец в доме с голубыми ставнями мне «посчастливилось». Пожилая женщина вынесла полбуханки хлеба, шепнула несколько слов и громко добавила: «Больше не ходи к нам, милая, всех не прокормишь».

Я поблагодарила её и поспешила прочь. Явка засвечена, хорошо, что предупредить успели. Меня заподозрить не должны, я честно обошла полдеревни. Но оставаться здесь дольше опасно. Я торопилась, прижимая к себе краюху хлеба с донесением, которое нужно срочно доставить сегодня же, и повторяла про себя адрес и пароль, названные женщиной.

До встречи оставалось чуть больше часа. Ноги от долгой ходьбы отяжелели, как будто к ним привязали по большой гире. Усталость взяла своё, и, добравшись до дома, я, как подрубленное дерево, упала на диван, чтобы немного отдохнуть.

Сквозь забытье меня не покидало чувство, что нужно сделать что-то очень важное, но никак не могла понять – что.

Когда я проснулась, в комнате было совсем темно. Старинные ходики мерно отсчитывали время, как бы приговаривая: «Тик-так, по-ра вста-вать, ты про-спа-ла». Я ужаснулась: неужели опоздала?! Вскочила и подлетела к часам. Так и есть: маленькая стрелка далеко перешагнула за цифру девять. Такое случилось со мной впервые.

Что делать? Слишком опасно выходить на улицу в комендантский час. Но идти надо, ведь меня будут ждать.

Перепрятав шифровку в надёжное место, наспех набросив пальто и повязав платок по-старушечьи, я выскочила из дома.

Сильные порывы ветра пронзили всё тело насквозь, заставляя пожалеть о забытом шарфе. Я начала мерзнуть. Вдруг послышались звуки, напоминающие шаги.

Сердце стало биться чаще. Я пошла медленнее. Нет, я не ошиблась: прямо навстречу мне шёл полицейский патруль. «Дура! Какая же я дура! – закусив губу, бранила себя. – Ножки боялась промочить! Жалась бы к домам…» Что теперь делать?

Убегать было поздно, меня бы заметили. Луна, до сих пор скрывавшаяся за низкими тучами, осветила и улицу с двухэтажными домами старинной постройки, и высокие тополя, выстроившиеся немыми стражами вдоль дороги, и меня, несчастную.

Полицаи приближались. Я шагнула за дерево и, прижимаясь щекой к бугристому стволу, прислушивалась к разговору.

Их было двое. Один возмущенно спрашивал приятеля:

– Какого лешего привязался ко мне этот Завьялов? И откуда он только свалился на нашу шею?

Ветер донес до меня ощутимый запах самогона и махорки.

– Ты бы не связывался с ним, – посоветовал второй. – Его не раз с гестаповцами видели. Наверняка это ихний человек. Говорят, после его рапортов троих наших в концлагерь упекли. Не зря наш шеф перед ним на цырлах ходит.

Они остановились напротив дерева, за которым я пряталась. Чиркнула спичка, вспыхнул огонек цигарки.

– Закуришь? – спросил хриплый голос.

– Не, я не буду. Не могу понять: какой-то «унтерочек», а гонору, как у обера. Он же русский…

– Хо! Не скажи. Он фольксдойче. У него мать – чистокровная немка. А сам он с таким офицерьем якшается… Одним словом, шкура. Но баб любит. Ни одной девки красивой не пропустит. Тут уж дорогу не переходи, а то зараз…

Я неудачно переступила с ноги на ногу. Подо мной с громким треском, напоминающим выстрел, хрустнула ветка. Я замерла. Полицаи мгновенно сориентировались и обступили меня с двух сторон. Это я поняла по их дыханию, не решаясь оторвать лица от спасительного ствола дерева. Последовал громкий окрик:

– Руки вверх! А ну, повернись!

Я медленно повернулась с поднятыми руками. Передо мной стояли двое мужчин с оружием наизготовку. Один молодой, другой постарше. На рукавах красовались повязки полицейских. Молодой удивленно воскликнул:

– Гля! Девка…

Второй неторопливо прохрипел:

– А что мне девка? У меня своя баба есть.

– А у меня нету, – засмеялся молодой и, перекинув автомат за спину, шагнул ко мне.

Я почти физически ощутила, как его пальцы (как мне казалось, непременно волосатые) будут шарить по моему телу, и чувство гадливости овладело всем моим существом. Я резко оттолкнула его:

– Жену свою лапай!

– Это обыск. Не дури, девка, хуже будет, – рявкнул другой и так рванул за лацканы пальто, что посыпались пуговицы.

Я сообразила: надо врать. Полицаи, по большей части, трусоваты и услужливо пресмыкаются у ног своих хозяев. Их припугнуть можно.

– Если вы ко мне прикоснетесь, я пожалуюсь… – и выпалила только что услышанную фамилию. – Он с вас шкуру сдерет.

Это вызвало некоторое замешательство.

– Я бы не стал связываться, – обронил тот, что постарше.

Молодой продолжал упорствовать, но уже не так уверенно:

– А я на него плевал, – и, повернувшись к спутнику, отвесил похабную шутку.

Воспользовавшись моментом, я, слегка откинувшись назад, нанесла точный удар ему в лицо. Тот охнул, неуклюже взмахнул руками и, потеряв равновесие, повалился на товарища.

Я бросилась бежать, не разбирая дороги, и нырнула в ближайший переулок. До места назначения осталось несколько метров, но идти туда было нельзя. Попыталась отыскать вход в первый попавшийся двор, чтобы спрятаться. В это время подоспели полицаи, те самые.

– Попалась! – обрадованно вскричал молодой и замахнулся прикладом. – Сейчас я покажу тебе, как драться!

Я едва успела вскинуть руки, чтобы защитить голову, и была сбита с ног. Удар пришёлся по правой руке, которая сразу же безвольно опустилась и онемела. Полицай замахнулся снова. Его лицо, украшенное солидным синяком, заметным даже при слабом свете луны, не обещало ничего хорошего. Его остановил властный голос:

– Не трогать!

Полицай на мгновение застыл, повернул голову и, увидев человека в военной форме, опустил приклад.

Военный потребовал:

– Документы!

Я промолчала. Он настойчиво повторил:

– Аусвайс и ночной пропуск.

Я растерянно пробормотала:

– У меня нет.

Полицай, безуспешно пытаясь прикрыть подбитый глаз, кивнул на меня и услужливо произнес:

– Она сказала, что знает Завьялова.

– Это уже становится интересным. Кто же он тебе? – обращаясь ко мне, поинтересовался военный. – Милый друг?

Я зажмурилась от света фонарика, направленного мне в лицо. Терять было нечего. Надо было как-то выкручиваться. Прикрывая ладонью глаза, я с вызовом ответила:

– А хоть бы и так. Вам-то что за дело?

Оба полицейских расхохотались. Военный нагнулся ко мне, потянул за конец платка и со словами: «посмотрим, что здесь завернули», – резким движением сдернул его с моей головы.

– Надо же, а я сначала подумал, что страшненькая, – благодушно заметил он. – А, похож, точно моя.

Мужество меня покинуло. Как затравленный волк, я переводила взгляд с одного на другого. Кто же знал, что этот военный и есть тот самый Завьялов, именем которого я хотела прикрыться?

Завьялов погасил фонарик и решительно заявил:

– Она пойдет со мной. Остальным – продолжать патрулирование. Выполнять!

Полицейские нехотя подчинились. Он, сильно сжав мою руку, рывком поднял меня с земли:

– Ты идешь со мной, иначе они отведут тебя в комендатуру.

– Но я ничего не сделала.

– Ты нарушила комендантский час, этого хватит, чтобы тебя шлепнули. Потом. Такое не прощают, – усмехнулся он, намекая на последствия удачного удара.

Шантаж

Завьялов привел меня в какое-то полуподвальное помещение и закрыл дверь на ключ. Пахнуло сыростью и плесенью. Щелкнул выключатель. Я мельком огляделась. Обстановка более, чем скудная: в углу старый кухонный шкаф, посередине – облезлый кожаный диван, несколько стульев сгрудились вокруг некрашеного стола, под которым стоял ящик с пустыми бутылками, да ещё, пожалуй, окурки, разбросанные по всему полу.

Унтер-офицер предложил мне снять пальто, бросил его на один из стульев, туда же отправил свою шинель, а сам, развалясь, удобно устроился на диване. Я стояла, не зная, куда деть руки, когда он бесцеремонно в упор разглядывал меня.

– Годится! – закончил он свой осмотр, решительно поднялся и шагнул ко мне.

Я попятилась. Отступая, я наткнулась на что-то жесткое. Это был необструганный топчан с запекшимися следами крови. Перехватив мой взгляд, немец пояснил:

– Здесь говорят даже молчаливые. Но тебя я бить не буду. У меня другие планы.

Он щелкнул наручниками, и я оказалась прикованной за руку к водосточной трубе. «Предусмотрительный. Боится за свою рожу», – пронеслось у меня в голове.

Завьялов закурил, сладко затянулся и принялся объяснять свои планы:

– Понимаешь, я как раз собирался сейчас завалиться к какой-нибудь подружке на всю ночь, а тут и ноги топтать не надо. Сама пришла, – он ухмыльнулся. – Тебя как зовут?

Я демонстративно отвернулась, а он продолжал:

– Мы договоримся? Тебе ведь не нужны неприятности?

Я упрямо молчала, мысленно ругая себя за то, что так глупо влипла. Повернувшись, пронзила его испепеляющим взглядом: пусть не думает, что его боятся.

– Не надо так на меня смотреть. Не я виноват, что ты здесь. Большевики всё ценное увезли или взорвали. А вас оставили. Нам. Вот мы и вывозим бесплатную рабочую силу. Эшелонами. Но, – загасив папиросу о стол, он испытующе уставился мне в глаза, – если какая-нибудь краля не хочет ехать в Германию, я могу помочь. Не за так, конечно. Принесет ко мне на квартиру литр самогона под вечер. Сама! И сидит спокойно дома. Так и быть, с тебя даже самогон не возьму. Я сегодня рыцарь.

– Кобель ты паршивый, а не рыцарь! – не знаю, как это у меня вырвалось, я не хотела его злить.

– Пусть так, – согласился он, – а ты – дура. Я думал, всех дур в Германию угнали, так нет же, ещё одна осталась. Пойми, наконец, женщина – это всего лишь военный трофей, что-то вроде добычи на охоте. И никто, – он выдержал выразительную паузу, – в отличие от меня, согласия не спрашивает. Вступает в силу закон войны, вернее, право победителя: увидел, понравилась, взял. И никаких угрызений совести. Так что всё по правилам.

Мне стало так противно и гадко от его циничных речей, что у меня невольно вырвалось:

– Скотина.

Он резко обернулся и полоснул недобрым взглядом:

– Скотиной быть проще: совесть не болит и всегда при деньгах. Я бы на твоём месте не ругался, грубиянка. Пока я веду себя культурно, а вообще-то я за тебя уже заплатил – могу не спрашивать.

Если раньше я ещё на что-то надеялась, то после этих слов до меня начал доходить истинный смысл того, почему я здесь. Конечно, краем уха я слышала подобные истории, но мысль, что это должно произойти именно сейчас и именно со мной, надвигалась неотвратимо и страшно. Я начисто лишилась способности думать о чем-нибудь другом.

Всё во мне протестовало. Он не может со мной так поступить! Я же не просто так, я выполняю задание. Меня надо допрашивать, а не… Может, потребовать, чтобы меня отвели куда следует? Я почувствовала, как кровь отливает от моего лица:

– Как заплатил?..

– Очень просто, – пояснил он, пристально наблюдая за мной и фиксируя взглядом малейшее движение, – тебя наш информатор сдал. Девка, говорит, у меня есть на крючке неплохая: глазищи тёмные, а волосы, как лён. Я подумал и заплатил. Знает, стервец, мою слабость.

Совсем весело получается. Кто же этот гад?

– Ты что же меня… купил?

– Не тебя, – снисходительно поправил мой «хозяин», – мы же не в Африке, а информацию. За неё дают деньги, свободу, жизнь или передышку между пытками. А уж как её использовать, зависит от того, у кого она находится. Пока она у меня. Пока. Тебя ведь зовут… Наташа?

От его внимательного взгляда не укрылось то, что я вздрогнула. Удовлетворенный тем, что я себя невольно выдала, Завьялов рассказал, что знает обо мне.

– Короче говоря, – подвел итог сказанному, – Данилова Наташа – интересный собеседник на допросах. Тебя выпотрошат, как курочку, а потом обезображенный трупик закопают где-нибудь на пустыре.

Отпираться было глупо. Я уверенно заявила:

– Я ничего не скажу.

– Какая наивность! – удивленно воскликнул он. – Это вопрос времени и усердия. Что же ты несёшь?

Он заинтересовался моим пальто: внимательно осмотрел все швы, тщательно прощупал лацканы воротника, рукава, осмотрел карманы. Ничего не обнаружив, жёстко сказал:

– Игры в благородство кончились. Теперь ты.

Завьялов подошёл ко мне. Он смотрел именно туда, где, как мне тогда показалось, не бумажный прятался листочек, а жёг грудь лист раскалённого железа.

– Там?

Я инстинктивно закрыла вырез платья свободной рукой и отчаянно замотала головой:

– Там ничего нет.

– Так уж и ничего? – с язвительной насмешливостью переспросил он. – Сейчас посмотрим, – и властным голосом приказал: – Руку убери!

Я замотала головой ещё сильнее.

– Давай сама! – заорал он.

Мне было невыносимо видеть его нагловатую ухмылку. А что мне ещё оставалось? Я не хотела, чтобы он сам это сделал.

Краснея как рак, я извлекла из тайника свой смертный приговор, надеясь тут же его уничтожить. Но унтер-офицер моментально среагировал, выхватив листок из рук, и отошёл в сторону. Торжествующая улыбка заиграла у него на лице. Я чувствовала себя предателем.

Я смотрела на него глазами побитой собаки, которая хочет укусить, да не может. А он, казалось, совсем забыл о моём существовании, и, любовно расправив сложенный листочек, всматривался в слова и цифры шифровки.

На вид офицеру было лет двадцать пять. Видимо, он принадлежал к категории тех мужчин, которые следят за собой: чёрные смолистые волосы, спадающие на высокий лоб, гладко выбритое с правильными чертами лицо, аккуратность в одежде, присущую немцам, дополняли до блеска начищенные сапоги, из голенища одного из них выглядывала наборная рукоять финки. От него исходил тонкий запах одеколона. «Как есть бабник», – неприязненно подумала я.

Во всём его облике, в манерах было что-то от дикой кошки: грациозная, знающая себе цену, немного ленивая, в нужный момент готовая к стремительному прыжку.

– Вот это бумажка! – с видимым удовольствием протянул он. – Для меня это – повышение в звании, для тебя – путевка в гестаповский санаторий. Номер люкс. А могу ведь и передумать, – он с добрейшей улыбкой позвенел ключами от наручников, – если подружимся. Я тебя приодену, подкормлю…

– Губы оботри, а то уже слюни капают. Я лучше умру от голода.

Свой страх я решила скрыть за несвойственной мне грубостью. Странно, но я даже обрадовалась, что у меня был выбор.

– Глупо, – разочарованно протянул Завьялов. – Я не деньги тебе предлагаю, а жизнь.

Но мне такая жизнь была не нужна. Всё это было похоже на какую-то странную игру. Зачем ему моё согласие, когда можно обойтись без церемоний? Я и так полностью в его власти. Мне ни за что с ним не справиться! Что я могу? Укусить пару раз? Исцарапать, как котенок? Даже в окно выпрыгнуть нельзя, оно маленькое с решеткой, да ещё почти под потолком. А дверь закрыта на ключ. Ключ у него в правом кармане брюк. Я это запомнила. А ещё и наручники…

Я чувствовала себя маленьким жучком на чужой ладони: прихлопнут сразу или сначала крылышки оборвут? Может, ему нужна победа над чужой волей? И, чем сильнее жертва сопротивляется, тем слаще кажется вкус победы? От этих мыслей мне стало нехорошо.

Завьялов подошёл ко мне почти вплотную и уже наматывал мои волосы себе на палец.

– Немецкому офицеру многое позволено, – уверенно заявил он.

В голове у меня тут же созрел план: если будет лезть – разобью ему головой переносицу в кровь. Такое не прощают. Я знала, что смогу нанести только один удар, но его бы хватило, чтобы планы на мой счет изменились. Он просто забьет меня до смерти.

Тем временем его взгляд скользнул по моим губам, подбородку и (о ужас!) опустился к довольно глубокому вырезу платья, остановившись на первой пуговичке. Это был откровенный, обжигающий, чисто мужской взгляд, одинаковый для всех времен и народов.

В эту минуту я испытала парализующее чувство страха. Начинается… Хотелось зажмуриться и заорать. Меня колотила мелкая дрожь. Она помимо воли, как током, прошивала всё моё тело.

Мысленно я попрощалась с последним пристанищем и случайно натолкнулась на его взгляд. Какое-то время мы просто смотрели друг на друга: я – с ужасом, он – с интересом.

Из оцепенения меня вывели его неторопливые слова:

– На сегодня, пожалуй, хватит. Иди домой, в куколки поиграй.

Он освободил меня от наручников.

– Я могу идти? – спросила я, не веря в своё освобождение без всяких условий.

Он кивнул утвердительно. Я взяла пальто и, пока «рыцарь» не передумал, поспешила одеться, но успела лишь сунуть одну руку в рукав.

– Только шепни мне адресок.

Я насторожилась:

– Свой, что ли?

– Нет, твой я и так знаю. А тот, куда ты шла.

Я остановилась. Это всё. Я пропала. Он продолжал:

– И пароль. Я сам позабочусь о доставке этой бумажки, – и похлопал себя по карману. – Вместо тебя. Мне нужен именно он, а не ты. Всё просто: несколько слов – и ты свободна. Всё останется между нами.

Только теперь я поняла: он специально довёл меня до полуобморочного состояния, чтобы легче было предать. Ловко!

– Ничего не знаю.

– Значит, тюрьма… – уточнил он. – Зачем ты только в это ввязалась?

Ко мне вернулось самообладание. Я спокойно ответила:

– Чтобы бороться с оккупантами.

– Ну что ж, давай вместе поборемся, – он одобрительно кивнул. – Годишься.

– Я ничего не знаю, – упрямо повторила я.

– А я хотел бы знать: где ты пропадаешь весь вечер? – унтер-офицер заговорил на повышенных тонах. – Я жду тебя с шести часов, а сейчас уже одиннадцатый час! – Он для убедительности поднес руку с часами к моему лицу. – Ты не на свидание опаздываешь! За это время я бы выспаться успел.

Это прозвучало так неожиданно. Меня осенила невероятная догадка, и пальто выпало из рук на пол.

– Я не понимаю…

Он назвал пароль и отзыв. Это был именно тот человек, к которому я шла.

– Будем знакомы – Михаил, – он сдержанно представился и протянул мне расческу. – Причешись.

Я сразу почувствовала себя неловко из-за заштопанных чулок, старенького платьица и растрёпанных волос.

– Так это вы? Но… зачем весь этот спектакль? – Я чувствовала себя ужасно виноватой и в то же время незаслуженно оскорбленной.

– Во-первых, – начал он, поднимая с пола и отряхивая моё пальто, – я догадывался, но не был уверен, что это именно ты. Во-вторых, я должен был тебя как-то проверить. Голодать легче в пустыне, а когда перед тобой горбушка хлеба – предай и съешь – это совсем другое дело. Так и здесь. – Не встретив у меня понимания, добавил в сердцах: – У них что, посерьёзней никого не нашлось?

Я нервно перебирала свои пальцы, ожидая страшного вопроса. Долго ждать не пришлось.

– Где ты была? – Голос звучал довольно сурово.

– Я… я проспала. – Мне было стыдно признаться, но не могла же я его обмануть.

– Что-о?! – Выражение его лица было достаточно грозным.

Я стояла, низко опустив голову. Мне думалось, что меня по законам военного времени отдадут под трибунал за преступную халатность и предательство. Чувствуя за собой вину, тихонько пролепетала:

– Я виновата, простите… Что мне теперь будет?

Строгий голос зазвучал немного мягче:

– Выпороть бы тебя как следует. Для науки.

Незаметно для себя перейдя на «ты», я воскликнула:

– Ты меня уже наказал! – Меня очень возмутил подобный способ проверки. – Ты мне год жизни унес. Так нельзя!

Михаил молча взял меня за плечи, усадил на диван, подвинул стул поближе и уселся напротив. Я сразу попритихла:

– Что ты меня всё время пугаешь?

– Пуганый заяц дольше живёт и быстрее бегает, – и отвел взгляд в сторону. – Что я делать-то с тобой буду? Я же просил молодую красивую женщину, – со вздохом произнес он, выделяя каждое слово, особенно последнее.

– А я не красивая?

– Ну почему же, – усмехнулся он, – с этим как раз всё в порядке. Но ты же, – он помедлил, раздумывая, говорить или нет, – даже, поди, нецелованная. Да ещё и трусиха.

Я вспыхнула:

– Я не трусиха!

– Зачем тогда шифровку отдала? – спросил насмешливо.

– Но ты бы тогда… сам… Всё равно… – я зябко передернула плечами.

– Сам… – передразнил он меня. – Нашла время стесняться. Ты глупо попалась: никто же не знал, что она у тебя.

Я попробовала объяснить своё поведение, которое никак не походило на героическое:

– Ты не подумай, я ничего не боюсь. А вот этого… боюсь.

Михаил грустно улыбнулся одними уголками губ:

– Понимаю. Но всё хорошо вовремя и к месту. Иначе недолго предателем стать. – И опять – глаза в глаза, в упор, как рентген.

Я выдержала взгляд. Он поднялся и, заложив руки за спину, расхаживал взад и вперёд, рассуждая на ходу:

– Вот ведь какая штука получается: мучить людей – это своего рода искусство. Дубинкой махать тоже надо уметь, но это дело второе. Если удастся морально сломать человека, то его показания у тебя в кармане. Найти слабое место – вот задача для профессионала. А что это будет: желание жить, страх за своих детей или простая девичья стыдливость… Я сразу понял, чего ты боишься. Ты неправильно себя ведёшь. Тебя глаза выдают. Запомни: нельзя краснеть, бледнеть и делать лишние движения, когда тебе страшно. Они обязательно на этом сыграют, как это сделал я. А потом как лупанут скрученным проводом по голенькой спинке…

– По голой?

Михаил со вздохом покачал головой:

– Ох, уж эта стыдливость русской женщины… Бывает, вывозят людей в Германию, а два-три дня «забудут» выпустить по нужде, и молодые женщины гибнут.

– Почему?

– Стесняются потому что. Вагон-то смешанный. По мне, лучше репутацию подмочить, чем…

Он не договорил, заметив, что я уткнулась в ладони, чтобы скрыть пылающие щеки. За сегодняшний вечер у меня было слишком много впечатлений, причем весьма неприятных.

Михаил подошёл, отстранил руки от моего лица и осторожно смахнул предательские слезинки:

– Пожалуй, хватит. А то, похоже, довел девчонку до слез. Это я умею.

– Пойдём отсюда, – тихонько попросила я.

– Да, конечно.

Он помог мне надеть пальто. Из-за нехватки оторванных пуговиц его полы смешно оттопыривались, так что пришлось придерживать их рукой. Заметив это, Михаил снял с себя шарф и повязал мне его поверх воротника, как ребенку. Я запротестовала, но он успокоил:

– Ты зря, тебе идет!

Я с сомнением подняла голову и будто впервые увидела его глаза: в них прыгали лукавые искры, а сами они были такие голубые-голубые, и длинные ресницы как-то по-девичьи загнуты вверх. И как только я могла подумать, что эти замечательные глаза принадлежат мерзавцу?

Третий

Наконец-то мы покинули этот подвал, о котором мне хотелось поскорее забыть. Михаил закрыл дверь на ключ и полуутвердительно спросил:

– Я провожу? Заодно посмотрю, где ты живёшь.

– Пойдём, – с готовностью согласилась я. – В обход далековато, а здесь рядом – овраг, он как раз ведет к моему дому. Только сейчас ночь – страшновато что-то.

Михаил усмехнулся одними уголками губ:

– Я же с тобой. Сейчас самое безопасное место – овраги, лес и тёмные переулки. Патруль туда не сунется.

Я взмолилась:

– Не надо больше об этом.

– Не буду. Держись, а то потеряешься ещё, ищи тебя потом по всем кустам.

Он крепко взял меня за руку, как маленькую девочку, и мы стали спускаться по узкой тропинке, что петляла по крутому склону оврага. Я шла, видя перед собой только широкую спину своего спутника, который шагал осторожно и бесшумно, как рысь, на ходу придерживая ветки обступивших нас деревьев, чтобы они не ударили мне в лицо.

Вот и знакомый забор. Мы вскарабкались наверх, преодолев последние метры уже при свете луны, которая снова соизволила выглянуть из своего заоблачного терема. Я отогнула две доски у забора. Пригнувшись, мы прошли под вишнями через весь огород к маленькой, срубленной лет двадцать назад, баньке, миновали дровяной сарайчик и очутились около дома. Это была моя «партизанская тропа» (как я её в шутку окрестила), по которой можно прийти и уйти незамеченной.