Пепел Арканума

«Пепел Арканума»

Содержание

Часть 1. ПРАХ К ПРАХУ (Экспозиция и Конфликт)

Глава 1. «Крылья бабочки»

Глава 2. «Контракт с Тенью»

Глава 3. «Академия Теней»

Глава 4. «Наследник»

Глава 5. «Испытание воздухом»

Часть 2. ТЕНИ ПРОШЛОГО (Развитие и Заговор)

Глава 6. «Ночной визит»

Глава 7. «Клуб мертвецов»

Глава 8. «Танец с призраком»

Глава 9. «Первая жертва»

Часть 3. И ПЕПЕЛ ПОСТУЧИТ В ТВОЮ ДВЕРЬ (Страсть и Тайна)

Глава 10. «Поцелуй пепла»

Глава 11. «Печать Ордена»

Глава 12. «Исповедь у алтаря»

Часть 4. ИСКУПЛЕНИЕ КРОВЬЮ (Кульминация)

Глава 13. «Предательство»

Глава 14. «Сделка с дьяволом»

Глава 15. «Пепел против пепла»

Глава 16. «Цена свободы»

Эпилог. «Тот, кто видит ветер»

ЧАСТЬ 1. ПРАХ К ПРАХУ

Глава 1. Крылья бабочки

Боль пришла раньше, чем рассвет.

Она всегда так делала. Бесцеремонно, как непрошеный гость, который врывается в дом посреди ночи, не удосужившись постучать. Элира Восс лежала на жёстком тюфяке, набитом сухой травой и прошлогодними листьями, и чувствовала, как череп раскалывается изнутри. Не так, как если бы она ударилась головой о камень — боль была глубже, древнее, словно кто-то невидимый водил раскалённой иглой прямо по извилинам её мозга, вышивая на них чужую судьбу.

Она закусила губу до крови, стараясь не закричать. В соседней комнате спала мать, и каждый кашель Ирмы Восс был для Элиры ударом кинжала в грудь. Тишина в доме означала, что лекарство ещё действует. Значит, она должна молчать. Должна терпеть. Должна принять этот дар, который был хуже любого проклятия.

Она сжала пальцами край тюфяка. Ткань была грубой, выстиранной до дыр, но единственной, что у них была. Пальцы побелели от напряжения. Она считала удары собственного сердца, пытаясь отвлечься от того, что уже знала: видение приближалось. Оно всегда начиналось одинаково — с запаха.

Пахло навозом. И парным молоком.

Элира вздрогнула. Она узнала этот запах. Это был запах коровника мистера Кобба, старого ворчливого фермера, который жил в конце улицы и каждое утро вставал в четыре часа, чтобы подоить своих трёх коров. Она помнила, как в детстве он давал ей тёплое молоко, когда она приходила к нему за хлебом. Это было единственное доброе воспоминание о деревне Кроу-Холлоу — молоко с пенкой, от которого пахло летом.

Но сейчас этот запах был зловещим. Он витал над ней, густой и липкий, смешиваясь с медным привкусом крови, который всегда появлялся у неё во рту перед видением.

«Пожалуйста, только не сегодня», — мысленно взмолилась она, хотя знала, что это бесполезно.

Видения никогда не спрашивали разрешения.

В комнате было темно. Никаких свечей — они экономили даже их, чтобы купить лишнюю горсть муки. Единственным источником света было тусклое, молочно-белое сияние, которое сочилось сквозь щели в ставнях. За окном стояла глубокая ночь — та самая, которую в деревне называли «волчьей», когда даже собаки не лаяли, а ветер завывал так, что казалось, будто кто-то стонет в трубе.

Элира осторожно села на постели. Движение далось ей с трудом — голова кружилась, а перед глазами плыли чёрные точки. Она провела ладонью по лицу и почувствовала, что щёки влажные. Пот или слёзы? Она уже не различала. После стольких лет она научилась плакать молча, не издавая ни звука. Это было единственное умение, которым она действительно гордилась.

Она опустила босые ноги на холодный дощатый пол. Дерево было шершавым, местами с щепками, которые впивались в кожу. Элира привычно стряхнула их и нащупала ногой старые войлочные тапки, которые сшила ей мать три года назад. Они были уродливыми, но тёплыми — единственное напоминание о том, что когда-то у Ирмы Восс было время и силы на такую мелочь, как забота о дочери.

Она встала и сделала три шага к окну. Каждый шаг отдавался болью в висках, но она знала, что это пройдёт, как только видение закончится. Если она встретит его стоя, а не лёжа, возможно, оно не будет таким мучительным. Так она себе говорила, хотя на самом деле это никогда не работало.

Элира отодвинула тяжёлую деревянную задвижку на ставнях. Дерево заскрипело — старый, рассохшийся дуб, который давно просил замены, но денег не было даже на гвозди. Она приоткрыла створку ровно настолько, чтобы видеть улицу.

Кроу-Холлоу спал.

Деревня выглядела именно так, как и должна была выглядеть самая обычная деревушка на краю империи. Два десятка домов, выстроившихся вдоль единственной грязной улицы, которая в дождливую погоду превращалась в болото. Крыши из дранки, кое-где поросшие мхом. Покосившиеся заборы. Кривые печные трубы. Всё это было серым, унылым, словно сама природа решила, что яркие краски здесь не нужны.

Но сейчас, в предрассветный час, это было почти красиво. Луна — полная, серебряная, хищная — заливала улицу мертвенным светом. Тени от домов ложились длинными, искажёнными фигурами, которые напоминали скелеты. Где-то вдалеке ухнула сова — один раз, второй, третий. Элира вздрогнула. В их деревне совы никогда не были добрым знаком.

Она смотрела на дом мистера Кобба. Он стоял в конце улицы — добротный, крепкий, с новой черепичной крышей, которую старик купил в прошлом году после удачной продажи телят. Единственный дом в Кроу-Холлоу, где не текло во время дождя. Единственный дом, где по утрам пахло свежим хлебом — жена мистера Кобба, толстая и добрая Марта, пекла караваи для всей деревни.

Элира смотрела на этот дом и уже знала, что увидит дальше. Она не могла это контролировать, но она чувствовала, как сознание начинает двоиться. Одно «я» стояло у окна, вдыхая сырой ночной воздух, а другое уже скользило вперёд, туда, где время текло иначе.

Она попыталась отшатнуться. Поздно.

Видение захлестнуло её, как волна — солёная, ледяная, неумолимая.

Она стояла в коровнике.

Переход произошёл мгновенно. Одно мгновение — она в своей комнате, смотрит на луну, а следующее — она уже здесь, среди соломы и коровьего навоза, слышит мерное дыхание животных и чувствует, как под ногами хлюпает влажная подстилка.

Элира ненавидела этот момент. Момент, когда она переставала быть собой и становилась чужим наблюдателем. Тело не слушалось — она могла смотреть, слышать, чувствовать запахи, но не могла пошевелить даже пальцем. Это было похоже на сон, но слишком реальный, слишком детализированный, чтобы быть просто сном.

Коровник был освещён тусклым светом масляной лампы, которая висела на крюке у входа. Свет дрожал, отбрасывая на стены огромные тени. Коровы стояли в своих стойлах — три бурых красавицы, которых мистер Кобб называл Звёздочкой, Розочкой и Веточкой. Они жевали сено спокойно и равнодушно, изредка похлопывая ушами.

Но мистера Кобба здесь не было.

Элира ждала. Она знала, что он придёт. Видение всегда показывало то, что должно было случиться, и она не могла ничего изменить. Она могла только смотреть.

Дверь коровника скрипнула, и на пороге появился он — старый Томас Кобб. Ему было шестьдесят два года, но выглядел он на все семьдесят. Плечи сутулые, лицо изрезано глубокими морщинами, руки узловатые, как корни старого дерева. Он нёс ведро, полное парного молока, и его шаги были тяжёлыми, грузными.

Элира знала каждую его привычку. Она видела его каждый день с тех пор, как ей исполнилось пять лет. Он всегда начинал утро одинаково: сначала коровник, потом завтрак, потом поле. Порядок никогда не менялся.

Но сегодня порядок нарушится.

Мистер Кобб поставил ведро на землю и выпрямился. Он потянулся, хрустнув спиной, и провёл рукой по лбу, вытирая пот. Движение было привычным, машинальным. Он достал из кармана потёртый, засаленный платок и вытер лицо.

А затем его глаза расширились.

Он схватился за грудь.

Элира смотрела, как старик хватает ртом воздух, как его лицо начинает багроветь, а глаза наливаются кровью. Он хрипел — звук был ужасным, похожим на тот, который издаёт дохлая крыса, когда её выбрасывают в канаву. Он рухнул на колени, опрокинув ведро. Молоко разлилось по соломе белой лужей, смешиваясь с навозом и грязью.

Он упал лицом вперёд. Тело дёрнулось раз, другой, а затем затихло.

Элира смотрела на его спину, на рубашку в клетку, которую Марта сшила ему на день рождения в прошлом году, на его растопыренные пальцы, которые всё ещё сжимали грязный платок.

Она знала, что это не сон. Она знала, что это случится на самом деле. Через несколько часов, когда рассвет окрасит небо в розовый, старый Томас Кобб отправится в свой коровник за молоком. И умрёт.

Она ничего не могла сделать. Она никогда не могла.

Видение растворилось, оставляя после себя металлический привкус на языке и ломоту в костях, будто она сама только что участвовала в забеге на много миль.

Элира очнулась на полу.

Она лежала на холодных досках, свернувшись калачиком, и её тело била крупная дрожь. Слёзы катились по щекам, горячие и бесконтрольные. Она плакала не от страха — к страху она привыкла. Она плакала от бессилия. От того, что она снова видела, снова знала, снова не могла ничего изменить.

Она слышала, как за окном кто-то прошёл по улице. Шаги были тяжёлыми, уверенными. Это был мистер Кобб. Он шёл к коровнику, чтобы начать свой день. Через полчаса она услышит крик Марты. Через час — плач соседей. К обеду в деревню приедет лекарь, который разведёт руками и скажет: «Сердце. Ничего не поделаешь. Возраст».

Она могла бы встать. Могла бы выбежать на улицу. Могла бы крикнуть ему: «Не ходи туда! Сегодня не ходи!» — но она знала, что будет дальше. Он посмотрит на неё как на сумасшедшую. Пожмёт плечами и пойдёт всё равно. Или, что ещё хуже, он испугается её взгляда, её «проклятых глаз», как их называли в деревне, и уйдёт. А потом умрёт где-нибудь в поле, подальше от дома, и Марта будет искать его до вечера, а найдёт уже мёртвого.

Она не могла победить судьбу. Она уже пыталась раньше. Три года назад она увидела смерть маленького Тимми Бейкера — тот должен был утонуть в реке, играя с друзьями. Она предупредила его мать. Та назвала её ведьмой и запретила детям подходить к ней. Тимми умер ровно через два дня.

Она предупреждала, и люди умирали. Она молчала, и люди умирали. Не было ни одной правильной дороги, ни одного выбора, который что-то менял. Она была как слепой котёнок, который пытался поймать собственную тень.

Элира подтянула колени к груди и обхватила их руками. Она была одна. Всегда одна.

Прошло, наверное, полчаса, прежде чем она смогла подняться. Ноги тряслись. В горле пересохло. Она нашарила на столе кувшин с водой — глиняный, треснутый, но всё ещё крепкий — и сделала несколько глотков. Вода была тёплой и отдавала глиной, но это было лучше, чем ничего.

Она должна была сделать вид, что ничего не случилось. Должна была умыться, одеться и пойти на кухню, где мать уже, наверное, пыталась встать с постели и приготовить завтрак, хотя её руки дрожали, а лицо было бледнее полотна.

Элира посмотрела на себя в маленькое, закопчённое зеркальце, которое висело на стене. Оттуда на неё смотрело лицо восемнадцатилетней девушки — слишком худое, с острыми скулами и большими тёмными глазами, которые казались чёрными в тусклом свете. Волосы, пепельно-русые, выбились из косы и торчали во все стороны. Под глазами залегли тени — постоянные спутники её бессонных ночей.

«Ты похожа на призрака», — подумала она. — «Призрака, который ждёт своего часа».

Она быстро заплела косу — привычные, отточенные движения, которые не требовали зеркала. Надела простую льняную рубашку и тёмную юбку, потёртую на коленях. Сверху набросила шерстяную шаль — единственную тёплую вещь, которая у неё была. Она досталась ей от бабушки, и шерсть уже изрядно свалялась, но зимой это спасало от холода.

Она вышла из своей комнаты — маленькой каморки, которая когда-то была кладовкой. Там едва помещалась кровать и старый шкаф. Пахло здесь сыростью и мышами. Мыши скреблись за стенами каждую ночь, и Элира уже привыкла к этому звуку, как привыкают к тиканью часов.

Коридор был узким и тёмным. Она прошла мимо двери в комнату матери и приостановилась. Из-за двери доносилось ровное дыхание — Ирма спала. Тихо. Спокойно. Не кашляла. Лекарство, которое она купила в городе месяц назад за последние медяки, действовало.

Элира прижалась лбом к холодной деревянной двери и прошептала:

— Я не дам тебе умереть. Слышишь? Я не дам тебе умереть.

Она не знала, как она это сделает. Но она это сделает. Она найдёт способ. Она всегда находила.

Кухня была маленькой и убогой. Плита — старая, каменная, с закопчённым дымоходом. Стол — доска на козлах. Полки с несколькими мисками, одна кастрюля и заварочный чайник, который много лет назад раскололся и был склеен смолой. В углу стоял ларь с мукой — почти пустой.

Элира разожгла огонь в печи. Это требовало усилий — дрова были сырыми, и ей пришлось несколько раз раздувать угли, пока пламя не занялось по-настоящему. Она поставила на огонь воду для чая. Чай был не настоящим — просто сушёные листья малины и мяты, которые они собирали летом. Но это создавало иллюзию того, что у них всё хорошо.

Она нарезала хлеб — чёрствый, вчерашний. Достала из погреба крынку с молоком — оно было кислым, но ещё съедобным. Большего у них не было. Голод стал привычным состоянием, как усталость или холод. Элира уже не помнила, когда в последний раз ела досыта. Наверное, тогда, когда отец был жив.

Отец.

Она замерла с ножом в руке, глядя на закопчённый потолок. Саймон Восс. Он был плотником. Умелым. Сильным. Он всегда возвращался домой с запахом древесины и смолы, и от его рук пахло сосной. Он погиб пять лет назад на лесоповале — сосна упала не в ту сторону, и он не успел отскочить. Элира не видела его смерти. Странно, но дар молчал тогда. Или он просто не хотел видеть того, как умирает отец?

Она не знала. Она до сих пор не знала, почему одни смерти она видит, а другие проходят мимо неё. Может быть, она видит только те, которые могла бы предотвратить, но не делает этого. Может быть, это божье наказание. Или шутка.

После смерти отца всё пошло прахом. Доходов не стало. Мать начала болеть — сначала просто кашель, потом хрипы, потом кровь. Лекарь сказал: «Это пепел. Магическая чахотка. Она не заразна, но лекарство стоит как целая деревня».

Им сказали, что Ирма Восс проживёт не больше трёх лет. Это было три года назад.

Элира не верила в чудеса. Но она верила в упрямство.

Она налила кипятка в две кружки — одну для себя, одну для матери. Кружки были треснутыми, но чистыми. Она всё держала в чистоте. Это было единственное, что она могла контролировать в своей жизни.

— Элира?

Голос матери донёсся из спальни. Тихий, слабый, с присвистом на каждом выдохе. В нём не было былой силы — той, что когда-то заставляла всю деревню слушаться Ирму Восс, самую лучшую кружевницу в округе.

— Я здесь, мама, — откликнулась Элира. — Не вставай. Я принесу тебе завтрак в постель.

— Мне лучше, — соврала мать. Но Элира знала, что это ложь. Она слышала, как в голосе матери дрожит боль. Как она пытается сделать звук глубже, чтобы скрыть хрип.

Элира взяла поднос — старый, со сколотым краем, но крепкий — и пошла в спальню.

Комната матери была светлее. Единственное окно выходило на восток, и утреннее солнце уже начинало золотить край горизонта. В комнате пахло лекарствами — горькими, травяными настойками, которые Элира готовила сама, и ладаном, которым она окуривала комнату, чтобы заглушить запах болезни.

Ирма Восс лежала на широкой кровати, укрытая стёганым одеялом, которое сама же и сшила много лет назад. Она была когда-то красавицей — высокой, стройной, с густыми каштановыми волосами и зелёными глазами, в которых горел огонь. Сейчас это была тень женщины. Кожа — серая, с желтизной. Щёки впалые. Волосы — тусклые, выпадающие. Глаза — огромные, лихорадочно блестящие.

Но она улыбалась. Она всегда улыбалась, когда видела дочь.

— Ты опять не спала, — сказала Ирма, хотя это был не вопрос.

— Спала, — соврала Элира. — Просто проснулась рано. Хотела приготовить тебе завтрак.

Она поставила поднос на тумбочку и помогла матери приподняться, подложив под спину подушки. Тело матери было лёгким — пугающе лёгким, как у ребёнка. Элира чувствовала ключицы под тонкой ночной рубашкой, и внутри неё всё сжималось от этого прикосновения.

— Пей, — сказала она, подавая кружку с чаем. — И ешь. Хлеб свежий. Я испекла его вчера, когда ты спала.

Она врала. Хлеб был вчерашним, но если мать подумает, что он свежий, она съест больше.

Ирма послушно отпила глоток чая и надкусила хлеб. Жевала она медленно, с трудом, но не жаловалась. Она никогда не жаловалась.

— Сегодня будет хороший день, — сказала она, глядя в окно. — Я чувствую. Я слышала, как воробьи запели. Они всегда поют к хорошей погоде.

— Или к дождю, — усмехнулась Элира, присаживаясь на край кровати.

— Нет, доченька. Сегодня будет солнце. Я знаю.

Они помолчали. Тишина была тёплой, почти уютной, хотя Элира знала, что это иллюзия. Она слышала, как за окном начинают просыпаться соседи — хлопают двери, скрипят калитки, кто-то ругается на собаку. Жизнь шла своим чередом.

И где-то там, в конце улицы, старый Томас Кобб уже, наверное, вышел из дома.

Элира зажмурилась. Она не хотела думать об этом. Не сейчас, когда мать смотрит на неё так тепло, так по-доброму, с той безусловной любовью, которую она не заслужила.

— Мама, — сказала она. — Я должна сказать тебе кое-что.

Ирма нахмурилась. Она всегда чувствовала, когда дочь собиралась сказать что-то важное. Может быть, это была материнская интуиция. Может быть, она просто научилась читать Элиру как книгу.

— Я слушаю, — сказала она.

Элира открыла рот, но слова застряли в горле. Она хотела сказать ей про видение. Про старика Кобба. Про то, что она снова видела смерть и снова не могла ничего сделать. Про то, что она чувствует себя чудовищем.

Но она посмотрела в глаза матери и не смогла. Не потому что боялась. Потому что знала: правда причинит ей боль. А боль сейчас была последним, что нужно Ирме Восс.

— Ничего, — выдохнула Элира. — Я просто хочу сказать, что люблю тебя.

Ирма улыбнулась. Это была настоящая улыбка — тёплая, материнская.

— Я знаю, доченька. Я тоже тебя люблю.

Элира наклонилась и поцеловала мать в лоб. Кожа была горячей — слишком горячей, даже для утра. Лихорадка возвращалась. Значит, лекарство заканчивалось. Они выпили последнюю каплю две недели назад. Элира пыталась купить новое, но денег не было даже на хлеб.

Она должна была найти выход. И скоро.

После завтрака Элира вышла на крыльцо. Надежда на то, что видение было ошибкой, таяла с каждой минутой. Солнце действительно вставало — яркое, золотое, заливающее всё вокруг тёплым светом. Воробьи чирикали на заборе. Где-то лаяла собака. Всё было как всегда.

Но в конце улицы царила суета.

Элира увидела, как миссис Марта Кобб выбежала из дома с криком. Она бежала по улице, спотыкаясь и придерживая подол передника. За ней выскочил её сын — высокий парень с рыжими волосами, который работал в кузнице.

— Соседи! Соседи! — кричала Марта. — Помогите! Томасу плохо!

Элира смотрела на это, и внутри неё всё окаменело. Она знала, что будет дальше, но всё равно не могла отвести взгляд.

Соседи начали выбегать из домов. Кто-то с вёдрами, кто-то с тряпками. Мужчины побежали к коровнику. Женщины окружили Марту, пытаясь её успокоить.

Через десять минут они вынесли тело. Старый Томас Кобб был мёртв. Его лицо уже успело посинеть, и кто-то накинул на него рваную дерюгу, чтобы никто не видел его страдальческого выражения.

Элира стояла на крыльце и смотрела. Её руки дрожали. Она сжимала перила так сильно, что костяшки пальцев побелели.

«Я могла бы его спасти», — думала она. — «Если бы я выбежала на улицу. Если бы я закричала. Если бы я сделала хоть что-то».

Но она знала, что это ложь. Она не могла его спасти. Потому что его судьба уже была написана. Потому что таковы были правила игры, в которой она была всего лишь зрителем.

Марта Кобб рухнула на колени прямо посреди улицы. Её крик был таким пронзительным, что Элира зажала уши ладонями. Она не могла это слушать. Она не могла видеть горе, которое не смогла предотвратить.

Она развернулась и вошла в дом. Захлопнула дверь. Прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.

Внутри неё что-то сломалось. Или, может быть, оно сломалось уже давно, а сейчас просто окончательно рассыпалось в прах.

Она сидела на полу в прихожей и плакала — тихо, безнадёжно, так, чтобы мать не услышала. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с грязью и пылью. Она чувствовала себя маленькой. Беспомощной. Ненужной.

«Зачем мне этот дар?» — спрашивала она у мира, у богов, у кого угодно. — «Зачем я вижу смерть, если я не могу ничего изменить?»

Ответа не было. Не было никогда.

Она подняла голову и увидела, что на полу лежит письмо. Оно было конвертом из плотной чёрной бумаги, перевязанным серебряной лентой. На конверте не было имени, только герб — пепельное дерево с корнями, которые обвивали череп.

Элира не помнила, чтобы это письмо было здесь раньше. Она не слышала, чтобы кто-то приходил. Но оно лежало на полу, как будто его просто оставили там, когда она сидела на крыльце.

Она дрожащими руками взяла конверт. Бумага была гладкой, дорогой — такой, какую она никогда не держала в руках. Лента скользнула под пальцами, развязываясь без усилий.

Внутри был лист бумаги — такой же чёрный, но с серебряными буквами, которые будто светились в полумраке.

Элира прочитала письмо один раз. Потом второй. Потом третий.

В нём говорилось о том, что она должна приехать в столицу. Что её дар нужен могущественному дому. Что её семья будет обеспечена до конца жизни. Что мать получит лучшее лекарство.

И цена за всё это — всего лишь поступление в Академию Теней.

Элира сжала письмо в кулаке. Её руки перестали дрожать.

Впервые за долгое время она почувствовала что-то, кроме бессилия.

Она почувствовала надежду.

За окном продолжал кричать кто-то из соседей, но звук доносился будто издалека, из другого мира. Элира смотрела на серебряные буквы, которые, казалось, пульсировали в такт её сердцу.

«Академия Теней», — прочитала она вслух. Слова звучали чужеродно, как приветствие из другой реальности.

Она понятия не имела, что это за академия. Она никогда не слышала о ней. Но она знала, что этот конверт — не случайность. Он пришёл именно сейчас, когда мир рушился вокруг неё. Когда она была готова умереть от отчаяния.

Может быть, это была ловушка. Может быть, это был обман. Но в этом письме было что-то, что переворачивало всё её существование с ног на голову.

Она медленно встала с пола, всё ещё сжимая письмо. Слёзы на её лице высохли, оставив солёные дорожки, но сейчас она этого не чувствовала.

Она посмотрела в сторону спальни матери. Оттуда доносилось ровное дыхание — Ирма снова уснула.

«Я сделаю это, мама», — прошептала Элира. — «Я сделаю всё, чтобы ты осталась жива. Даже если это сломает меня».

Она спрятала письмо в карман юбки и вышла из дома. На улице уже собиралась толпа. Кто-то нёс носилки. Кто-то звал священника. Марта Кобб сидела на земле, обхватив голову руками, и раскачивалась из стороны в сторону.

Элира посмотрела на неё, и её сердце сжалось от боли. Эта женщина только что потеряла мужа. И она, Элира, могла бы предотвратить это. Но она не сделала.

«Я больше не буду такой», — сказала она себе. — «Если я получу силу, я смогу менять судьбы. Я смогу спасать людей. Я больше не буду смотреть, как они умирают».

Она прошла мимо толпы. Никто не обратил на неё внимания. Все были заняты своим горем.

Элира шла к дому старосты, и в её голове уже созревал план. Она не знала, что ждёт её в столице. Она не знала, что такое Академия Теней. Но она знала одно: у неё появился шанс.

И она не собиралась его упускать.

Солнце уже поднялось над крышами домов, и лёгкий ветерок разносил запах сырой земли и свежей травы. Деревня просыпалась, не обращая внимания на маленькую фигурку, которая шла по главной улице, сжимая в кармане письмо, которое могло изменить всё.