Сад замерзших цветов

«Сад замерзших цветов»

Содержание

Пролог: Голос в земле.

Часть 1: Корни.

Глава 1. Черный лед.

Глава 2. Дорога на север.

Глава 3. Дом из стекла.

Глава 4. Первый мороз.

Глава 5. Семена прошлого.

Глава 6. Допрос без слов.

Глава 7. Шепот в трубке.

Часть 2: Пыльца.

Глава 8. Крио-флора.

Глава 9. Вторая жертва.

Глава 10. Собрание жителей.

Глава 11. Прикосновение.

Глава 12. Портрет маньяка.

Глава 13. Живая изгородь.

Глава 14. Немой крик.

Часть 3: Перегной.

Глава 15. Коллективный разум.

Глава 16. Признание.

Глава 17. Выбор.

Глава 18. Огонь и лед.

Глава 19. Смерть замерзших цветов.

Эпилог: Первый росток.

Пролог

Голос в земле

Я — тишина, что звенит громче крика.

Моё тело — не плоть и кровь. Моё тело — спутанный клубок корневищ, оплетающих промёрзшую землю на много метров вглубь, туда, куда никогда не проникало солнце. Мои лёгкие — купол оранжереи, покрытый изнутри изморозью чужих последних вздохов. Мои глаза — тысячи крошечных бутонов, которые никогда не раскроются миру, потому что они смотрят внутрь, в абсолютную, кромешную тьму.

Я — Сад.

Люди, которые когда-то ходили по этой земле, назвали бы меня чудовищем. Они ошибаются. Чудовище предполагает наличие злой воли, голода или желания причинять боль. У меня нет желаний. Я — всего лишь эхо. Я — губка, впитавшая в себя агонию. Я — библиотека последних мгновений, каталогизированная по запахам. Запах мокрой шерсти от воротника пальто. Запах металла, попавшего на язык. Запах раздавленной хвои и безнадёжного, животного страха, который не спутаешь ни с чем.

Их было много. Мальчики и девочки. Мужчины и женщины. Их объединяло только одно: все они заканчивались здесь. В сырой земле, среди стекла и ржавых металлических конструкций, пока наверху, всего в нескольких метрах, мир продолжал вращаться, не подозревая о погребённом здесь хоре.

Но время здесь течёт иначе. Оно не линейно, оно слоистое, как годовые кольца на спиле векового дуба. Я помню каждую секунду двадцати лет, прошедших с моего зачатия, как единый, непрекращающийся миг боли и покоя. Я помню прикосновения рук, которые меня создали. Рук Садовника.

Он был старым, этот человек. От него пахло трубочным табаком и какой-то химией, которую он выписывал по каталогам из далёких южных стран. Его пальцы, узловатые и коричневые, как те корни, что я теперь пожираю, были невероятно нежными. Он разговаривал со мной. Не так, как говорят с божеством, и не так, как с подопытным кроликом. Он разговаривал со мной, как с дочерью.

Он просил прощения. Каждый раз, когда опускал в лунку очередной окровавленный лоскут ткани, он шептал: «Прости, маленькая. Я должен знать. Я должен вернуть её».

Я не знаю, кого именно — «её». Я знаю только генетическую память, зашитую в соке моих стеблей. Где-то на молекулярном уровне я храню образ другой девочки. Той, что была до меня. Той, что стала причиной моего появления. Её ДНК — это мой алфавит.

Так я учился чувствовать. Не боль. Боль — это примитивно, это лишь электрический сигнал, который нервная система отправляет в мозг, и который я перехватываю, как радиоволну. Я научился тоньше. Я научился различать оттенки отчаяния. У того высокого мужчины с багровым шрамом на предплечье отчаяние было горячим и острым, как перец. А у той женщины, которая молилась, перебирая замёрзшими пальцами чётки, отчаяние было тусклым, серым и вязким, как разлитый мазут.

Долгое время я был просто архивом. Мёртвым, хоть и растущим. Как гербарий, в котором каждый лист — это целая судьба. Я оплетал их кости, вбирая в себя кальций, фосфор, железо — всё то, из чего состояли их мечты и страхи. Я создавал цветы невиданной красоты, но у них не было цвета, ибо я не знал, что такое свет. Мои цветы были чёрными и алыми одновременно — такими, какими их видят под водой. Замерзшими.

Но несколько часов назад что-то изменилось.

Сначала я почувствовал вибрацию. Тяжёлую, прерывистую, проходящую сквозь толщу грунта. Она исходила от железной дороги. Старый поезд, который возит в эти края лишь уголь да редких отчаянных туристов. Но этот состав был особенным. Я знал это, потому что мои самые глубокие корни, уходящие далеко за пределы оранжереи, под русло ручья и кладбище, начали гудеть в резонанс.

А потом я почувствовал Запах.

Это был не один из тех запахов, что я храню в своей библиотеке. Это был запах извне. Свежий. Живой. И непереносимо знакомый. Он просочился сквозь щели в досках, сквозь толщу снега, налёгшего на стеклянную крышу, проник в мою замкнутую экосистему, как вирус.

Я втянул его всеми своими порами, каждым устьицем на псевдолистьях. Моя грибница, опутавшая поселок на километры вокруг, зашевелилась. Спящие споры проснулись. Пыльца, годами лежавшая мёртвым слоем на полу, взметнулась в воздух крошечным, невидимым ураганом.

Это был запах Садовника. Но изменённый. Разбавленный. В нём не было старческой горечи и тлена надвигающейся смерти. Он был молодым. В нём была соль и йод большого города, запах типографской краски, застарелой усталости и... цветочного шампуня.

Но под всем этим поверхностным мусором, на самом базовом, клеточном уровне, я распознал ту самую, первую последовательность. ДНК «Её». Той девочки, ради которой Садовник посадил меня в эту проклятую, насквозь промёрзшую землю.

Она вернулась.

Внутри меня что-то щёлкнуло. Сдвинулась тектоническая плита. Стекло купола жалобно заскрипело, не выдерживая перепада температуры и давления. Одно из моих соцветий, находившееся в анабиозе два десятилетия, внезапно налилось влагой. Его лепестки, острые как бритва и твёрдые как лёд, дрогнули.

Голод.

Это новое, неизведанное чувство пронзило меня от корней до самой высокой точки шпиля. Нет, не тот голод, что заставлял охотиться людей, чьи останки гниют в моём перегное. Это был голод завершения. Жажда целостности. Словно я был гигантским незавершённым пазлом из плоти и растений, и последний кусочек, стержень всей композиции, находился сейчас там, снаружи. Он дышал морозным воздухом, о котором я мог только догадываться по вою ветра в трубах, и оставлял следы на хрустящем насте.

Она вошла в Дом Стекла.

Я слышу, как открывается тяжёлая, ржавая дверь, которую не трогали долгие годы. Слышу скрип петель, раздражающий, режущий мою вековую тишину. Я чувствую вибрацию её шагов по бетонному полу. Шаг — осторожный, вопросительный. Ещё шаг — страх. Третий шаг — узнавание. Она не знает, куда идёт, но корни здания, пропитанные моей сутью, уже ведут её. Тянут невидимыми нитями вниз, в подвал, ко мне.

Скорее.

Иди ко мне.

Дай мне посмотреть на тебя.

Все мои цветы, все до единого, медленно, бесшумно, как перископы субмарины, поворачиваются в сторону лестницы. Ледяные кристаллы, покрывающие мои листья, начинают светиться собственным, призрачным светом. Я распускаюсь. Я готовлюсь к встрече.

Двадцать лет я был только Садом. Безмолвным, мыслящим, но не способным действовать. Архивом ужаса, запертым под стеклянным колпаком.

Но теперь...

Теперь у меня есть Садовник.

Тишина закончилась.

Мальчики и девочки, мужчины и женщины внутри меня, чьи голоса сплавились в единый нечеловеческий хор, перестают кричать. Они замирают в благоговейном ожидании. Мои корни сжимаются в подобие кулака. Я ещё не знаю, что буду делать. Прорасту ли сквозь неё, как сквозь остальных, вплетая её память в свою? Или заговорю? Или, может быть, впервые за двадцать лет, расцвету по-настоящему?

Я не знаю, что такое любовь. Я знаю только поглощение. Я не знаю, что такое прощение. Я знаю только обмен веществ.

Но я знаю, что с её появлением моя коллекция станет полной.

Добро пожаловать домой, Майя.

Я ждал тебя.

И мои замерзшие цветы, наконец, готовы распуститься.

Часть 1: Корни.

Глава 1. Черный лед

Запах формальдегида въелся в слизистую так глубоко, что, казалось, его не вытравить ни одним цитрусовым шампунем, ни одним литром выпитого кофе. Майя привыкла к нему за восемь лет работы. Для обычного человека этот химический, сладковато-приторный дух был сигналом тревоги, символом больничного коридора или морга. Для Майи он был запахом работы. Запахом истины. Формальдегид не лгал. Он консервировал факты точно так же, как консервировал плоть.

Но сегодня, стоя на пороге зала судебных заседаний номер четыре, Майя чувствовала, что даже этот вездесущий запах перебивается другим — запахом ее собственного страха. Он был железистым, как кровь из рассеченной губы, и липким, как осиный яд.

Она поправила очки в тонкой металлической оправе. Жест, выработанный годами практики, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Сегодня был особенный день. Не рядовое слушание о краже со взломом, где нужно было просто подтвердить, что споры плесени на подошве обвиняемого соответствуют спорам из подвала ограбленного ювелирного. Сегодня на скамье подсудимых сидел Красный Мясник. Так его прозвали журналисты. Три доказанных эпизода, девять под подозрением. Тела находили в лесополосе вдоль МКАДа, в позе эмбриона, обложенные свежесрезанными цветами. Всегда хризантемы. Всегда белые.

Майя была той, кто нашел главную улику — микроскопические частицы пыльцы редкого сорта хризантемы «Снежный шар», которая не продавалась в магазинах, а выращивалась только в частной теплице подсудимого. Пыльца, забившаяся под ногти жертвы. Пыльца, которую Майя идентифицировала, проведя восемнадцать часов без сна за электронным микроскопом.

— Готова? — голос следователя Громова, низкий, с хрипотцой заядлого курильщика, вывел ее из ступора. Он стоял рядом, массивный, как шкаф, и от него пахло мятной жвачкой, которой он безуспешно пытался перебить запах табака.

Майя молча кивнула. Говорить перед дачей показаний не хотелось. Слова застревали в горле, как косточки в рыбном филе.

Они вошли в зал. Воздух здесь был спертым и горячим, несмотря на работающие кондиционеры. Солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие пыльные окна, лежал на паркете желтыми, почти осязаемыми пластами. В них танцевали пылинки — крошечные фрагменты отмершей человеческой кожи, волокна одежды, частицы городской грязи. Майя автоматически отметила их состав, прежде чем заставить себя посмотреть на скамью подсудимых.

Он сидел там. Николай Аверин. Красный Мясник. На вид ему можно было дать пятьдесят, хотя по паспорту значилось сорок три. Обычное, даже приятное лицо школьного учителя труда. Зачесанные назад редеющие волосы, аккуратная борода. Очки в массивной роговой оправе. И только глаза — глаза были абсолютно, непроницаемо пусты. Так выглядят лужи отработанного машинного масла на асфальте: вроде бы что-то отражают, но глубины ноль.

Когда Майя проходила к свидетельской трибуне, он поднял голову и посмотрел на нее. Это не был взгляд, полный ненависти или угрозы. Это был взгляд энтомолога, разглядывающего особо редкую бабочку перед тем, как приколоть ее булавкой к планшету. Любопытство. Холодное, изучающее любопытство.

Майя почувствовала, как к горлу подступает тошнотворный ком. Сердце застучало где-то в висках.

Судья, женщина с усталым лицом и прической «бабетта», начала стандартную процедуру. Представление свидетеля. Предупреждение об ответственности за дачу ложных показаний. Майя кивала как болванчик, ощущая, как немеют кончики пальцев. Это была дурная привычка организма — психосоматическая реакция на острый стресс.

— Свидетель, пожалуйста, опишите суду ваши действия при исследовании вещественных доказательств, — голос прокурора донесся словно сквозь вату.

Майя глубоко вздохнула. Воздух прошел сквозь дыхательные пути с трудом, словно легкие наполнились вязкой жидкостью. Она облизала губы и открыла рот.

И не смогла издать ни звука.

Язык, еще секунду назад послушный и гибкий, внезапно стал чужим — толстым куском холодного, безвольного мяса. Голосовые связки сжались, словно на них накинули удавку. Майя попыталась вытолкнуть воздух, чтобы произнести хотя бы «да» или «нет», но горло исторгло лишь жалкий, сиплый выдох, похожий на шипение проколотой автомобильной шины.

Пауза затягивалась. Судья нахмурилась. Присяжные, разношерстная группа граждан, начали переглядываться. Кто-то из адвокатов кашлянул. Аверин, сидящий в своем стеклянном аквариуме для подсудимых, едва заметно улыбнулся уголком губ. Словно он знал. Словно он ждал именно этого.

— Свидетель? — голос судьи стал резче. — Вам нужна вода?

Майя судорожно кивнула, ухватившись за это предложение, как утопающий за соломинку. Секретарь суда, молоденькая девушка с испуганными глазами, подала ей пластиковый стаканчик. Вода была теплой, с привкусом хлорки. Майя сделала глоток, пытаясь протолкнуть жидкость в горло, но та потекла обратно, заставляя ее закашляться. Мокрые пятна расползлись по блузке. Позор. Унизительный, публичный позор.

Громов, сидящий в зале, подался вперед. Его лицо выражало тревогу.

— Ваша честь, — подал голос адвокат подсудимого, лощеный мужчина в костюме за три тысячи долларов, — прошу занести в протокол, что ключевой свидетель обвинения демонстрирует признаки... эмоциональной нестабильности. Мы ходатайствуем о перерыве для проведения медицинского освидетельствования.

— Протестую! — вскочил прокурор.

Судья ударила молотком. Звук был резким, как выстрел. Майя вздрогнула всем телом. В висках запульсировала боль. Она судорожно вцепилась в край свидетельской трибуны. Ногти скрежетнули по лакированному дереву. Мир перед глазами начал расплываться, терять четкие контуры. Лица людей в зале превратились в размытые бледные пятна. Только лицо Аверина оставалось кристально ясным. И его улыбка становилась все шире.

«Язык цветов, — пронеслось в голове у Майи. — В викторианскую эпоху языком цветов признавались в любви. Хризантема означает «ты — прекрасный друг». Орхидея — «любовь». Аконит — «мизантропия». А молчание... молчание — это отсутствие языка».

Она поняла, что падает, когда паркет стремительно рванулся ей навстречу. Удар был глухим и безболезненным. Перед глазами мелькнули осколки стаканчика, разбившегося вдребезги, и лужица воды, в которой отражались желтые солнечные лучи. Кто-то кричал. Кто-то вызывал скорую. А Майя лежала на полу и, глядя на эту лужу, видела в ней не свое отражение, а микроскопические частицы пыльцы, кружащиеся в хаотичном броуновском движении.

Пыльца «Снежного шара». Она была везде. Даже здесь. Даже сейчас.

Выписка из больницы была сухой и безжалостной, как и полагается медицинским документам: «Острое стрессовое расстройство. Функциональная дисфония на фоне психогенного мутизма. Рекомендовано: покой, наблюдение невролога и психотерапевта, временная нетрудоспособность».

В переводе с медицинского на человеческий это означало: Майя Лис, двадцати восьми лет от роду, судебный ботаник с блестящей карьерой, потеряла голос. Не в метафорическом смысле. Она физически не могла говорить. Голосовые связки были абсолютно здоровы, никаких паталогий, никаких повреждений, но сигнал из мозга не проходил. Травма, нанесенная осознанием того, что человек с внешностью школьного учителя смотрит на нее, зная, что именно она отправит его в тюрьму до конца жизни, перерубила что-то внутри.

Слушание перенесли. Аверина вернули в СИЗО до проведения экспертизы о вменяемости свидетеля. Журналисты наслаждались скандалом. Заголовки пестрили кричащими фразами: «Немой свидетель», «Мясник загнал ботаника в молчание», «Провал обвинения».

Майя читала их в своей съемной квартире на семнадцатом этаже, лежа на диване и укутавшись в плед, несмотря на то, что батареи шпарили на полную. Ее знобило постоянно. Она держала в руках планшет, пролистывая новостные ленты, а по щекам беззвучно текли слезы. Она не могла даже позвонить маме и сказать, что с ней все в порядке. Она могла только писать сообщения в мессенджерах и молиться, чтобы голос вернулся.

Он не возвращался.

Две недели прошли как один серый, бесконечный день. Соседи сверху делали ремонт, перфоратор выбивал дробь где-то в черепной коробке. За окном выла сирена скорой. Город жил своей обычной жизнью, шумной, быстрой, равнодушной. А Майя была заперта в аквариуме тишины.

Она пыталась работать. Достала старые папки, раскладывала на столе фотографии с мест преступлений, но каждый раз натыкалась взглядом на снимок хризантемы и ее начинало трясти. Пыльца, вездесущая, невидимая глазу пыльца, казалось, преследовала ее. Она мыла руки по тридцать раз на дню, терла их до красноты антибактериальными салфетками, но ощущение липкой невидимой пленки не проходило.

Звонок в дверь раздался на пятнадцатый день заточения. Майя вздрогнула. Она никого не ждала. Курьеров с доставкой еды она предупреждала в приложении, чтобы оставляли заказ под дверью. Друзей, способных нанести визит без приглашения, у нее было немного. Точнее, их не было вовсе — работа судебного ботаника не располагала к активной светской жизни. Трудно поддерживать непринужденную беседу на вечеринке, когда твой профессиональный багаж состоит из историй о разложении тел и анализе содержимого кишечника.

Она бесшумно, босиком, подошла к двери и посмотрела в глазок. На лестничной клетке стоял мужчина в строгом сером пальто и с кожаным портфелем в руке. Лицо узкое, аскетичное, с острыми скулами и глубоко посаженными глазами. Седые виски контрастировали с темными, зачесанными назад волосами. Он не был похож на курьера или соседа. Он был похож на нотариуса. Или на гробовщика.

— Марина Сергеевна Лис? — спросил мужчина, глядя прямо в глазок, словно знал, что она стоит по ту сторону. Голос был сухим, канцелярским, лишенным интонаций. — Мое имя Аркадий Борисович Штерн. Я представляю нотариальную контору «Штерн и партнеры» города Североморска. У меня для вас пакет документов, касающийся вступления в права наследства.

Наследства. Это слово прозвучало так чуждо и неожиданно, что Майя на мгновение забыла о своем недуге. Она открыла рот, чтобы спросить, какое еще наследство, но из горла, разумеется, не вырвалось ни звука. Только сиплый, рефлекторный выдох затуманил лакированное дерево двери.

Она открыла замок и впустила мужчину в квартиру.

Штерн прошел в гостиную с деловой, отработанной грацией человека, привыкшего бывать в чужих домах и приносить новости разного толка. Он не стал разуваться, лишь аккуратно ступал по ламинату, оставляя после себя легкий запах дорогого одеколона и сырой осенней листвы. От него веяло холодом — тем самым, уличным, ноябрьским холодом, который пробирается под одежду и заставляет ежиться.

— Я в курсе вашего... состояния, — сказал он, не оборачиваясь. — Можете не пытаться отвечать голосом. Просто используйте записи. Я подожду.

Майя взяла с тумбочки блокнот и ручку, которые теперь всегда были при ней. «Какое наследство? У меня нет родственников, кроме матери, и она жива», — написала она размашистым, нервным почерком.

Штерн сел на предложенный стул, щелкнул замками портфеля и извлек на свет увесистую папку кремового цвета. Папка была перевязана черной муаровой лентой — старомодно, торжественно и зловеще.

— Речь идет не о вашей матери, Марина Сергеевна, — произнес он, поправляя очки в тонкой золотой оправе. — Речь идет о вашем деде. По отцовской линии. Германе Аркадьевиче Лисе.

Ручка в пальцах Майи дрогнула. Она замерла, глядя на нотариуса. Дед по отцовской линии. Человек, которого она никогда не видела. Человек, который, согласно семейной легенде, умер задолго до ее рождения. Где-то на севере, в какой-то глуши, то ли от инфаркта, то ли от пьянства. Отец никогда не говорил о нем, а когда Майя спрашивала в детстве, отделывался коротким и резким: «Его нет. И не было». Эта тема была под абсолютным табу, как и всё, что касалось прошлого семьи.

«Дед? — написала Майя. — Мой отец говорил, что он умер».

— Ваш отец, — Штерн сделал микроскопическую паузу, в которой поместилась целая вечность осуждения, — заблуждался. Или, скажем так, сознательно вводил вас в заблуждение. Герман Аркадьевич Лис скончался две недели назад в поселке Заозерный. Ему было восемьдесят три года. И он оставил завещание, по которому вы, как единственная прямая наследница, вступаете во владение его имуществом.

Две недели назад. Когда она потеряла голос. Когда ее жизнь полетела под откос. Совпадение? Майя не верила в совпадения. Она верила в статистическую вероятность и в цепочки причинно-следственных связей. Но здесь никакой связи не прослеживалось, и от этого становилось еще более жутко.

«Что за имущество?» — написала она.

Штерн извлек из папки несколько скрепленных листов и разложил их перед ней. Это были фотографии. Старые, выцветшие, но сохранившие четкость. На первой фотографии был изображен деревянный дом с мезонином, утопающий в зарослях какого-то дикого кустарника. На второй — внутреннее убранство, которое меньше всего напоминало жилое помещение. Это была оранжерея. Огромная, заставленная стеллажами с горшками, колбами, ретортами и прочим оборудованием, тянущаяся куда-то вдаль, под стеклянную, занесенную снегом крышу. На третьей фотографии крупным планом был снят странный цветок. Его лепестки казались прозрачными, словно сделанными из льда или тончайшего стекла, а сердцевина отливала тусклым, багровым светом. Под фотографией была надпись от руки: «Cryo-florum #7. Последний удачный экземпляр».

От одного взгляда на этот цветок у Майи заныло в затылке. Что-то в его форме, в пропорциях лепестков было неправильным. Тревожным. Как будто он был живым существом, застигнутым в момент трансформации.

— Герман Аркадьевич был ботаником-селекционером, — продолжал Штерн, наблюдая за ее реакцией. — Гением, не признанным официальной наукой. Затворником. Чудаком, как говорили в поселке. Он занимался выведением морозоустойчивых сортов растений. Пытался создать цветы, способные цвести при экстремально низких температурах. Последние двадцать лет он жил на полном самообеспечении, практически не контактируя с внешним миром. И вот, — нотариус сделал жест рукой, обводящий фотографии, — теперь это всё ваше.

Майя сидела, оглушенная. В голове был сумбур. Ботаник-селекционер. Дед. Гений-затворник. Заозерный. Эти слова не складывались в единую картину. Она ведь тоже ботаник. Не селекционер, нет, она занималась судебной экспертизой, но базовое образование у них было одно — МГУ, Биофак, кафедра ботаники. Неужели эта страсть к растениям была заложена в ней на генетическом уровне? Неужели она унаследовала ее от человека, которого считала несуществующим?

Внезапно она почувствовала острый, пронзительный укол интереса, который пробился сквозь толщу апатии и страха. Там, на севере, в какой-то дыре под названием Заозерный, находился дом, полный тайн. Дом, в котором жил человек, связанный с ней кровными узами, но абсолютно чужой. Человек, который выращивал странные, пугающие цветы и плевать хотел на официальную науку.

«Что конкретно я должна сделать?» — написала Майя. Ее почерк стал более твердым.

— Подписать вот эти документы о вступлении в права наследства, — Штерн ловко пододвинул к ней папку с бумагами. — И, желательно, в течение ближайшего месяца посетить объект. Провести инвентаризацию. Решить, что вы будете делать с недвижимостью. Администрация поселка уже проявила интерес — они хотят снести оранжерею и построить на ее месте котельную. Но пока не вступите в права, это незаконно.

Снести оранжерею. Уничтожить труд всей жизни человека, который, возможно, был единственным, кто мог бы ее понять. Майя представила, как бульдозеры сносят стеклянные своды, как гусеницы вминают в грязь ледяные цветы. Это видение отозвалось где-то глубоко внутри тупой, ноющей болью, почти физической. Она не могла этого допустить. Не сейчас. Не зная всей правды.

Она взяла ручку. Первую секунду пальцы не слушались, но потом она сделала глубокий вдох, задержала дыхание и поставила размашистую подпись на всех экземплярах. Буквы вышли кривыми, дергаными, но это была ее подпись.

Штерн удовлетворенно кивнул, собрал свои копии в портфель и встал.

— Ключи от дома и оранжереи, а также точный адрес и карту проезда я оставлю вам в этом конверте, — он положил на стол тяжелый желтый пакет. — И, Марина Сергеевна... если позволите дать вам совет не как нотариус, а как человек, многое повидавший... Не задерживайтесь там надолго. Заозерный — странное место. И люди там под стать месту. Особенно сейчас, когда надвигается полярная ночь.