Сад замерзших цветов

Он ушел, оставив после себя лишь запах одеколона и тревожное, тянущее чувство неизбежности. Майя осталась сидеть за столом, глядя на желтый конверт. За окном сгущались сумерки. Москва зажигала свои миллионы огней, но Майя чувствовала, как откуда-то издалека, с севера, веет ледяным, пронизывающим холодом. Там, за полярным кругом, ее ждал мертвый город, старая оранжерея и ответы на вопросы, которые она еще даже не успела сформулировать.

Она взяла смартфон и открыла приложение РЖД. Пальцы зависли над экраном.

«Билет до Мурманска. Завтра. Один».

Купить.

Поезд отправлялся в 23:17 с Ленинградского вокзала. У нее оставалось чуть больше двадцати четырех часов, чтобы собрать вещи, предупредить мать и попрощаться с Москвой. Возможно, навсегда.

Она посмотрела на свое отражение в темном стекле окна. Бледное лицо, круги под глазами, спутанные волосы. Немая. Сломленная. Но в глубине зрачков уже начинал разгораться тот самый огонек, который когда-то заставлял ее сидеть ночами напролет за микроскопом в поисках истины. Огонек охотника.

Она едет на север. Она узнает, кем был ее дед. И, возможно, она узнает, почему она потеряла голос именно в тот самый день, когда его сердце остановилось.

Связь не могла быть случайной.

Теперь она была в этом уверена.

Глава 2. Дорога на север.

Поезд № 016А «Арктика» отправлялся от пятой платформы Ленинградского вокзала точно по расписанию, без минуты опоздания. В этом была какая-то жестокая ирония: весь мир Майи рухнул, рассыпался на атомы, время для неё остановилось, превратилось в вязкий кисель бессонных ночей и молчаливых дней, а РЖД работало как часы. Гигантский механизм перевозок не заботило, что одна из пассажирок забыла, как звучит собственный голос.

Майя стояла у окна в коридоре плацкартного вагона, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как проплывает мимо перрон. Провожающие махали руками, кто-то плакал, кто-то смеялся, молодой парень в военной форме целовал девушку в серой вязаной шапке. Жизнь бурлила. Жизнь издавала звуки. У Майи в ушах стояла только звенящая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь стуком колес.

Она взяла с собой минимум вещей: рюкзак с тёплой одеждой, термобелье, купленное второпях в спортивном магазине за час до закрытия, походную аптечку, куда предусмотрительно добавила успокоительные и снотворное, и старый отцовский фотоаппарат «Зенит», доставшийся ей по наследству от человека, который отрицал существование собственного отца. Это была горькая шутка судьбы: цепочка отрицания, приведшая её в точку, где отрицать больше невозможно.

В руках она держала конверт, оставленный нотариусом Штерном. Там лежали ключи — два на ржавом кольце, старый, потёртый бланк с адресом, написанным от руки фиолетовыми чернилами, и сложенная вчетверо карта. Майя развернула её. Посёлок Заозерный был обозначен крошечной точкой на берегу Баренцева моря, в ста двадцати километрах к востоку от Мурманска. Ни железной дороги, ни асфальтированной трассы туда не вело. Только грунтовка, обозначенная пунктиром, который обрывался за двадцать километров до посёлка. Дальше — белое пятно. Ничего.

Соседи по купе уже спали, убаюканные мерным покачиванием вагона. Пожилая пара, ехавшая в Петрозаводск к внукам, и мужчина неопределённого возраста в растянутом свитере, от которого пахло перегаром и дешёвым табаком. Майя забралась на свою верхнюю полку и, не раздеваясь, укрылась казённым одеялом с логотипом РЖД. Спать не хотелось, но тело требовало отдыха. Последние дни она почти не ела и не спала, существуя на каком-то автопилоте, который вёл её к неизвестной цели.

Она закрыла глаза и попыталась представить лицо деда. Германа Аркадьевича Лиса. В голову лезли только стереотипные образы: седобородый старик в очках, что-то вроде профессора Дамблдора на минималках. Но ни одной реальной черты. Отец уничтожил все его фотографии. Когда Майе было десять, она случайно нашла на антресолях старый альбом, но отец вырвал его из её рук с такой яростью, что девочка заплакала. «Там никого нет, кто был бы тебе интересен», — рявкнул он тогда, и тема была закрыта навсегда.

Теперь ей двадцать восемь, и она едет знакомиться с мертвецом.

Стук колёс сменился с частого перестука на более редкий, глухой. Поезд замедлял ход. За окном проносились редкие огни полустанков, занесённых снегом. Они проезжали дачные посёлки, какие-то склады, потом снова лес — бесконечный, тёмный, равнодушный. Майя провалилась в тяжёлое, тревожное забытьё без сновидений.

Мурманск встретил её серым, пронизывающим до костей рассветом. Солнце, если оно и существовало где-то за толщей облаков, не подавало признаков жизни. Воздух был колючим, наполненным запахом моря, рыбы, солярки и чего-то ещё — едва уловимого, сладковатого, похожего на запах прелых листьев. Того самого запаха, который Майя знала слишком хорошо по своей работе. Запах разложения, только замороженный, законсервированный холодом.

Она вышла на привокзальную площадь, поёживаясь в своей московской куртке, которая здесь, на 69-й параллели, казалась смехотворно тонкой. Ветер пробирался под одежду, кусал за щёки, забирался в рукава. Термометр на здании вокзала показывал минус восемнадцать.

Дальше по плану была маршрутка. Штерн в своей записке указал, что до Заозерного можно добраться только на «местном транспорте», который отправляется от автовокзала раз в сутки, в 14:00. У Майи было несколько часов на то, чтобы закупиться недостающей экипировкой и попытаться поесть.

Она зашла в привокзальное кафе — унылое заведение с пластиковыми столами и размытым пятном на месте телевизора, который вещал что-то без звука. Пахло пригорелым маслом и хлоркой. Майя заказала, ткнув пальцем в меню, блины с мясом и чай. Женщина за стойкой, грузная, с усталым лицом и ярко-рыжими волосами, посмотрела на неё с каким-то странным, изучающим выражением.

— Немая, что ли? — спросила она без особого участия, просто констатируя факт.

Майя кивнула, не вдаваясь в подробности. Женщина хмыкнула и принялась наливать чай из огромного заварочного чайника. Чай был крепким, почти чёрным, и обжигал горло. Майя пила его мелкими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу, и смотрела в окно.

Город жил своей жизнью. Сновали машины, в основном старые, подержанные иномарки с заляпанными грязью номерами. Прохожие кутались в шарфы, прятали лица от ветра. Где-то далеко, в порту, гудели корабли. И надо всем этим — низкое, свинцовое небо, обещавшее скорый снегопад.

— Куда едешь-то? — не унималась буфетчица. Она явно была из той породы людей, которые не могут выносить тишину и заполняют её любой ценой. — В Мурманск? Или дальше?

Майя достала блокнот и написала: «Заозерный».

Реакция была мгновенной и неожиданной. Женщина замерла с тарелкой блинов в руке. Её лицо, до этого просто усталое, вдруг стало напряжённым, почти испуганным.

— Заозерный? — переспросила она, понизив голос, словно кто-то мог подслушать. — На кой ляд тебе в Заозерный? Туда ж нормальные люди не ездят.

«По семейным делам», — написала Майя.

— По семейным... — буфетчица поставила тарелку на стол с громким стуком. — Слушай, девонька. Я тебе так скажу. Я тут тридцать лет живу. И я ни разу не видела, чтобы кто-то из Заозерного возвращался с хорошими новостями. Плохое там место. Гиблое. Ты бы лучше обратно, в Москву свою, пока не поздно.

Майя вопросительно подняла бровь. Она привыкла к суевериям — за годы работы с криминалистами она наслушалась всякого: и про «чёрных следователей», и про «проклятые улики», и про «мёртвые зоны». Но здесь было что-то иное. Не профессиональный фольклор, а искренний, почти животный страх.

— Там люди пропадают, — сказала буфетчица тихо. — Не то чтоб часто. Но стабильно. Раз в пару лет. То рыбак не вернётся. То девушка какая. А пару недель назад вообще... — она осеклась и махнула рукой. — Ладно. Не моё дело. Ешь блины, пока горячие.

Майя хотела написать вопрос — кто пропал? что случилось пару недель назад? — но женщина уже отвернулась к плите и всем своим видом показывала, что разговор окончен.

Блины оказались неожиданно вкусными, но еда застревала в горле. Майя съела половину, допила чай и вышла на мороз.

Маршрутка, отправлявшаяся до Заозерного, представляла собой видавший виды микроавтобус «Газель», латанный-перелатанный, с треснувшим лобовым стеклом и глушителем, который при каждом повороте ключа зажигания издавал звук, похожий на предсмертный хрип. Водитель, коренастый мужик лет пятидесяти в шапке-ушанке и засаленной телогрейке, представился коротко: «Петрович». Узнав, куда едет пассажирка, он присвистнул и сплюнул себе под ноги.

— Двойной тариф, — сказал он. — Потому что обратно я пустой пойду. Никто ж из Заозерного в Мурманск не ездит. Там свои машины, а кто победнее — тот вообще носа не кажет.

Майя спорить не стала. Деньги, отложенные на чёрный день, пока ещё были. Она забралась в салон, пропахший бензином и рыбой, и села у окна. Кроме неё, пассажиров не было.

— Что, совсем одна? — удивился Петрович, заглядывая в салон. — Ну, бывай. Дорога длинная, километров сто тридцать, да по такой погоде все четыре часа пилить будем.

«Газель» тронулась, дребезжа всем кузовом, и выехала из Мурманска на трассу. Сначала за окном мелькали промышленные окраины — серые коробки заводов, ржавые краны, горы какого-то металлолома. Потом потянулись сопки, покрытые низкорослым, искривлённым ветром лесом. Деревья здесь были не такие, как в средней полосе: низкие, корявые, с неестественно изогнутыми стволами. Они напоминали застывшие в мучительных позах человеческие фигуры.

Петрович оказался разговорчивым. Он комментировал каждый поворот, каждую кочку, каждую встречную машину. Майя слушала его монолог вполуха, кивая, когда требовалось, но мысли её были далеко.

— ...а там, гляди, кладбище старое, ещё финское, — говорил он, тыча пальцем в боковое окно. — Говорят, там шаманы свои обряды проводили. Камни там странные, сложенные в круги. Учёные приезжали, мерили чего-то, да так и уехали ни с чем.

Майя посмотрела в окно. Мелькнули покосившиеся кресты, занесённые снегом холмики, голые ветки кустов. И правда, атмосфера была гнетущая.

Через два часа езды ландшафт начал меняться. Лес поредел, уступив место тундре — бесконечной, унылой, покрытой снегом равнине, над которой гулял ледяной ветер. Небо и земля сливались в единую серо-белую массу. Горизонт исчез. Ощущение пространства пропало. Казалось, что «Газель» висит в какой-то мутной, невесомой субстанции.

— Вотчина наша, — усмехнулся Петрович. — Красотища, а? Тут у нас полгода ночь, полгода день. Точнее, день-то так, для галочки. Солнце над горизонтом на часок выглянет и обратно. А сейчас вообще полярная ночь начинается. Следующие два месяца темнотища будет, только звёзды да северное сияние.

Майя прижалась лбом к стеклу. Она никогда не видела северного сияния, только на фотографиях. Говорили, что это одно из самых красивых зрелищ на Земле. Но сейчас она не чувствовала предвкушения. Только тревогу, глухую и постоянную, как фоновая музыка.

— А чего тебе в Заозерном-то надо? — спросил Петрович, переходя на доверительный тон. — Ты ж не местная. Оно и видно. Одежда не та, лицо не то. Что забыла в нашей дыре?

Майя показала ему страницу блокнота, где заранее написала ответ: «Получила наследство от деда. Германа Лиса. Будете там через час?»

Петрович прочитал. Его лицо вытянулось. Машина вильнула, и водитель поспешно выровнял руль.

— Ты внучка Старого Германа? — спросил он каким-то севшим голосом. — Того самого, что на отшибе жил? В Оранжерее?

«Да. Вы его знали?»

Петрович замолчал. Это было красноречивее любых слов. Он просто перестал говорить — впервые за всю дорогу. Его пальцы, сжимавшие руль, побелели. Он уставился на дорогу с преувеличенным вниманием, словно боялся, что если он отвлечётся, то случится что-то непоправимое.

Майя ждала. Тишина в салоне сгустилась, стала осязаемой. Только стук мотора, только свист ветра в щелях, только скрежет дворников, разгребающих снежную кашу с лобового стекла.

— Знали, — наконец выдавил Петрович. — Все его знали. Он тут... как бы это сказать... местной достопримечательностью был. Вроде снежного человека. Про него байки рассказывали, но мало кто его живьём видел. Он в свой посёлок почти не выходил. Только когда припасы заканчивались.

«Что за байки?»

— Да разное... — Петрович поёжился и поправил шапку. — Говорили, что он того... с растениями разговаривает. И они ему отвечают. Говорили, что в его оранжерее цветы такие, каких нигде в мире нет. И что он их не водой поливает, а... — он осёкся. — Да ну, глупости всё это. Люди от скуки чего только не придумают. Полярная ночь, делать нечего, вот и сочиняют.

«А чем поливает?» — Майя настаивала, её ручка летала по бумаге.

— Да неважно, — отрезал Петрович. — Слушай, я тебя довезу, куда сказано. Высажу у поворота, там тропинка к его дому. А дальше сама. Я в ту сторону не ходок.

И он действительно замолчал. До самого конца.

Посёлок Заозерный появился внезапно, как мираж. Сначала из серой мглы выступили очертания водонапорной башни, потом — покосившиеся крыши домов, потом — остовы ржавых лодок, вытащенных на берег. Посёлок был маленьким, сдавшимся, умирающим. Улицы, вернее, одно название — занесённые снегом колеи между домами. Фонари горели через один, а те, что горели, давали тусклый, больной, жёлтый свет.

Но самым поразительным был запах. Он обрушился на Майю, как только Петрович приоткрыл дверь, чтобы сплюнуть. Запах моря — резкий, солёный, йодистый. Запах рыбы — не свежей, а той, что остаётся в чешуе после разделки. Запах дыма от печных труб. И под всем этим — уже знакомый сладковатый оттенок тления. Тот самый, что преследовал её в Москве, в кошмарах.

— Приехали, — буркнул Петрович, останавливая машину у дорожного указателя с полустёртой надписью «Заозерный». — Дальше пешком. Тут недалеко, метров восемьсот. Вон, видишь, стеклянная крыша торчит? Это и есть Оранжерея. Дом Германа рядом, за холмом.

Майя вышла из машины. Ветер ударил в лицо с такой силой, что она пошатнулась и схватилась за дверцу. Мороз был куда злее, чем в Мурманске. Он пробирался под одежду мгновенно, кусал открытые участки кожи, заставлял слезиться глаза.

Петрович, не прощаясь, захлопнул дверь и дал по газам. «Газель» развернулась, взвизгнув покрышками на укатанном снегу, и умчалась обратно, в сторону Мурманска. Через минуту её задние габаритные огни растворились в серой мгле, и Майя осталась одна.

Абсолютно одна.

Посреди тундры, на краю умирающего посёлка, в нескольких сотнях метров от дома, который ей завещал чужой человек с её фамилией.

Она поправила лямки рюкзака и пошла вперёд, проваливаясь в снег по щиколотку. Восемьсот метров — в Москве такое расстояние она проходила за десять минут, не замечая. Здесь оно казалось бесконечным.

Сначала по обе стороны тянулись покосившиеся заборы и тёмные окна домов. Где-то лаяла собака — хрипло, надсадно. Из одной трубы валил дым, и пахло горящими дровами. Но в большинстве домов света не было. То ли жители экономили электричество, то ли домов были заброшены.

Чем дальше Майя удалялась от центра посёлка, тем тише становилось вокруг. Собачий лай затих. Дым остался позади. Теперь только ветер, снег и она.

И вдруг — она.

Оранжерея.

Сначала показалась стеклянная крыша — грязная, местами разбитая, с покорёженными металлическими фермами. Потом — стены, вернее, то, что от них осталось: высокие, сложенные из красного кирпича, с огромными арочными окнами, заколоченными фанерой. Сооружение было огромным, гораздо больше, чем Майя себе представляла по фотографиям. Оно занимало площадь примерно в половину футбольного поля и возвышалось над тундрой, как остов погибшего космического корабля.

Вблизи Оранжерея выглядела ещё более зловеще. Стекла были покрыты изнутри толстым слоем льда, который отсвечивал тусклым, голубоватым светом. У Майи возникло стойкое ощущение, что этот лёд живой. Что он наблюдает за ней. Что в глубине, под этим панцирем, что-то шевелится.

Она оторвала взгляд от Оранжереи и посмотрела на дом деда.

Он стоял чуть поодаль, на небольшом возвышении — добротный, рубленый дом с мезонином, тёмный и молчаливый. Крыльцо занесено снегом. Ставни закрыты. Над трубой ни дымка.

Майя подошла к калитке. Та была не заперта, просто привалена сугробом. Она толкнула её плечом, преодолевая сопротивление снега, и вошла во двор. Здесь было тихо — так тихо, что звон в ушах казался оглушительным. В этой тишине её собственное дыхание звучало как работающий компрессор.

Она поднялась на крыльцо. Достала из кармана ключи — те самые, на ржавом кольце. Их было два. Один большой, старинный, с затейливой бородкой — видимо, от дома. Второй поменьше, плоский, современный — вероятно, от какого-то сейфа или лабораторного ящика.

Большой ключ вошёл в замочную скважину с трудом, словно замок не открывали годами. Майя надавила, проворачивая его. Механизм заскрежетал, застонал, но поддался. Она толкнула дверь.

Из дома пахнуло холодом, пылью и чем-то ещё — сложным, многогранным ароматом, в котором смешались запахи сухих трав, старого дерева, табака и времени. Запах человека, которого больше нет.

Майя переступила порог, вошла внутрь и закрыла за собой дверь. В доме было темно, хоть глаз выколи. Она достала из кармана телефон, включила фонарик. Луч света выхватил из темноты прихожую: вешалку с одиноким пальто, стопку старых газет на тумбочке, умывальник с заржавевшим краном.

Она прошла дальше, в комнату, которая, судя по обстановке, служила гостиной и кабинетом одновременно. Письменный стол, заваленный бумагами. Книжные шкафы до потолка, набитые фолиантами в кожаных переплётах. Печь-голландка, облицованная изразцами. И на стене, над каминной полкой — большая фотография в рамке.

Майя подошла ближе, подняла фонарик.

С фотографии на неё смотрела молодая женщина с длинными светлыми волосами и улыбкой, полной нежности. В руках она держала букет каких-то необычных, не виданных Майей цветов — полупрозрачных, словно вырезанных изо льда.

Таких же, как на фотографиях Штерна.

И внизу, на пожелтевшей картонке паспарту, фиолетовыми чернилами — тем же почерком, что и на конверте нотариуса — было выведено:

«Моя Анечка. Моя душа. Единственный цветок, который я не смог спасти. Прости меня. Г. Л.»

Майя смотрела на лицо женщины, и холод, ползущий по спине, не имел ничего общего с минусовой температурой за окном.

Она знала это лицо. Оно снилось ей в детстве. Она видела его в старом альбоме, который отец вырвал из её рук.

Это была её мать. Только на двадцать лет моложе. И с букетом цветов, которые не существовали в природе.

Что, чёрт возьми, здесь произошло двадцать лет назад?

Майя опустилась на стул, чувствуя, как дрожат колени. Она поняла, что разгадка тайны, которую она искала, находится не в будущем. Она похоронена в прошлом. И теперь, когда она здесь, это прошлое начало пробуждаться.

Глава 3. Дом из стекла.

Сколько Майя просидела в оцепенении перед фотографией матери, она не знала. Время в этом доме текло иначе — густо, медленно, как остывающий воск. Телефон в её руке давно погас, экономя заряд, и комната погрузилась в кромешную тьму, нарушаемую лишь слабым лунным светом, пробивающимся сквозь щели в ставнях. Она осталась один на один с портретом женщины, чья улыбка была ей до боли знакомой и одновременно чужой.

Мать. Здесь, в этом забытом богом и людьми посёлке, висела фотография её матери, сделанная явно до рождения Майи. С букетом цветов, выращенных её дедом. С надписью, из которой следовало, что дед пытался её «спасти». От чего? От смерти? От болезни? Или от чего-то иного, что Майя пока не могла даже вообразить?

Она заставила себя встать. Ноги затекли, спина ныла. В доме было холодно, но не так, как на улице — толстые бревенчатые стены ещё хранили остатки тепла ушедшей жизни. Майя снова включила фонарик на телефоне и осмотрелась внимательнее.

Гостиная деда была кунсткамерой ботаника-затворника. Книжные полки прогибались под тяжестью фолиантов на нескольких языках — латынь, немецкий, русский, какие-то скандинавские наречия. «Флора арктических широт», «Руководство по криоконсервации биологических тканей», «Мифы и легенды народов Севера: растения-психопомпы», «Культ предков в фитотерапии саамов». Последняя книга заставила Майю задержаться. Психопомпы — проводники душ в загробный мир. Какое отношение это имеет к ботанике?

Она провела пальцем по корешкам. Пыль лежала толстым слоем, но некоторые книги были зачитаны буквально до дыр. На столе, заваленном бумагами, стояла старая керосиновая лампа, покрытая копотью. Рядом — чернильница с засохшими фиолетовыми чернилами и россыпь перьевых ручек. Никакого электрического освещения, кроме лампочки под потолком, которая, судя по состоянию, не зажигалась уже много лет. Дед явно предпочитал жить при свечах и керосине, словно в XIX веке.

Майя перебрала бумаги на столе. В основном это были ботанические зарисовки и заметки на полях. Но одна тетрадь, лежавшая особняком, привлекла её внимание. Это был дневник. Толстая, потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте, перетянутая резинкой. На обложке — выцветшая надпись: «Г.А. Лис. Заметки о Крио-флоре. Том I. 1987–».

Майя взяла дневник в руки с трепетом, почти религиозным. Вот он. Ключ ко всему. Она села обратно на стул, направила свет фонарика на страницы и открыла первую запись.

«3 сентября 1987 года. Сегодня я принял решение, которое изменит всё. Академия отвергла мой проект. Они назвали его "лженаукой" и "шарлатанством". Им не понять, что жизнь — это не только углеродные цепочки и обмен веществ. Жизнь — это память. И если память можно сохранить в клетках растений, то смерть — всего лишь временное состояние. Я докажу им. Я верну ЕЁ».

Почерк был твёрдым, размашистым, полным уверенности. Но чем дальше Майя листала, тем более хаотичным, рваным он становился.

«12 января 1989 года. Первый успех. Семена, обработанные по моему протоколу, проросли при температуре минус пятнадцать градусов. Они растут, Анечка! Они растут во льду! Если я смогу заставить их цвести, значит, я на правильном пути. Холод — это не смерть. Холод — это консервация. Вечная жизнь в кристалле льда».

Анечка. Анна. Её мать. Майя перевернула страницу.

«4 апреля 1990 года. Сегодня ночью я услышал, как они говорят. Нет, не говорят — поют. Это низкая частота, ниже человеческого слуха, но я чувствую её кожей, зубами, костями. Мои цветы поют колыбельную. Они зовут кого-то. Мне страшно, но я не могу остановиться. Я слишком близко».

Следующие страницы были густо исписаны формулами, которые Майя, при всём своём ботаническом образовании, не могла расшифровать. Какие-то алхимические символы, схемы строения клеток, расчёты энергетических затрат на «криопереход». Одна фраза повторялась снова и снова, словно мантра: «Кровь — это вода памяти. Вода памяти — это жизнь».

«17 октября 1993 года. Сегодня я переступил черту. Я использовал человеческий материал. Прости меня, Господи, если Ты есть. Прости меня, Анечка. Но иначе я не мог. Мои цветы требовали питания. Они голодны. Им нужна не просто вода. Им нужна суть. Я дал им то, что они просили».

Майя отложила дневник. Её руки дрожали. Человеческий материал. Питание. Суть. Что именно делал её дед в этой оранжерее? Какие эксперименты он ставил, идя на поводу у своих «голодных» растений?

Она заставила себя встать и подойти к окну. Через щели в ставнях был виден силуэт Оранжереи, возвышающийся над тундрой на фоне тёмного, усыпанного звёздами неба. Полярная ночь вступала в свои права, но звёзды здесь, на севере, были ярче, чем где-либо. Они висели так низко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой.

Оранжерея манила. Звала. Майя чувствовала это почти физически — тянущее ощущение в солнечном сплетении, словно невидимая нить связала её с этим стеклянным чудовищем.

«Не ходи туда ночью», — сказал внутренний голос. Голос разума, который пока ещё работал.

Но другой голос, более древний, более тёмный, шептал: «Иди. Там ответы. Там правда. Там твоя семья».

Майя натянула куртку, взяла фонарик — на этот раз настоящий, найденный на полке в прихожей, старый, но ещё работающий — и вышла из дома.

Тропинка от дома к оранжерее была едва заметна под снегом, но угадывалась по двум рядам камней, обозначавшим границы дорожки. Майя шла медленно, проваливаясь в сугробы, чувствуя, как мороз кусает щёки и забирается под воротник. Дыхание вырывалось изо рта густыми облаками пара. Тишина вокруг стояла такая, что было слышно, как где-то далеко, в Баренцевом море, трескается лёд.

Оранжерея приближалась, вырастала, заслоняя собой полнеба. В лунном свете её стеклянные грани отсвечивали мертвенно-бледным, зеленоватым сиянием. Майя подошла к массивной металлической двери, расположенной в торце здания. Дверь была приоткрыта — буквально на ладонь. Словно кто-то ушёл в спешке, забыв запереть за собой. Или словно кто-то ждал гостью.