Ведьма по ошибке, или Академия нервных магов

Содержание

Часть 1: «Культурный шок по-магически»

Глава 1: Конец прекрасной эпохи, или Слоники тоже плачут.

Глава 2: О пользе домашних тапочек в межпространственных путешествиях.

Глава 3: Факультет Общей Магии, или Куда приводят мечты о спокойной старости.

Глава 4: Фиолетовый туман, или Закон подлости в действии.

Глава 5: Дознаватель, ректор и семь дней на спасение.

Глава 6: Подозреваемые, таблицы и бухгалтерский подход к убийству.

Часть 2: «Расследование дилетантки»

Глава 7: Допрос аристократа, или Искусство прикидываться дурочкой.

Глава 8: В подвале некроманта, или О пользе влажных салфеток.

Глава 9: Библиотечный лабиринт, или Первое покушение.

Глава 10: Тайник шантажиста, или Гроссбух, который всё меняет.

Глава 11: Связь Клариссы, или То, о чём молчали сорок лет.

Часть 3: «Зелье правды и семейные тайны»

Глава 12: Борщ для ректора, или Тайна, скрытая в pastлых письмах.

Глава 13: Лабораторный саботаж, или Тот, кто не хотел, чтобы правда всплыла.

Глава 14: Магия Хранительницы Очага, или Сила, которая не поддаётся учебникам.

Глава 15: Финансовый отчёт по делу об убийстве, или Ловушка для убийцы.

Глава 16: Новая глава, или Консультант по нерешаемым вопросам.

Глава 17: Засада в библиотеке, или Боевое крещение Хранительницы.

Часть 4: «Финансовый отчет по делу об убийстве»

Глава 18: Суд, оправдание и предложение, от которого невозможно отказаться.

Глава 19: Контора «Брусникина и партнёры», или Новая жизнь, в которой есть место магии.

Часть 1: «Культурный шок по-магически»

Глава 1: Конец прекрасной эпохи, или Слоники тоже плачут.

Если бы тридцать восемь лет назад, когда меня, орущий свёрток с бантом, выписывали из роддома, кто-нибудь сказал, что пиком моего личного гедонизма станет поедание шоколадного батончика с орехами и просмотр старого сериала в полном одиночестве, я бы, наверное, возмущённо пукнула. Но тридцать восемь лет спустя, сидя в своей «двушке» на улице Строителей, я, Алевтина Сергеевна Брусникина, бухгалтер от Бога и просто уставшая женщина, признавала эту истину с глубоким, почти буддийским смирением.

За окном моросил классический осенний дождь, превращая вид на панельную девятиэтажку напротив в абстрактное полотно, достойное кисти какого-нибудь депрессивного импрессиониста. В квартире, однако, царил уют, выстроенный и выстраданный лично мной. Обои в мелкий бежевый цветочек, купленные на последней распродаже в строительном гипермаркете. Ламинат «под дуб», по которому так приятно цокали коготками лапы моего единственного и неповторимого мужчины. Мебельная стенка «Аллегро», пережившая два переезда и одного мужа. И, конечно, гордость коллекции — фарфоровые слоники, выстроившиеся на верхней полке ровной шеренгой, от самого большого, патриарха с поднятым хоботом, до совсем крошечного слонёнка, которого можно было принять за серую мышь, если бы не бивни.

Мой единственный и неповторимый мужчина по кличке Астон (полное имя Астон Мартин, ибо в момент его появления в моей жизни я ещё верила в прекрасные автомобили, а не только в общественный транспорт) сладко похрапывал в моём любимом кресле. Астон был котом породы сфинкс. Не по родословной, а по факту — его лысая, складчатая тушка цвета перезрелого персика была результатом запущенной аллергии, которая лишила его всякой шерсти, но наградила сквернейшим характером и безграничной любовью к грелке. Он походил на сморщенный пельмень, забытый на кухонном столе, и я обожала его до дрожи. Он не царапал мебель, не орал по ночам и, главное, не изменял мне с длинноногой секретаршей, как это сделал его предшественник по званию «мой мужчина», ныне известный как «бывший-козёл-Антон».

Вздохнув, я откусила кусочек батончика и с головой ушла в мыльную оперу. На экране брутальный миллионер (с лицом, перекачанным ботоксом так, что он выражал ровно одну эмоцию — лёгкое удивление) признавался в любви простой официантке, которая не подозревала, что носит под сердцем сразу тройню. Красота. Идеальная жизнь. Ни тебе квартальной отчётности, ни капающего крана, ни внезапной проверки из налоговой. Только страсть, роковые тайны и младенцы, которых всегда рожают в самый неподходящий момент — обычно в лифте или заброшенном амбаре.

Телефон, лежащий на подлокотнике дивана, завибрировал, высветив фотографию моей мамы — женщины, способной своим звонком превратить любой сеанс психотерапии в легкую разминку. Я сбросила звонок, сделав мысленную заметку перезвонить завтра, когда с утра у меня будет больше моральных сил. Мне нужно было досмотреть, как миллионер отреагирует на новость о тройне. Судя по его лицу, он так и остался в состоянии лёгкого удивления.

Именно в этот момент судьба, карма и вселенская несправедливость решили, что я слишком расслабилась.

Сначала раздался хлопок. Не громкий взрыв, а такой, будто где-то на полную мощность включили микрофон, а потом резко выключили. Я вздрогнула, и батончик, описав в воздухе короткую дугу, приземлился прямо на лысую спину Астона. Кот подскочил на всех четырёх лапах, выгнул спину, которой у него по сути не было (одни складки), и издал звук, больше похожий на скрип несмазанной двери, чем на шипение. Он посмотрел на меня взглядом, полным глубочайшего отвращения и предательства, и гордо удалился в сторону кухни, всем своим видом показывая, что наша дружба закончена. Навсегда.

— Астон, милый, это случайно! — взмолилась я, поднимаясь с дивана. — Шоколад же хороший, с орехами!

В ответ из кухни донеслось лишь оскорблённое молчание.

Но хлопок был только началом. За ним последовал низкий, вибрирующий гул, от которого задребезжали стекла в серванте. Мои драгоценные слоники тревожно зазвенели, касаясь друг друга фарфоровыми боками. Гул шёл из квартиры сверху. От моей соседки, Клариссы Бернардовны.

О, Кларисса Бернардовна была отдельной песней в моём и без того не самом спокойном жилищно-коммунальном репертуаре. Ей было глубоко за восемьдесят, но язык не поворачивался назвать её старушкой. Высокая, прямая, как жердь, с копной совершенно седых волос, которые она укладывала в замысловатую конструкцию, напоминающую гнездо аиста, и всегда одетая в длинные, струящиеся одежды невероятных расцветок, она больше походила на эксцентричную гадалку из цыганского квартала, чем на пенсионерку из соседнего подъезда. Соседи её сторонились, считая, мягко говоря, странной. То она травы на подоконнике развесит сушиться, бормоча под нос что-то нечленораздельное, то в полнолуние начнёт переставлять мебель, производя шум, как небольшая строительная бригада.

Единственным человеком, с которым Кларисса Бернардовна поддерживала подобие контакта, была я. Всё началось три года назад, когда в день моего развода, стоя у мусоропровода с пакетом вещей бывшего мужа (я аккуратно их сложила, я же не зверь), я разревелась. Кларисса Бернардовна бесшумно материализовалась у меня за спиной и, вместо банальных утешений, сказала: «Не реви, дура. Твоё счастье ещё на печи валяется, просто подойти и взять боится». С этими словами она сунула мне в руку странное, терпко пахнущее печенье, от которого на душе сразу стало тепло и спокойно. С тех пор мы не то чтобы дружили, но... соседствовали в тёплом нейтралитете. Я носила ей продукты, когда она забывала их купить, а она иногда угощала меня чаем, который по вкусу напоминал луг после дождя.

Гул сверху усилился. К нему добавился странный треск, похожий на электрические разряды. Слоники на моей полке уже не просто звенели, они начали подпрыгивать. Маленький слонёнок-мышка сорвался с края и с тихим, душераздирающим хрустом упал на пол, лишившись кончика хобота.

Это перешло все границы.

— Алевтина, ты ответственная или кто? — сказала я себе, решительно направляясь к двери. — Там, кажется, человека током бьёт, а ты тут с сериалами!

Конечно, глупо было бы идти без ничего. Если её бьёт током, то надо не лезть в воду, а обесточить квартиру, но где её щиток, я не знала. Поэтому я схватила с вешалки диэлектрик — свои любимые резиновые сапоги, которые носила в дождливую погоду, и, натянув их прямо на домашние треники, выскочила на лестничную клетку. Астон, забыв про обиду, выглянул из кухни и посмотрел на меня круглыми глазами, полными нездорового любопытства.

— Сиди дома! — приказала я ему.

Дверь Клариссы Бернардовны была приоткрыта. Из щели струился не обычный, жёлтый свет лампочки, а мерцающий, переливчатый, сиренево-зелёный, словно там, в прихожей, зажгли огромную неоновую вывеску «Открыто». Я толкнула дверь, приготовившись к самому худшему — к запаху гари, к виду лежащей на полу соседки. Но запах, который ударил мне в нос, был не гарью. Это была смесь озона после грозы, сушёной полыни и чего-то сладкого, как засахаренные фиалки.

— Кларисса Бернардовна! — позвала я, переступая порог. — Вы тут? Это Алевтина снизу! У вас всё в порядке? Свет моргает по всему стояку!

Квартира соседки разительно отличалась от моей. Никакой мебельной стенки «Аллегро» и ламината «под дуб». Это была, скорее, антикварная лавка или жилище музейного смотрителя. Стены были увешаны гобеленами с изображением каких-то мифических существ — единорогов, драконов и просто птиц с человеческими лицами. Повсюду стояли книги в кожаных переплётах, стопки старых свитков, перевязанных лентами, и банки с заспиртованными... я надеялась, что это корнишоны, а не эмбрионы каких-то тварей. В центре гостиной, прямо на паркетном полу, красовался круг, вычерченный чем-то белым, похожим на мел. Внутри круга стояли семь свечей из чёрного воска, которые и были источником того самого мерцающего, потустороннего света.

А в центре круга, воздев руки к потолку и что-то нараспев читая на неизвестном языке, стояла Кларисса Бернардовна. Её гнездо на голове растрепалось, седые волосы стояли дыбом, а глаза сияли тем же сиренево-зелёным огнём, что и свечи. Она была не просто не в себе, она была где-то далеко за пределами себя.

— Кларисса Бернардовна, прекратите! — крикнула я, делая шаг вперёд. В резиновых сапогах я чувствовала себя немного увереннее, но всё равно было страшно. — Это уже не смешно! Вы спалите дом!

Она не слышала меня. Её голос становился всё громче, гул нарастал, в комнате начал формироваться маленький смерч из пыли и сухих листочков каких-то трав. Я поняла, что если сейчас ничего не предпринять, то произойдёт катастрофа. Возможно, взорвётся газ. Или коротнёт всю проводку. Или, что ещё хуже, явится участковый Петренко, а с ним у меня был неприятный разговор о парковке, и видеть его снова не хотелось.

— Кларисса Бернардовна! — заорала я что было мочи и, не придумав ничего лучше, схватила с ближайшей полки первый попавшийся предмет. Это оказалась какая-то мутная зелёная склянка. Я размахнулась и запустила ею в центр круга, целясь не в женщину, а в одну из чёрных свечей, чтобы сбить пламя.

Но склянка, описав дугу, полетела куда-то в сторону, словно её отклонила невидимая рука. Раздался звон. Она врезалась в большой напольный предмет, накрытый бархатной фиолетовой тканью. Это была ваза. Огромная, почти в половину моего роста, китайская ваза с пасторальными рисунками, которую Кларисса Бернардовна всегда оберегала пуще глаза, не разрешая даже пыль с неё смахивать.

Звук, который издала разбивающаяся ваза, был не просто звоном фарфора. Это был многоголосый, резонирующий стон, как будто лопнула не одна ваза, а разом тысяча хрустальных бокалов в огромном концертном зале. В тот же миг свечи погасли, гул стих, и Кларисса Бернардовна рухнула на пол как подкошенная. Смерч из трав осел ей на волосы.

Наступила оглушительная, звенящая тишина.

— Боже мой, — прошептала я, бросаясь к соседке. Сердце колотилось где-то в горле. — Кларисса Бернардовна! Вы целы? Простите, я не хотела в вазу! Я в свечу целилась, честное слово!

Я наклонилась над ней, пытаясь нащупать пульс на тонком, как пергамент, запястье. Пульс был. Неровный, частый, но был. Она дышала. Я с облегчением выдохнула, но расслабляться было рано. Вокруг царил полный разгром: рассыпанные травы, осколки моей зелёной склянки, лопнувшая ваза. Осколки вазы были разбросаны по всему полу. Они были странные. Не просто белый фарфор, а с вкраплениями какого-то мерцающего, перламутрового вещества. И ещё… на них, кажется, проступали буквы. Они светились и гасли, пульсируя, как живое сердце.

Кларисса Бернардовна открыла глаза. Сиреневого огня в них больше не было. Они были обычные, серые, но в них стояла такая вселенская, глубокая усталость, какой я не видела никогда в жизни. Она посмотрела на меня, потом на разбитую вазу, и её бледные губы тронула слабая, горькая усмешка.

— Ну, Аля, — прошептала она своим скрипучим, но всё ещё властным голосом. — Допрыгалась. И ты допрыгалась.

— Я сейчас «скорую» вызову, — засуетилась я, хватаясь за карман, но телефона там не было. Я оставила его дома, на диване. — Я мигом! Вы только лежите!

— Не нужна мне «скорая», — она слабо отмахнулась, с трудом приподнимаясь на локте. — Поздно уже. Вазу разбила. Проклятую вазу.

— Простите, я заплачу! — затараторила я, чувствуя себя виноватой. — Я не специально. Она, наверное, дорогая? Я деньги откладываю на стиральную машину, но я отдам. В рассрочку.

Она посмотрела на меня, как на несмышлёного ребёнка, который сказал какую-то глупость.

— Деньгами не отделаешься, душа моя, — она села, отряхивая с одежды траву. — Этой вазе цены нет. Это не антиквариат. Это был контракт. Моя клетка. И одновременно ключ. А ты её разбила.

Я ничего не понимала. Кровь стучала в висках. В голове была полная каша.

— Кларисса Бернардовна, вы ударились головой? Какая клетка? Какой контракт? Это просто ваза! Очень большая и, признаю, очень дорогая, я в этом ничего не понимаю.

— Садись, — приказала она, кивнув на пуфик рядом с собой. — Стоять будешь — упадешь. А мне потом с тобой возиться.

Я послушно опустилась на пуфик, обитый вытертым бархатом. Ноги действительно дрожали.

Кларисса Бернардовна взяла с пола один из перламутровых осколков, и он в её руке засветился ровным, тёплым светом, словно она держала маленький ночник.

— Мой срок истёк, — сказала она, глядя на огонёк. — Я сорок лет пряталась в вашем скучном, пресном, невероятно прекрасном мире. Сорок лет никто не мог меня найти. А ты взяла и за один вечер всё перечеркнула. В Академии, наверное, уже тревога сработала.

— В какой академии? — пискнула я.

— В Объединённой Академии Стихийных Невзгод, — отчеканила она. — Лучшем, мать его, учебном заведении для магически одарённых на всём континенте. Откуда я сбежала сорок лет назад, прихватив с собой этот артефакт, который ты так бездарно расколошматила.

Всё. Мозг окончательно перестал подавать признаки жизни. Магически одарённые? Академия? Артефакт? Моя соседка, которая вечно забывала выключать плиту, — сбежавшая из школы для волшебников преступница?

— Вы бредите, — уверенно сказала я. — У вас, наверное, давление скакнуло от этих ваших свечей и курений. Я сейчас всё-таки схожу за телефоном и вызову врача.

Я попыталась встать, но её рука, холодная и цепкая, словно коготь ястреба, вцепилась в моё запястье с неожиданной силой.

— Сиди! — голос её был стальным. — У меня нет времени на твои истерики и твой рационализм. Слушай и запоминай. Ты разбила вазу. Энергия артефакта высвободилась и ударила в ближайший живой объект с подходящим потенциалом. И это не я, Аля. Я своё отпрыгала. Этот объект — ты. Сейчас магический контракт, который я так хитро заточила в эту вазу, переписывается. На тебя.

Я сидела, открыв рот, и глупо хлопала глазами. Она говорила на чистом русском языке, но слова складывались в предложения, лишённые всякого смысла.

— Ты хочешь сказать, — медленно, как для умственно отсталой, проговорила я, — что из-за того, что я случайно разбила вазу, меня теперь… что? Зачислят в Хогвартс? Вызовут на ковёр к Дамблдору?

— Хуже, — она криво усмехнулась. — Дамблдор по сравнению с ректором Мраковым — добрый дедушка-Санта. Тебя вызовут в Академию. Контракт обязывает. Ты займёшь моё место. Моё кресло в совете, мою стипендию и мои проблемы. Ты будешь там чужой, необученной, а твоя сила… ты даже не представляешь, что в тебе спит, девочка. Твоя магия пахнет борщом и безвыходностью, и это, поверь моему опыту, самый опасный коктейль.

Она отпустила мою руку и, кряхтя, поднялась на ноги. Я всё ещё сидела в ступоре, переваривая информацию. Моя магия пахнет борщом? Это комплимент или оскорбление?

— Собирайся, — бросила она через плечо, направляясь в свою спальню. — У тебя мало времени. Портал вот-вот откроется. В моём шкафу ты найдёшь кое-какие вещи. Они тебе пригодятся больше, чем мне. И не забудь покормить кота. Пути обратно не будет. Некоторое время.

— Какой портал? Куда собираться? — взвилась я, наконец обретая способность двигаться. Я вскочила и побежала за ней. — Я никуда не поеду! У меня отчёт завтра! Ипотека! Кот! Вы с ума сошли!

В спальне Клариссы Бернардовны всё было заставлено старыми сундуками. Она подошла к одному из них, обитому потускневшей медью, и с неожиданной лёгкостью откинула тяжёлую крышку.

— Твоя ипотека — пыль, — сказала она, роясь внутри. — Твоему коту ничего не будет, за ним присмотрит этот… как его… ну, который всё время в подъезде курит. Серёжа с пятого этажа. Оставь ему ключи. А отчёт… поверь, проблемы магического мира заставят тебя забыть о квартальной отчётности, как о страшном сне.

Я стояла, привалившись к дверному косяку, и чувствовала, как реальность трещит по швам. Голова шла кругом. Это была самая невероятная, самая абсурдная ситуация в моей жизни. И это с учётом того, что мой бывший муж однажды привёл свою любовницу к нам домой, чтобы «познакомиться поближе и жить одной большой, дружной семьёй». Тогда я справилась методом вызова полиции и метания любимой сковородки. Но сейчас… что делать сейчас?

— Вот, — Кларисса Бернардовна выпрямилась и протянула мне тугой, немного поцарапанный кожаный цилиндр. — Это твой жезл. Точнее, мой. Фамильный. Боевой. Достался мне от прабабки. Тебе пригодится. У тебя к нему талант, я чую.

Я автоматически взяла цилиндр. Он был тёплым и чуть вибрировал в моей ладони, словно внутри него билось крошечное сердце. Я хотела что-то сказать, возразить, закричать, но язык не слушался.

В этот момент воздух в центре комнаты снова замерцал. На этот раз это был не сиренево-зелёный свет свечей. Прямо из пустоты, на уровне моей груди, начала проступать светящаяся, золотая вязь. Она становилась всё ярче и плотнее, закручиваясь в спираль. Вихрь. Портал.

Кларисса Бернардовна посмотрела на меня. В её глазах больше не было усталости. Только торжество пополам с жалостью.

— Прощай, Аля, — сказала она и легонько, но неумолимо толкнула меня в спину. — Не подведи. Ты была лучшей соседкой, о которой только может мечтать старая ведьма-отшельница. И запомни: не ешь жёлтый снег, не доверяй некромантам и ни в коем случае не влюбляйся в ректора.

Я не успела ни ответить, ни закричать, ни вцепиться в косяк. Золотой вихрь всосал меня, словно пылесос пушинку. Последнее, что я услышала из своей старой, понятной, бухгалтерской жизни, был полный торжества мяв Астона, раздавшийся из-за двери.

А потом мир исчез.

Глава 2: О пользе домашних тапочек в межпространственных путешествиях.

Если бы меня спросили, на что похоже путешествие сквозь магический портал, я бы, не задумываясь, сравнила его с процессом отжима белья в центрифуге старой советской стиральной машины. С одним лишь уточнением: в роли белья выступаешь ты сама, а машинка, кажется, находится в свободном падении с десятого этажа, попутно вращаясь вокруг всех трёх осей координат.

Мир вокруг превратился в калейдоскоп из золотых искр, фиолетовых спиралей и мутных, размытых картинок, которые проносились с такой скоростью, что голова пошла кругом уже на первой секунде. Я попыталась закричать, но звук увяз в горле, словно в вате. Попыталась зажмуриться, но веки не слушались. Оставалось только одно: мысленно прощаться с белым светом и горько сожалеть, что я так и не купила тот новый плащ на осенней распродаже в «МегаМолле». Потому что умирать в старых трениках и резиновых сапогах — это как-то совсем не эстетично.

Мысль о плаще была настолько нелепой и приземлённой, что меня прорвало на истерический смех, который, к счастью, тоже остался беззвучным. Алевтина Брусникина, единственная женщина на планете, которая даже в момент межпространственного переноса думает о шопинге и о том, прилично ли она одета для встречи с вечностью.

Внезапно свободное падение прекратилось. Центрифуга резко остановилась, и меня выплюнуло из золотого вихря с той же бесцеремонностью, с какой несвежая еда покидает желудок после слишком бурной вечеринки. Я не вышла, не выпала, я именно что вылетела из портала и, описав в воздухе короткую, но унизительную дугу, с размаху приземлилась на четвереньки на нечто твёрдое и холодное.

Звук, с которым мои ладони и колени соприкоснулись с полом, был звонким и гулким. Полированный камень. Чёрный, с серебристыми прожилками, безупречно гладкий и, что самое отвратительное, ледяной. Холод мгновенно просочился сквозь тонкую ткань треников и обжёг колени. Резиновые сапоги, которые я так предусмотрительно надела, всё ещё были на мне, за что я мысленно сказала спасибо своей паранойе. Переноска с Астоном? Где переноска? Я в панике осмотрелась. Переноски не было. Я помнила, что оставила кота дома. Сердце кольнуло тревогой. Бедный, лысый, голодный. Но Кларисса сказала, Серёжа с пятого этажа присмотрит… Если это не было предсмертным бредом безумной старухи.

Перед глазами всё ещё плыли фиолетовые круги, в ушах стоял звон, а желудок настойчиво просился наружу. Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в теле и хоть как-то сфокусировать зрение. Прямо перед моим носом, на безупречно чистом чёрном камне, лежал небольшой предмет. Тот самый кожаный цилиндр, который Кларисса Бернардовна назвала моим жезлом. Он выпал из моей руки, видимо, в момент приземления, и теперь сиротливо валялся, чуть подрагивая. Я машинально сгребла его в ладонь. Он всё ещё был тёплым, и это странное, живое тепло немного привело меня в чувство.

— Мать моя женщина, бухгалтер, — прохрипела я, с трудом ворочая языком. — Куда ж меня занесло?

Я медленно, очень медленно подняла голову.

Лучше бы я этого не делала. По крайней мере, в тот момент. Потому что то, что я увидела, заставило мой и без того подвергшийся жестокому испытанию мозг начать процесс экстренного отключения во избежание короткого замыкания.

Это был не подъезд. Не квартира Клариссы. И даже не больничная палата, куда меня могли бы увезти после того, как я грохнулась в обморок от запаха полыни.

Я стояла на четвереньках в самом центре огромного, ярко освещённого холла, который, казалось, был построен из самого воздуха и света. Пол из чёрного камня простирался во все стороны, настолько обширный, что на нём можно было бы устраивать скачки. Стены, если их можно было назвать стенами, уходили вверх на головокружительную высоту и были сложены из тысяч, нет, миллионов светящихся кристаллов, которые пульсировали мягким, внутренним светом, переливаясь оттенками от небесно-голубого до глубокого сапфирового. Создавалось полное впечатление, что я нахожусь внутри исполинской друзы.

И повсюду были люди. Точнее, не совсем люди.

У одной из хрустальных колонн стояла группа из трёх существ, которые, судя по их безупречным, вычурным одеждам и неестественно правильным, острым чертам лиц, могли сойти за эльфов из самого дорогого фэнтезийного блокбастера. Они смотрели на меня с той смесью брезгливого недоумения и холодного любопытства, с какой посетители зоопарка рассматривают особо нелепого зверька, случайно сбежавшего из вольера.

Чуть поодаль, зависнув в воздухе в позе лотоса и беседуя с парящим рядом призрачным фолиантом, находился молодой человек в чёрной мантии, расшитой серебряными рунами. Его лицо было болезненно-бледным, а под глазами залегли такие глубокие тени, что он больше походил на ожившего мертвеца, чем на студента. Вокруг него витал едва уловимый запах сырой земли и увядших лилий. Некромант? Памятуя наказ Клариссы, я сделала мысленную пометку: «Не доверять. Даже если предложит конфету».