- -
- 100%
- +
Глава первая. День, когда начинаются сны
До девяти лет ночь в их мире была пустой.
Она была чёрной, но не страшной — скорее, как выключенный телевизор. Ты знаешь, что внутри должны быть картинки и голоса, но пока там только тёмный экран и слабое отражение самого себя. Ты ложишься, моргаешь — и сразу утро. Ни картинок, ни голосов, ни странных ощущений падения или полёта, о которых взрослые иногда шептались на кухне, думая, что дети не слышат.
Лёше сегодня исполнилось девять.
Он проснулся ещё до будильника, хотя обычно мама будила его по полчаса. Сначала он лежал, уставившись в потолок, и прислушивался к себе, пытаясь понять, не чувствует ли чего-нибудь… необычного. Ночью всё прошло как всегда: он лёг, закрыл глаза — а потом разом оказался в утре, как будто кто-то перелистнул страницу.
«Ну и славно», — решил он сперва. Но от этой мысли внутри всё равно было немного пусто и щекотно, как перед контрольной, к которой вроде бы готовился, но всё равно не уверен.
Из кухни пахло кашей. Скорее всего овсяной. Мама не верила, что можно вырасти нормальным человеком без каши на завтрак.
— С днём рождения, сынок, — сказала она, когда он появился в дверях, взъерошенный и задумчивый. Обняла так крепко, что вся тревога внутри на секунду исчезла.
На подоконнике уже стояла коробка, перевязанная лентой с маленькими бумажными звёздочками. Лёша украдкой косился на неё, но мама делала вид, что не замечает.
— Девять лет, — добавила она вполголоса, будто сама себе. — Уже большой…
Слово «девять» в этом году звучало особенно тяжело. И в школе, и на улице, и по телевизору всё время говорили о девятилетних. О тех, кому «пора», кто «войдёт в дорогу», кто «скоро увидит свой Первый сон».
Первый сон. Они даже так его и писали — с большой буквы, как праздник. Хотя про праздники никто никогда не шепчется на кухне, когда думает, что дети ушли спать.
Лёша, хмурясь, ковырнул ложкой кашу.
— Ма, а у меня сегодня будет? — спросил он, не поднимая глаз.
— Каша? Уже есть, — автоматически ответила мама и тут же спохватилась. — Сон? Сегодня вряд ли. Он может прийти в любое время… в течение года. Ты же знаешь.
Знал. «С девяти до десяти» — так говорили все: учительница в школе, ведущий в утренней программе по телевизору, даже бледная девочка из школы, у которой младший брат «не проснулся». От этого «не проснулся» в коридорах школы делалось особенно тихо, как в библиотеке.
— А если — прямо сегодня? — не отставал он. — Вдруг он решил, что я уже достаточно… э… связался? — Лёша нахмурился: «связать свою душу с телом» звучало слишком по-взрослому, да и немного глупо.
Мама налила себе кофе из большого кофейника и только потом села напротив.
— Лёшенька, — она посмотрела на него внимательно, как будто примеряла взглядом, насколько он действительно вырос. — Главное — помнить, что ты дома. И что ты домой хочешь. Сегодня мы включим для тебя огоньки.
— А если я забуду, как наша дверь выглядит? — вырвалось у него.
Мама вдруг улыбнулась, но в уголках её глаз тонко дрогнули маленькие морщинки — как трещинки на чашке.
— Для этого мы и развешиваем огни, — сказала она. — Чтобы ты не забыл.
***
Огни в их городе были всюду.
По вечерам дома на улице превращались в длинную цепочку разноцветных островков. На окнах висели гирлянды, фонарики, бумажные звёзды и даже старые новогодние лампочки, которые в другое время года лежали бы в шкафу. Где-то мигал зелёный свет, где-то — мягкий жёлтый, у соседей напротив красными кругами горели фонари в виде маленьких лун.
Все знали, что это значит: здесь живёт девятилетний.
Ночью, когда город темнел, эти окна казались глазами, которые не спят. Молчаливые, настойчивые. Они будто говорили: «Вот мы. Вот наш дом. Найди нас. Найди себя».
— А правда, что это почти не помогает? — спросил Лёша однажды у дедушки, когда они возвращались из магазина и шли вдоль домов, на стенах которых плясали разноцветные пятна света.
Слово «почти» он подцепил случайно — в какой-то передаче так сказал один серьёзный дяденька в очках: мол, статистически фонари «едва ли влияют на успешность возвращения».
Дедушка, который до этого молчал и только втягивал в нос холодный воздух, как будто проверял его на вкус, немного помедлил.
— Помогает не столько свет, — ответил он наконец и затянулся густым дымом сигареты, — сколько то, что тебя дома ждут. Но фонарики… фонарики хоть что-то дают сделать руками. Становится не так страшно.
Лёша тогда кивнул, хотя ответ его не особенно успокоил. Ему казалось, что если уж развешивать огни, то они должны работать как стрелки на дороге: «иди сюда, сюда». А не просто «хоть что-то сделать».
С тех пор он ещё внимательнее смотрел на окна. По вечерам город превращался в странную карту: где горит — там есть кто-то, кто может в любую ночь не вернуться. Где пусто и темно — там либо все уже прошли свою дорогу, либо детей нет совсем.
И ещё были дома с особыми окнами — на которые редко кто подолгу смотрел.
На таких домах часто оставались тени.
***
Про тех, кто не просыпался после Первого сна, взрослые говорили мало и неохотно. В книжках про это было всего две строчки, в школьном учебнике — один небольшой абзац. Остальное дети додумывали сами — и иногда эти придумки оказывались страшнее любой правды.
Говорили, что те, кто заблудился в своём сне, остаются там навсегда.
Исчезают не сразу: сон отнимает их по частям.
Сначала они теряют голос. Они ещё кричат, зовут маму, но мир не слышит ни звука. Потому и ходит поверье, что, если ночью распахнуть окно, из темноты можно уловить далёкий, разорванный ветром шёпот. Взрослым кажется, будто скрипнула ветка, вздохнула труба или зашуршала крыша, а дети, если им не лгут, знают: это тот, кто не успел найти дорогу домой.
Потом исчезает лицо. Во сне они уже не узнают себя в отражении: там лишь бледный овал, будто маска, которую так и не дорисовали.
Потом уходят краски. Мир вокруг остаётся цветным, а они бледнеют и становятся прозрачными — сначала как туман над утренним полем, потом как след ладони на запотевшем стекле.
В конце от них остаётся одна лишь тень.
Лёша всегда был уверен, что такие тени он видел в реальном мире.
Первый раз — когда ему было шесть, и он ещё не знал, на что смотрит. Они с мамой шли мимо старого кирпичного дома, у которого никогда не зажигались огни для девятилетних — детей там не было. Стена была серая, облупившаяся, но посреди неё темнело пятно — вытянутое, почти человеческое. Никаких людей рядом не было, свет падал с другой стороны, а тень всё равно тянулась вверх, руками — к раме окна, когда-то окрашенной в голубое.
Казалось, она пытается в это окно войти.
— Мам, смотри, — дёрнул он её за рукав. — Там кто-то…
Мама на секунду подняла глаза, быстро отвернулась и крепче сжала его ладонь.
— Не смотри туда, сынок, — строго сказала она. — Это просто грязь на стене.
Но по тому, как она потом всю дорогу молчала и не отпускала его руку даже на лестнице, мальчик понял: это была не грязь.
***
Днём в его комнате повесили первые огни.
Папа достал из антресоли большую пыльную коробку с гирляндой. Пока он распутывал провода, Лёша думал о том, что это почти как Новый год, только без ёлки и подарков под ней. И без ощущения, что впереди — только веселье.
В этот раз вместе с огнями в дом как будто вползало ещё что-то — холодное, невидимое и очень терпеливое: «теперь я буду ждать, сколько нужно, я никуда не тороплюсь».
— Будешь помогать? — спросил папа, вытаскивая из коробки пучок проводов, похожий на застрявшее в сетке гнездо.
— А они правда… светятся во сне? — спросил в ответ Лёша.
Папа перестал бороться с узлом провода и посмотрел на него пристально.
— Никто не помнит свой Первый сон до конца, — сказал он. — Это как длинная дорога в тумане. Помнишь развилки — и то хорошо. Но кое-кто говорит, что огни видно. Или хотя бы чувствуется, что там, где они, — твой дом.
Он говорил спокойно, почти буднично, но Лёша заметил, как у него подёрнулась кожа на пальцах, когда он вкручивал лампочки в патроны. Будто там, где стекло касалось кожи, было чуть холоднее, чем должно.
— А у тебя как было? — не удержался он.
Папа усмехнулся.
— У меня? Я помню только, что шёл и шёл, а потом вдруг услышал, как мама кашляет на кухне. И пошёл на звук. А огни… может, и были. Я тогда их не замечал. Я вообще многое не замечал в девять лет.
Папа повесил гирлянду по карнизу окна. Маленькие шарики пока были серыми и смешными, как высохшие ягоды.
— Главное, — добавил он негромко, — не останавливаться. Какая бы там дорога ни была.
Лёша кивнул, хотя не был уверен, что дорога — это вообще то, по чему хочется идти. Но выбора у него, похоже, не было: дорога всё равно однажды придёт к нему сама.
***
Девять лет отмечали не так, как все остальные дни рождения.
Пять, семь, восемь — это были обычные праздники: с шариками, друзьями, шумными играми в парке или в кафе, с пиццей в картонных коробках и одноразовыми колпачками на резинке, которые всё равно никто долго не носил. Можно было загадывать себе поход в кино, батуты, аттракционы — что угодно.
Девять — нет.
Девять лет почти всегда встречали дома, в кругу семьи. Без шумных компаний, без соседских детей, максимум — один-два самых близких друга, и то не у всех. Так повелось не потому, что взрослые вдруг стали скучными, а потому что именно в девять начиналось то самое «с девяти до десяти», про которое говорили по телевизору и шептались у подъездов.
В учебниках писали об этом сухо: «возраст перехода». На уроках называли «важным этапом развития». По телевизору любили повторять: «организм ребёнка вступает во взрослую фазу». Но за всеми этими словами пряталась одна простая мысль, которую обычно говорили шёпотом: в девять лет человек начинает по-настоящему взрослеть — не только телом, но и чем-то ещё, что взрослые неохотно называли словом «душа».
До девяти лет тело росло как будто само: ело, спало, бегало, падало и заживало. Ночью не было ничего — только темнота, как после щелчка выключателя. Но в девять лет всё менялось. Врачи говорили о росте и гормонах, бабушки — что «заговорила кровь», а старые книги утверждали: в этом возрасте душа впервые уходит от тела во сне и должна научиться возвращаться обратно.
Первый сон в их мире считался чем-то вроде узла: той самой первой, крепкой завязки между телом и душой. Если завязать его как следует — дальше сны будут приходить и уходить, как положено, а человек будет просыпаться каждый раз, как будто возвращается по проложенной когда-то дороге. Взрослым не нужно было искать путь: свою дорогу они уже нашли в девять, в собственном Первом сне, даже если сейчас этого не помнили.
Детям же предстояло сделать это впервые. И потому девятилетие было не просто «ещё одним годом», а чем-то вроде невидимого порога, который каждый переходил сам.
Кто-то считал, что отмечать этот день дома — значит помочь ребёнку лучше «запомнить дом»: стены, запахи, голоса. Кто-то ссылался на старые традиции: «в самый важный год семья должна быть рядом». Кто-то честно признавался, что просто страшно отпускать девятилетку далеко, когда в любой из ближайших ночей к нему может прийти Первый сон.
На витринах детских кафе даже висели маленькие таблички: «Пакеты праздников: 5, 6, 7, 8, 10, 11…» — и пустота на месте девятки. Если очень попросить, праздник на девять всё-таки устраивали, но родители переглядывались как-то неловко: «А вдруг… прямо в эту ночь?»
Мама Лёши тоже сказала заранее:
— В этом году — только мы. Бабушка, дедушка, мы с папой. Никаких шумных компаний. Девятый — домашний.
На самом деле Лёша был не против, но ему хотелось позвать хотя бы Серёгу. Было как-то неловко, что такой важный, страшный, вроде бы взрослый возраст он встречает почти по-детски, только с роднёй. Но спорить не стал. Взрослые, когда дело касалось Первого сна, становились как каменные.
К вечеру он почти смирился с тем, что девять — это не про весёлый шум, а про огни и ожидание.
***
Вечером в их квартире было непривычно светло.
Не от ламп на потолке и не от телевизора, который мама всегда включала фоном, а от множества маленьких огоньков: на окне в комнате Лёши, в коридоре и даже на кухне. Казалось, что квартира превратилась в один большой фонарик, подвешенный где-то над тёмным городом.
Бабушка, приехавшая поздравить внука, достала из своей сумки два маленьких бумажных фонарика в виде рыжих лисиц.
— Эти для коридора, — строго сказала она, не терпя возражений. — Чтобы никакая нечисть не запутала дорогу.
— Ма, — вздохнула мама, — какая ещё нечисть, ты как будто из сказки вышла.
— А что, — обиделась бабушка. — Мир стал лучше, что ли? Люди-то те же. Только раньше про такое вслух говорить боялись.
Она ловко подвесила лисиц на гвоздик над дверью. Когда их зажгли, фонарики слегка закачались, отбрасывая по стенам рыжие пятна, похожие на бегущие хвосты.
— Угу, — проворчал папа. — Теперь у нас точно нечисть перепугается.
Лёша тем временем сидел за столом и разглядывал свой торт. На нём было девять свечей — обычных, восковых. Эти огни были совсем другие, чем те, что висели на окне. Тёплые, живые, пахнущие мёдом и воском.
Рядом на стуле уже стояла та самая коробка с подоконника — перевязанная лентой с бумажными звёздочками. Когда её, наконец, разрешили открыть, внутри оказался огромный набор конструктора — космическая станция с ракетой, маленькими фигурками астронавтов и серыми, как лунный грунт, деталями. На обложке ракета взлетала над крошечной планетой, а в иллюминаторах светились жёлтые окна.
— Ого… — только и смог выдохнуть Лёша.
— Мужской набор, — одобрительно хмыкнул дедушка. — Никаких тебе пони.
Бабушка подарила толстую книгу в твёрдом переплёте — про мальчика, который попал в странный город, где все улицы менялись местами. Обложка была тёмная, немного мрачная, с жёлтыми огнями в окнах.
— Это чтоб ты помнил, что не только в нашем мире дороги бывают, — сказала бабушка, хитро на него посмотрев.
Дедушка протянул конверт.
— А это, — сказал он, — на твои собственные глупости. — В конверте шуршали аккуратно сложенные деньги. — Сам решишь, на что потратить. Когда захочешь.
Лёше немного нравилось, что дед так с ним разговаривает — как со взрослым.
— Загадывай, — напомнила мама, когда все собрались вокруг стола.
Загадывать желание в этом году оказалось особенно трудно. В прошлый день рождения он просил смартфон — «как у всех», с нормальной камерой, чтобы можно было играть и переписываться с друзьями. До этого, на позапрошлый, мечтал о щенке — маленьком, лохматом, который бы спал у него в ногах и встречал из школы.
Смартфон ему тогда купили, щенка — нет. Мама сказала, что «сначала пусть вырастет сам». Теперь же казалось странным просить что-то такое мелкое. Как будто весь мир сузился до одной-единственной вещи: «проснуться».
Но вслух такое желание загадывать было почему-то стыдно. И глупо — это ведь не Дед Мороз, а огоньки.
«Пусть всё будет как у всех», — подумал он в итоге. Это казалось не слишком смелым, но и не совсем трусливым. «Пусть я тоже… приду домой».
Он глубоко вдохнул и задул свечи. Дым тонкими дорожками потянулся вверх, к потолку, как будто сам искал дорогу, только уже не назад, а дальше.
***
После торта семья как-то естественно разделилась.
Мама с бабушкой ушли на кухню заваривать чай — и разговаривать теми тихими голосами, которыми взрослые разговаривают, когда думают, что дети заняты и ничего не слышат.
Дедушка устроился в любимом кресле у окна и полуприкрыл глаза поглядывая в телевизор. Папа остался с Лёшей. Вместе они расправили на коленях огромный лист с инструкцией к конструктору.
— Смотри, — папа развернул первую страницу. — Вот это у нас что?
— Основание ракеты, — уверенно сказал Лёша. — Тут, наверное, топливо.
— А это? — папа ткнул пальцем в странную серую деталь с антеннами.
— Это… радар… или антенна связи… — Он прищурился. — Ну, чтоб домой дозваниваться, если заблудился.
Папа хмыкнул.
— Главное — не теряться, — сказал он. — Но на всякий случай антенна не помешает.
Они некоторое время разглядывали крошечные картинки: как из кучек одинаковых с виду деталей вырастает что-то большое и законченное. Космический корабль, который точно знает, куда летит, потому что у него есть схема. В отличие от Первого сна, для которого никакой подробной инструкции не выдавали.
Из кухни доносился негромкий звон чашек и шёпот.
— Всю ночь дежурить будешь? — узнал Лёша бабушкин голос.
— А что тут поделаешь, — вздохнула мама. — Всё равно не засну сегодня.
— Всё равно ведь… — начал дедушкин голос и осёкся. Значит, он тоже слушал.
— Всё равно он там один, — закончила за него бабушка. — Но мы хотя бы рядом будем.
Слова «там один» неприятно щёлкнули в голове, как ложка о дно стакана. Лёша представил: он шагает по какой-нибудь непонятной дороге — а где-то тут же, буквально через стенку, в соседней комнате, сидят мама, папа, бабушка, дед, смотрят в темноту, где он идёт, но не видят.
Глупое, обидное ощущение, как когда застрянешь в подъезде без ключа, а наверху светится родное окно.
Он опустил взгляд на инструкцию. На одном из рисунков маленький пластмассовый человечек стоял у раскрытого люка корабля, и за ним была чёрная, звёздная пустота.
«Вот бы и у сна была такая же схема, — подумал он. — Страница первая: выход из кровати. Страница вторая: поворот направо. Страница третья: дом».
— Эй, ты где? — папа легонько щёлкнул его по лбу. — Ты уже мысленно в космосе?
— Почти, — буркнул Лёша.
Он перевёл взгляд на собственное окно. Гирлянда в гостиной уже была включена: маленькие лампочки вспыхивали одна за другой, перебегали волной, складывались в причудливые узоры. Иногда на стекле появлялось его отражение — и тут же растворялось под цветными бликами.
«Если я забуду, как выглядит мой дом… — подумал он, — может, я хотя бы узнаю это окно?»
В темноте за стеклом город потихоньку зажигался. На соседнем доме вспыхнули три круглых фонаря — наверняка у них там тройня. Чуть дальше по стеклу полоснул тёплый жёлтый свет — должно быть, где-то зажглась старая вывеска.
Над домом, где, по словам бабушки, «давно уже никого не осталось из детей», по-прежнему висела лишь одна тусклая уличная лампа.
И всё-таки на её стене, если приглядеться, можно было различить странные, чуть более тёмные пятна. Они никуда не двигались, но Лёше от них становилось не по себе.
Он отвернулся.
***
Перед сном мама зашла к нему в комнату. Она почему-то два раза поправила одеяло, хотя оно и так лежало ровно. Руки у неё были холодные, пахли мылом и чем-то травяным.
— Не бойся, — сказала она.
— Я и не боюсь, — соврал мальчик автоматически. Потом подумал и добавил честно: — Ну, чуть-чуть.
— Это нормально, — мама села на край кровати. — Все боятся.
Он хотел спросить: «А ты боялась?» — но передумал. Про взрослых почему-то всегда казалось, что у них всё происходит по-другому, даже Первый сон. Наверное, они с самого начала знали, что найдут дорогу.
— Если… если вдруг я не проснусь… — начал он и тут же пожалел.
Мамино лицо стало жёстким, как будто его прорисовали заново, без прежней мягкости.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.