Меня не сломать, доктор Дорн!

Меня не сломать, доктор Дорн!

Марина Ветрова

Глава 1

До распределения оставалось десять минут, а меня не пускали даже к лифту. Я ещё держалась за ручку дорожной сумки, будто от этого зависело, разрешат мне здесь остаться или отправят обратно.

В корпусе дуло прямо на вход. Я вытащила из кармана студенческий билет, разгладила загнувшийся уголок и приложила к турникету. Третий курс, стипендиатка — всё написано. Если меня нет в их базе, это не значит, что меня не существует. Турникет пискнул и загорелся красным. Я попробовала другой стороной. Опять красный.

— Отрицательная верификация, — лениво бросил охранник, даже не поднимая глаз от телефона. Его форма сидела на нём как на манекене, безупречная, чистая. Моя же куртка пахла автобусной пылью и дешевым мылом.

— Это мой пропуск, — сказала я, чувствуя, как горло сжимается от сухости. — Здесь написано: «Студент 3 курса». Проверьте базу данных.

Он хмыкнул, потянулся к терминалу и набрал код так медленно, будто это было его личное оскорбление.

— Система глючит у таких, как ты, деточка. Нет привязки к карте. Хочешь пройти быстрее? Есть услуга «ускоренной регистрации». Пятьсот рублей. Наличными.

Пятьсот рублей. У меня было двести сорок. И эти деньги были моим завтраком, обедом и ужином на ближайшие три дня. Если я отдам их сейчас, я умру с голоду до пятницы. А если не пройду через этот турникет за десять минут, опоздаю на распределение мест в общежитии. Опоздание — это автоматический отказ в заселении. Без места жить негде.

На мою сумку он посмотрел дважды, на билет — ни разу. Я отодвинула сумку ногой, достала телефон и включила диктофон. Пальцы были такие холодные, что запись началась только со второй попытки. Хорошо. Вторую попытку тоже можно считать началом.

— Статья 12 устава университета запрещает взимание платы за услуги, входящие в стоимость обучения, — произнесла я тихо, но четко. Он наконец отложил телефон. Я следила за красной точкой на своём экране: главное, чтобы запись не остановилась. — Либо вы пропускаете меня по праву студента, либо я вызываю деканат и полицию. Прямо сейчас. Громкость записи позволяет услышать всё в радиусе пяти метров.

Охранник посмотрел на экран и протянул руку. Я убрала телефон за спину. Он грязно выругался себе под нос, ткнул в кнопку на панели — так вот насколько сложной была эта регистрация. Створки открылись.

— Проходи, мелкая пакость, — шепнул он сквозь зубы.

Я прошла, зацепившись сумкой за створку, и чуть не вернулась извиняться. За что? За то, что у меня нет пятисот рублей? Уже возле лифта я проверила карман с деньгами. Двести сорок остались при мне. Значит, вечером будет хлеб.

В стеклянном лифте хотелось отвернуться от своего отражения. Куртка топорщилась над сумкой, воротник стоял неровно, поправлять его было уже некогда: двери почти закрылись. Между створками просунули руку, и внутрь вошли несколько студентов. Отступила к стеклу. Кто-то задел сумку; подтянула её выше и прижала к груди. Обе смены одежды, учебники, кружка — всё ещё со мной. Над заплаткой я вчера сидела сорок минут, торопясь закончить до автобуса. Теперь девушка в белых туфлях морщилась, глядя именно на неё. Прикрыла заплатку ладонью, хотя это, наверное, было ещё заметнее.

Дверь лифта начала сходиться. Кто-то из парней, смеясь над шуткой, сделал шаг назад, заблокировав датчик движения. Створки снова разъехались. Я не успела отступить. Ручка сумки зацепилась за край двери.

С треском ткань натянулась. Из разошедшегося шва выпали учебники анатомии, жестяная кружка и пачка влажных салфеток. Кружка звонко покатилась по полу, останавливаясь у туфель Евы Лунской.

Тишина в лифте стала осязаемой. Ева посмотрела вниз. Её белые туфли на платформе были идеальны. Рядом валялась моя кружка с облупившейся краской.

— Боже, какая грязь, — протянула она, не повышая голоса, но так, чтобы слышал каждый. — Из глубинки притащили хлам. Ты вообще понимаешь, где находишься? Или привыкла разбрасывать навоз по полю?

Сопровождающие её ребята захихикали. Я потянулась за кружкой, но Ева не убрала ногу. Подождала, пока я подниму голову. Ей нужна была именно эта секунда: я внизу, она смотрит сверху, остальные ждут, что я скажу. Я молча опустилась на корточки. Колени хрустнули. Мои пальцы дрожали, собирая книги. Одна страница порвалась. За одну эту страницу пришлось бы заплатить в копировальной мастерской. Я прижала оторванный край к книге, чтобы не потерять. Мне уже щипало глаза. Только бы не всхлипнуть, пока я стою перед её туфлями. Порванную страницу я вложила между целыми: склею вечером, сейчас нужно собрать остальное.

Ева сделала шаг назад, отряхивая юбку, будто я дышала на неё.

— Отойди, — сказал один из парней, открывая дверь на нашем этаже. — Нам тут не нужно твоего запаха.

Поднялась, подцепив уцелевшую ручку сумки. Вторую спрятала внутрь, чтобы снова не зацепиться за створку. На нашем этаже вышла раньше остальных. Хотелось завернуть за угол: пусть не видят, как я вытру лицо рукавом.

У кулера разлили воду. Заметила её слишком поздно: подошва поехала, пришлось хвататься за стену. Сумка потянула вниз, оторвать ногти от штукатурки было страшно — упаду. Постояла, пока перестало кружиться в голове, и выпрямилась. На стене остались белые царапины. Отлично, ещё и ремонт им здесь сделаю в первый день.

Марк Дорн прошёл близко, и я увидела свою мокрую руку на фоне его рукава. Посмотрел на пальцы, потом на лицо. Убрала ладонь от стены: пусть не думает, что без неё не могу стоять. Он усмехнулся и пошёл дальше. Догонять и спрашивать, что смешного, мне хотелось. Ещё больше хотелось успеть в деканат, поэтому я подхватила сумку и пошла в другую сторону.

У окна деканата очередь уже заворачивала к двери. Встала последней, проверила время. Когда продвинулись, передо мной оказался Марк, хотя я точно видела, как он пришёл позже. Секретарь перебирала его бумаги. Моя папка лежала с краю; оставалось попросить взять её следующей, пока он не придумал ещё одно срочное дело.

Марк демонстративно положил свой паспорт поверх моей папки, блокируя доступ к окну.

— Извините, — сказал он, обращаясь к секретарю, игнорируя меня полностью. — У меня срочное дело. Распределение в лабораторию.

Он прикрыл паспортом мою фамилию. Если займёт секретаря, меня отправят приходить завтра. После ночного автобуса и пятисот рублей на входе я не собиралась начинать сначала.

Я резко выхватила свою папку из-под его руки. Тканевый переплет задел его локоть. Марк обернулся. Медленно.

— Что ты делаешь? — спросил он. Голос был бархатным, опасным.

— Иду в очередь, — ответила я, глядя ему в глаза. — Правила одинаковы для всех. Даже для сыновей главного хирурга.

Секретарь перестала писать. Марк посмотрел на папку у меня в руке и рассмеялся. Что, нельзя взять собственные документы? Я держала их за корешок, чтобы он не вернул обратно под паспорт. Слишком долго ждала своей очереди.

— Смелая девочка. Посмотрим, надолго ли хватит смелости.

Он забрал свои документы и ушел, оставив после себя запах дорогого табака и безнаказанности. Я получила ключ от комнаты и отметку о заселении. Секретарь назвала мою фамилию первой — не его. Я спрятала ключ в карман и лишь там стиснула его: сегодня мне будет где спать. Марк мог сколько угодно усмехаться, но мои десять минут больше не принадлежали ему.

Глава 2

До комнаты для «социально незащищённых» пришлось пройти старое крыло общежития. Из кухни пахло картошкой; я сбавила шаг. Комната 402 была дальше. Ключ повернулся не сразу. Прижала дверь плечом, попробовала ещё раз — поддалась.

В комнате пахло сыростью. Соседка в пижаме с дорогим логотипом слушала музыку. Басы были слышны даже у двери; поставила сумку на стул и подождала, что она заметит меня. Пижаму такую я видела в витрине, пока искала остановку.

— Можно тише? — спросила я, кладя сумку на скрипучий стул. — Мне нужно учиться.

Она вытащила один наушник и посмотрела, где я поставила сумку.

— Это моя комната тоже. И мне плевать на твои учебники.

Соседка снова отвернулась. Села на матрас; он продавился почти до сетки. Могла ещё раз попросить выключить музыку, но спорить до первого вечера не хотелось. Раскрыла тетрадь и стала составлять расписание: лекция, вечером починить ручку сумки. Теперь хотя бы понятно, что я ещё могу сделать сама.

На первой лекции застряла в проходе. На первых рядах лежали ноутбуки и стаканы с кофе; дальше тоже сидели люди. Огляделась ещё раз, приподняв сумку: может, с краю пропустят? Никто не подвинулся, хотя несколько человек уже смотрели на меня.

Профессор Ковальский, друг отца Марка, ходил вдоль доски, постукивая указкой по столу. Он остановился напротив меня.

— Молодой человек... или девушка? — он прищурился, сканируя взглядом мою старую куртку и потертые джинсы. — Судя по одежде, вы пришли посмотреть на оперных певцов? Или будете учиться?

Хихикали даже на последних рядах. Потянула воротник вниз — жарко стало до ушей. Ковальский ждал ответа. Значит, он спрашивал не для того, чтобы я могла молча пройти на место.

— Буду учиться, — ответила я ровно.

— Тогда найдите место. Или освободите его. Мы не устраиваем цирковые представления.

Прошла между рядами. «Настоящая нищенка», — сказали за спиной; второй голос спросил, зачем я приехала. Ни одного пустого стула. У стены было свободно, и я села на пол, пристроив сумку сбоку. Подтянула колени, раскрыла тетрадь. Доску отсюда видно. За этим я и пришла, так что писать смогу.

Ковальский замолчал, увидев меня на полу. Приготовилась вставать — вдруг велит выйти? Он постоял и отвернулся к доске. На этот раз со мной никто не разговаривал. Пришлось писать быстро, догоняя начало; наконец-то я расслышала его без чужого смеха.

В коридоре прислонилась к колонне. Колени после пола никак не распрямлялись до конца. Достала салфетку, провела по лбу — пальцы тоже мокрые. Кто-то подошёл, но отходить от колонны пока не хотелось.

— Ты правильно сделала, что села на пол.

Передо мной стоял Кирилл Соколов, интерн. Шрам на лице пересекал бровь. Задержала на нём взгляд и отвела — некрасиво пялиться, когда человек заговорил со мной. Он держал пачку историй болезни и говорил тихо, не перекрикивая коридор.

— Места в первом ряду нужны только для фото в соцсетях, — продолжил он, не отводя взгляда. — Для знаний важнее видеть доску, чем попасть в камеру. Ты всё записала. Они половину лекции снимали себя.

Хотелось спросить, правда ли он так думает. За весь день никто не говорил о том, что я что-то записала, поняла или сумела сделать. Только о том, во что одета. Посмотрела на карты в его руках: он ещё и тратил на меня время, хотя шёл по делу.

— Спасибо, — прошептала я.

Он кивнул и протянул мне чистую салфетку, заменившую ту, что была у меня в руках. Я взяла её. На бумаге была чернильная клякса, похожая на сердце, и мелкий почерк: «Удачи в яме. Там дышится легче, чем на троне».

Я подняла глаза. Из тени колонны на другом конце коридора за нами наблюдал Марк. Его фигура сливалась с полумраком, но взгляд был направлен точно на нас. На салфетку в моих руках. На Кирилла.

Марк заметил, что я смотрю на него, и не отвёл глаз. Я тоже не отвела. Не хотелось давать ему ещё и это — право напугать меня, ничего не сказав. Мне хотелось вернуться сюда завтра и ответить так, чтобы Ковальскому пришлось назвать мою фамилию без насмешки. Я сложила салфетку, пряча смешное пожелание внутрь, и впервые за день улыбнулась.

Перед дверью операционной №3 Марк успел допить кофе и отдать пустой стакан кому-то из своей группы. Я смотрела, как он идёт к столу, не проверяя, пропустят ли его. Мне же всё время хотелось спросить, туда ли я встала и можно ли сделать следующий шаг. А я пахла дешёвым мылом из общежития и вчерашним хлебом, который так и не успела доесть. Желудок сводило судорогой, но я держала спину прямо. Согнусь сейчас — Марк спросит, не пора ли мне обратно в общежитие. И я не была уверена, что сумею ответить.

На костюме почти не было складок, зато на руках всё видно: перчатки подрагивали. Я прижала локти к себе и стала мысленно перечислять структуры. Печень, пузырь, протоки. Одна и та же анатомия — не бывает особой печени для стипендиатки и особой для сына хирурга. Нельзя думать об этом за стеклом. Посмотрела на операционное поле и вдохнула через маску. В таком виде даже нормально вздохнуть трудно, но хотя бы никто не заметит, что у меня дрожат губы. Если дадут инструмент, возьму как учили. Если спросят — отвечу по делу. На сегодня это весь мой план.

Марк стоял у стола так, что я видела его поверх плеча хирурга. За маской лицо было не разобрать; зато по глазам я поняла, что он смотрит именно на меня. Даже после начала операции нашёл время. Сестра ответила на его замечание раньше, чем на просьбу хирурга. Меня это задело: у Марка даже не было инструмента в руке, а люди уже подстраивались под него. Когда главный хирург начал разрез, Марк повернул голову ко мне.

— Ветрова, — его голос был тихим, бархатным и опасным. — Назови структуру, которую ты видишь перед собой. И не надо бубнить, как на экзамене. Говори так, будто этот пациент — твой единственный шанс выжить.

Я увидела комиссию за стеклом и сперва забыла самое простое слово. Проток. Я же рисовала его ночью, ещё раз перед выходом, на крошечном поле тетради. Посмотрела на операционное поле и заговорила: — Тело желчного пузыря, шейка, проток. Признаков воспаления нет. Анатомический вариант типичный.

Марк посмотрел на инструмент, который я держала, и усмехнулся. Мой ответ он услышал. Возражать по анатомии было нечего, пришлось придраться к голосу. — Точно, — протянул он, разглядывая мои пальцы, сжимающие инструмент. — Но звучит жалко. Как будто ты сама не веришь в то, что твои руки могут спасти жизнь. Уверенность, детка, стоит дороже знаний. А у тебя её нет.

Так и хотелось спросить, где продаётся его уверенность. Наверняка отец оптом закупил. Вместо ответа сглотнула и проверила, как держу инструмент. Пререкаться возле операционного стола нельзя; он, в отличие от меня, мог об этом забыть.

Ассистент справа начал отходить от стола.

Его локоть ударил меня в руку, пока я принимала сменный скальпель у сестры. Я дёрнулась, попыталась удержать инструмент, но уже поздно: он скользнул между пальцами, стукнул по краю и упал на кафель. Звон услышали все. Даже не нужно было оборачиваться к стеклу, чтобы знать, что там смотрят. Сестра ещё держала руку протянутой, будто передачу можно было повторить и отменить случившееся. Я смотрела вниз, туда, где скальпель остановился у ножки столика.

Не двигаться. Не пытаться подобрать. Я это знала, но всё равно захотела нагнуться. Удержалась и стояла, ожидая замечания хирурга. Марк оказался быстрее.

Марк перевёл взгляд с пола на меня. За стеклом сидела комиссия и наш курс. Он дождался, чтобы смотрели все. — Извини, детка, здесь не поле картошки, чтобы грязь разбрасывать.

Картошка. Он не заметил ни верного ответа, ни локтя ассистента. Нашёл во мне только картошку. Я услышала смешок за стеклом и сразу узнала, кто будет повторять эту фразу после операции. В зале повисла давящая тишина. Кто-то из студентов за стеклом хихикнул. Ева Лунская? Нет, она смотрела с выражением показной скорби. Я кусала нижнюю губу до металлического привкуса крови, отказываясь давать Марку удовлетворение увидеть слезы. Вместо этого я отступила от стерильного стола и предупредила сестру. Санитарка убрала упавший инструмент в отдельный лоток; я сменила перчатки и вернулась только после разрешения хирурга. Сестра показала, куда отойти, я послушалась. Пока меняла перчатки, никак не могла попасть правой рукой. Повернулась к стеклу спиной: хотя бы пальцы не будут видеть.

Глава 3

После операции вышла в коридор и привалилась к бледно-зелёной стене. Перчатки уже сняла, а ощущение, что они жмут, осталось. Потёрла запястья. Дышать без маски оказалось проще; говорить с кем-нибудь совсем не хотелось.

— Ты держалась молодцом.

Я вздрогнула. Ева Лунская стояла в паре шагов, идеально причесанная, в безупречном халате. Она протянула мне платок. Дорогой, шелковый, пахнущий чужими деньгами. — Он всех так ломает, — прошептала Ева, оглядываясь. — Марк... он жесток, когда чувствует конкуренцию. А ты сегодня показала характер. Не бери в голову. Я могу помочь тебе восстановить баллы за этот промах. У нас есть одна работа в архиве, монотонная, но нужная. Деканат любит, когда студенты берутся за черновую работу. Это спасет твою стипендию.

Я узнала тот же голос, который вчера велел убрать кружку. Платок был протянут так близко, что я различала вышивку на углу. Если не возьму, Ева скажет, что я ещё и неблагодарная. Если возьму, должна буду поверить в её внезапную доброту. Но я посмотрела на свои дрожащие руки и поняла: мне некуда деваться. Без баллов меня отчислят через неделю. — Спасибо, — выдохнула я, принимая платок. — Что нужно делать?

Ева улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что стало тошно. — Просто переберешь старые образцы тканей. Подвальное помещение, биоматериалы прошлого года. Проверишь целостность ампул. Скучно, но честно.

Она повела меня вниз, в архив биоматериалов. Это было отдельное крыло здания, погруженное в полумрак и гул вентиляционных шахт. Воздух здесь был тяжелым, влажным, пах плесенью и формалином. Ева оставила меня у огромных металлических стеллажей, забитых коробками. — Начни с третьей секции, — указала она на дальний угол. — Я зайду через час проверить.

Ева велела проверить целостность — я проверяла. Вытаскивала ампулу, поворачивала к свету, сверяла этикетку и возвращала в ячейку. Потом следующую. У нескольких наклейки размокли; пришлось вглядываться в мелкие цифры. Пока я возилась с ними, прошёл обещанный час. Ева не пришла. Зато образцов осталось ещё две коробки, и если бросить их, она скажет, что даже эту работу я не смогла закончить. Удобно: я не на практике, она свободна, а любое возражение можно назвать неблагодарностью. Я передвинула коробку ближе к ногам и продолжила сверять.

Последнюю коробку проверяла уже сидя на полу. Вставать ради каждой ампулы не хотелось: потянулась, поставила её к свету и вдруг заметила, что она пустая.

На дне одной из картонных коробок лежала пустая ампула. На наклейке значилось мое имя: *Ветрова А.В.* Дата: сегодняшний день. Время: ровно тот момент, когда я роняла скальпель. Рядом, придавленная стопкой старых журналов, лежала записка, написанная аккуратным почерком Евы.

*«Спасибо, что отвлекла его внимание своим падением. Пока комиссия обсуждала твою неуклюжесть, я забрала ключевые данные из серверной. Теперь ты тоже в игре, милочка. Никто не заметил, что исчезли именно те образцы, которые нужны для моей научной работы. А ты останешься виноватой в небрежности.»*

Я перечитала записку, потом время на ампуле. Во время операции я никак не могла оказаться в этом подвале. Ведь не могла? По часам — нет. Но тут стояло моё имя, а Ева сама привела меня к этим коробкам. Она присвоила данные и уже готовила обвинение против меня, подставив меня под статью за кражу или порчу имущества. Ей было мало украсть данные. Она ещё и позаботилась, чтобы я нашла её записку и знала, кто меня подставил.

Схватила ампулу и поднесла ближе, чтобы прочитать наклейку ещё раз. Кто-то напечатал мою фамилию именно для этой коробки. Пустое стекло я держала так осторожно, словно внутри ещё был образец. Оно нужно мне. И записка тоже.

Телефон завибрировал в кармане. Достала, повернула экран от лампы, чтобы прочитать. От деканата. Уже? Я ведь ещё не успела выйти отсюда и никому ничего не сказала.

**ДЕКАНАТ:** *«Уважаемая студентка Ветрова. Ваша стипендия приостановлена до выяснения обстоятельств инцидента с потерей материалов в архиве. Ожидайте вызова на дисциплинарную комиссию.»*

За дверью смеялись. Голос Евы узнала сразу: она не ушла домой, не забыла, где меня оставила. Стояла совсем рядом и с кем-то разговаривала. Я поднесла телефон к двери, но слов не разобрала; смех записывать бессмысленно.

Край ампулы давил на ладонь. Разжала пальцы, проверила, целое ли стекло. Порежусь ещё — в довершение дня. Хорошо бы она не услышала, как я открываю сумку.

Мне даже стало смешно. Ева потратила столько времени, чтобы сделать меня виноватой, и сама оставила записку со своим почерком. Не знаю, кому её покажу. Но точно не выброшу.

Ева думала, что выиграла войну, используя мою слабость. Она ошиблась. Она только начала. Я сфотографировала наклейку и записку, убрала бумагу в тетрадь, а ампулу завернула в салфетку и спрятала во внутренний карман халата. Если меня заставят выворачивать карманы, фотографии останутся в переписке с самой собой. Запись нужно было сберечь. Я проверила, отправились ли фотографии: две маленькие галочки, вот всё, чему здесь можно было доверять.

В анатомическом зале пахло формалином. Вчера после архива я так и не смогла выветрить его из куртки; сегодня опять почувствовала на пороге. Хотелось начать нормальное занятие: получить препарат, сделать работу, сдать преподавателю. Но на моём месте уже что-то лежало.

Рюкзак Евы висел на спинке стула. Бежевая кожа, золотая молния — его даже с другого конца зала узнала бы. Рядом вместо свежих препаратов для нейроанатомии оставили почерневшие образцы с плесенью и записку: «Извини, Ветрова, места мало. Потренируйся на этом хламе». Я подняла её, проверила обратную сторону. Подписи не было. Можно подумать, без неё я не пойму, кто оставил.

Двенадцать человек уже сидели за столами. Никто не спросил, почему мне оставили испорченные образцы. Один парень даже привстал посмотреть: на таком материале не получится сдать работу, и он знал это не хуже меня.

Сняла рюкзак со стула и поставила у стены. Лучше аккуратно — иначе спорить будем уже не о препаратах, а о царапине на чужой коже. Натянула медицинские перчатки, достала чистый учебный скальпель. На такое занятие хватит и тонких: я не собиралась хватать испорченную ткань голыми руками. Оставалось выбрать участок, на котором хоть что-нибудь видно, пока они наблюдали, как я устраиваюсь за столом.

Если хотите смотреть — смотрите. Я тоже собиралась показать кое-что, только не слёзы.

Начала с участка, который ещё можно было разобрать. Отложила испорченный край, сверилась с рисунком и аккуратно отделила нерв. Сложнее, чем на свежем препарате: чуть потянешь — порвётся. Поэтому на шепотки не оборачивалась. Лучше пусть увидят, как я справлюсь с тем, что они мне оставили, чем приму новый образец из их рук и буду благодарить за одолжение. Над нужным участком пришлось наклониться ниже, но ход нерва всё-таки удалось проследить.

Марк подошёл, когда я уже добралась до нужного участка. Белый халат, под ним дорогая рубашка — он явно не собирался ничего препарировать. Остановился напротив, загородив свет, и посмотрел поверх моей головы. Пришлось поднять глаза, хотя я предпочла бы закончить разрез.

— Ну-ну, Ветрова, — его голос был тихим, но в гулком зале он прозвучал как удар колокола. — Ты серьёзно думаешь, что это засчитается? Или ты привыкла работать с мусором в своём захолустье?

Прежде чем я успела ответить, он небрежно ткнул локтем в край стола. Стакан с водой, стоявший рядом, качнулся и перевернулся. Холодная жидкость плеснула прямо на мои перчатки и разлетелась брызгами по тетради с чертежами.

Вода добралась до тетради. Я приподняла её за сухой угол; с пальцев капало на стол. Марк улыбался, даже не пытаясь поставить стакан обратно. Мне до боли захотелось обтереть руки о его белый халат.

Стянув мокрую перчатку, я положила её возле перевёрнутого стакана. Марк смотрел, пока я возилась с краем, прилипшим к запястью. Теперь можно было поднять голову и встретить его взгляд — не снизу, как возле той лужи, а через рабочий стол.

Марк отвёл глаза к мокрым листам. Кажется, ждал, что я сначала попытаюсь их спасти и только потом заговорю с ним.

— Грязь смыли, детка, — бросил он, но в его голосе проскользнула нотка раздражения. Ему не нравилось, что его провокация не сработала.

— Иди дальше, Ветрова, — раздался сладкий, как яд, голос Евы. Она подошла ближе, держа в руках новую пару дорогих силиконовых перчаток. — У тебя же теперь нет денег на замену этих... дешевых тряпок. Бедная девочка. Возьми мои старые, они чуть потёртые, но тебе должно хватить гордости надеть чужое.

Смех группы стал громче. Она встряхнула перчатками прямо перед моим лицом. На одной был растянут край. Эти люди всерьёз ждали, что я надену чужие использованные перчатки и поблагодарю дочь декана.

Я посмотрела на перчатки в её руке, потом на свои голые пальцы, которые только что обсохли после воды.