Асель

«Дороги здесь хорошие, — думает Ася, немного ёжась от холода. — Не хуже, чем в Москве».

Вообще, здесь какое-то повсеместное ощущение бесконечности. Ася идёт в полном одиночестве — мимо закрытых магазинов, мимо заколоченной террасы ресторана, где стёкла отчасти заменены на фанеру, мимо моргающего светофора, мимо огромного рекламного щита, пока наконец не оказывается на необъятной площади, на которой ветер дует, кажется, во все четыре стороны. Фонарей здесь много, и светят они ярко. И вон там, вдалеке, за острыми клиньями елей, Ася видит обгоревшее массивное здание, каких до сих пор видимо-невидимо на этой половине Евразии.

— Акимат! — произносит вслух Ася, вдруг понимая, что остановилась посреди проезжей части, и вздрагивает от сигнала проносящейся машины.

Когда-то в их совхозе был электрик по фамилии Акимов — щупленький мужичок самой заурядной внешности и при этом с каким-то экзотическим именем: не то Никодим, не то Никанор... А вот фамилия самая обычная. Никогда не подумала бы, что она хоть как-то отрикошетит через столько лет. Ася взбирается по бесчисленным лестницам, в которые то тут, то там вклинены клумбы с кустами. Идёшь, идёшь — и всё никак не можешь дойти. Сколько Ася себя помнит, ощущение огромного и бесформенного пространства пронизывало почти каждый большой город на этой половине Евразии. По таким лестницам она ходит всю жизнь. Зимой они бывают скользкими, но главное, на них тебя обязательно догонит ветер, в какую бы сторону ты ни шёл.

Обгоревший фасад завешан тёмно-зелёной строительной сеткой, окна первого этажа заставлены огромными листами фанеры. Ася останавливается, размышляя, не заглянуть ли ей внутрь. Тем более здесь наверняка где-то можно зайти. Только вот на что там смотреть? Акимат выгорел полностью, как рассказывали по телевизору. Ася задирает голову вверх и смотрит на чёрные от копоти этажи. Она хорошо помнит момент, когда увидела это на экране. Горело так, что тогда на мгновение ей даже стало жарко. И вот теперь здесь только копоть и ветер. Запах гари чувствуется до сих пор.

— Ты кого там потеряла-то?

Обернувшись, Ася видит даму с собачкой. Ну как даму — тётку лет на десять младше неё. А собака даже на собаку-то не похожа: такса не такса... какая-то кишка на тоненьких лапках. Тётка курит и крепко держит поводок. В лице ни одной азиатской черты.

— На достопримечательность вашу главную приехала посмотреть, — едва взглянув на даму с собачкой, Ася снова поднимает голову вверх. — Во всех путеводителях пишут...

— Откуда хоть приехала-то? — напирает дама. Её спутница начинает тявкать — хрипло, визгливо, хоть уши затыкай.

— Из Москвы... — Ася опять поворачивается к даме.

— О-хо-хо! Из Москвы... хоть не врала бы уж! Из Москвы... — Дама смеётся, так что у них с собачкой получается какой-то совершенно невообразимый дуэт. — Варя, а ну успокоилась! Из Москвы...

— А ты, что ли, коренная? — парирует Ася. Собачонка продолжает тявкать.

— И, между прочим, в третьем поколении... Варя, цыц, я сказала!

— Я родилась на целине, но после первого класса мама увезла меня в Подмосковье...

— Понятно. Считай, русская, значит. Я вон тоже русская. А родина у меня — здесь. Пойдём, город тебе покажу. Правда, он сейчас не в лучшем виде.

Собачонка недоверчиво нюхает воздух, вертясь вокруг своей хозяйки. Ася вдруг чувствует, что здесь холоднее, чем она думала. Хоть и бесснежная, но настоящая евразийская зима, какую она отдалённо помнит из своего раннего детства. Они идут куда-то в сторону тёмными аллеями парка, мимо каких-то решетчатых заборов и потухших фонарей, мимо бесчисленных ёлок, так что Асе на мгновение кажется, будто она попала в обычный подмосковный лес, мимо пустующих будок охранников или постовых и, перейдя шумную улицу, вдруг оказываются среди тихих пятиэтажек. По дороге Женя, как представилась новая ночная знакомая, успевает рассказать полжизни. Закончила медучилище, работала медсестрой. Один муж, потом второй, две дочери от разных отцов... Теперь вот кассиром в супермаркете.

— А ты что, по-казахски ни слова не знаешь?

— Да знаю... — смущается Ася. — Но лучше уж никак не говорить, чем говорить плохо...

— Да он вроде и несложный... — Женя закуривает. — У меня в школе пятёрка была. Предмет назывался «родной язык». На татарский похож. У меня оба мужа татары. Татар здесь много раньше было, почти как русских...

— А сейчас мало?

— Да и сейчас немало... Тут вообще был интернационал не хуже, чем в Ташкенте.

— Я в Ташкенте не была...

— А я в Москве не была.

Эта фраза немного сбивает Асю с толку. Ей так сложно представить, что кто-то не был в Москве! Не видел ни Ждани, ни МКАДа, ни леса на окраинах...

— Да я и здесь не была... Хотела на Новый год приехать, а тут вот что...

— Ой, — машет рукой Женя, и у неё начинает дрожать голос. — У меня сосед погиб. И из четвёртого подъезда ребята погибли... Мы же здесь в двух шагах, считай...

— Я по телевизору смотрела...

— Они утром четвёртого числа сначала акимат брали, но их оттуда вышвырнули... А пятого снова как попёрли, как попёрли... Вот оттуда, от Кольцевой. — Женя не то кашляет, не то всхлипывает. — Начали грабить магазины. Оружейные разграбили, начали грабить продуктовые... Нас грабили. Все витрины расколотили... Я в тот день как раз выходная была. Потом нас закрывали... Варя, а ну ко мне!

Женя тянет на себя собаку, которая, кажется, заприметила на горизонте какую-то живность — не то крысу, не то птицу.

— А кто это был? — спрашивает Ася. — Ведь они откуда-то все взялись?

— А кто их знает? — Женя достаёт платок и сморкается. — Кто говорил, что из сёл специально свозили, кто говорил, что, мол, даже из-за границы откуда-то... Болтали тут разное, а кому верить — пойди разберись. Только мы тут жили десятилетиями спокойно и друг другу не мешали. И даже уже после распада Союза... И вот тебе на...

— А акимат когда сожгли?

— Пятого и сожгли. — Женя вдруг переходит на шёпот. — Там же вокруг стояли курсанты, и без оружия нормального — одни щиты и дубинки. А у тех награбленное оружие... что тут можно сделать? Курсантов и милиционеров загнали в подвал, они там сутки, говорят, просидели. У меня у коллеги племянник тоже из силовиков. Сотрясение мозга. Хорошо хоть жив остался... Второй муж у меня раньше тоже в милиции работал, но сейчас в отставке. А так бы и его туда бросили...

Ася, которая сама вывела Женю на этот разговор, теперь молчит, не зная, что сказать. Кажется, она уже начинает немного жалеть, что оказалась здесь. Когда по телевизору, всё как-то дальше и проще, а когда вот прямо тут...

— Двадцатый был страшным, — бормочет Ася. — Двадцать первый тоже так себе, теперь вот двадцать второй — и что дальше?

— Ну, дальше-то должно быть всё хорошо... — Женя снова переходит на бодрый, непринуждённый тон. — Столько натерпелись — хватит уже. Будем весну встречать, да, Варя? Завтра уже двадцать четвёртое, тут осталось меньше недели...

Ася замечает скамейку в глубине двора и молча направляется туда, признаваясь себе в том, что подустала от случайной разговорчивой знакомой и хотела бы посидеть в тишине, прежде чем отправиться дальше. Одиночество нисколько не удручает её, особенно в последние годы. Видимо, это довольно естественная стадия человеческой жизни. Как говорится, «у природы нет плохой погоды». Но Женя устремляется вслед, таща на поводке свою мерзотную собачонку, которая вроде бы и тявкать перестала, но порыкивает, будто подчёркивая своё настороженное отношение.

— А я-то думала, что самый страшный был восемьдесят шестой, — слышит у себя за спиной Ася.

— Девяносто первый был страшнее. А уж девяносто третий и говорить нечего...

— Ну, у вас-то да...

Ася наконец садится на скамейку, чувствуя, что устала. Если бы сейчас было лето, она просидела бы здесь всю ночь. Тут наверняка тепло, и в фонарном свете вьются какие-нибудь большие насекомые, как это бывает на юге.

Женя, однако, не даёт дорисовать картину.

— В восемьдесят шестом всё было почти так же, можно сказать, один в один. — Она тоже садится, но ближе к другому концу скамейки, словно догадывается, что наскучила своей собеседнице. — И главное, в том же месте — вот тут, у нынешнего акимата, где раньше было ЦК.

— А я, дура, в девяносто третьем была у Белого дома. Теперь вот думаю: что я там забыла? А тогда казалось, по-другому нельзя. Тогда я впервые в жизни увидела танк — по-настоящему, а не в кино про войну...

— Почему ты не вернулась в Казахстан?

— А мне и в России было неплохо: мать в совхозе работала рядом с Москвой, потом я тоже стала там работать. Жильё было, поесть-попить было. Хочешь колбасы — зайди в универсам, хочешь одеться поприличнее — езжай в ЦУМ... А ты чего отсюда не уехала после девяносто первого, а то и после восемьдесят шестого?

— Да куда я поеду?.. У меня все родственники здесь. Нет, ну, поуезжали некоторые... Но меня туда как-то никогда не тянуло. Я здешняя!

Она смеётся как-то неестественно громко, будто плохая актриса. Приглядевшись, Ася понимает, что Женя не слишком-то похожа на русских из Подмосковья. Чем именно, так вот и не объяснишь, но даже в их совхозе выглядели как-то по-другому...

— А у тебя папу как звали? — не унимается Женя.

— Которого? — Ася немного опешивает от вопроса.

— А у тебя он не один? — Женя снова громко смеётся, так что собачонка начинает тявкать. — Варя, а ну, замолчи!

— Биологического я почти не помню... Ерболат его звали. Из Целинограда он...

— Столичный житель! — бледно хехекает Женя.

— Отчима Марат звали, так что я Маратовна...

— Тоже татарин, что ли?

— Да, татарин... Но я как-то даже никогда не задумывалась об этом: Марат и Марат.

— А маму как звали?

— Роза.

— О! Вот это точно наша, у меня в классе целых три Розы было!

— Я всегда была одна. И меня иногда называли не Асель, а Ассоль. Я даже и не исправляла. Ассоль — так Ассоль. Встанешь у знамени в пионерской — как будто так и надо...

Судя по дежурно искривившимся Жениным губам, она ни черта не поняла — ни про Ассоль, ни про красное знамя. Да и пёс с ней — практически в прямом смысле слова. Пора бы делать ноги. Порываясь встать со скамейки, Ася спрашивает:

— А до вокзала тут далеко?

— До которого? — недоверчиво вскидывает брови Женя.

— А у вас он тут не один?

— Ну, первый и второй. Первый далеко, второй... тоже далеко. А зачем тебе на вокзал?

— Домой пора. Засиделась я тут — холодно у вас как-то, я думала, теплее будет, у вас же юг...

— Хо-хо! — Женя снова громко смеётся. — Ты в Москву, что ли, собралась?

— В неё самую... — Ася поднимается со скамейки.

— Да подожди ты! Давай ещё немного поговорим.

Не каждый день москвичку ночью встретишь...

— Это точно. Так в какую сторону вокзал?

— Слушай, а ты не куришь? — Женя лезет в карман.

— Бросила давно.

— Ой, — машет рукой Женя, — я бросала-бросала, бросала-бросала, а потом мне надоело... — Она чиркает зажигалкой и затягивается. — Да присядь ты хоть ненадолго!

— Тебя в пионеры на Красной площади принимали?

— Нет, в совхозе. На Красной площади только блатных.

— Да знаю я... Но мне так нравилось быть пионеркой!

— Чего тебе там нравилось? — Ася дышит на руки. — Строем под гимн ходить?

— Ага, — глупо ухмыляется Женя. — А ещё ходить в походы в горы. Вы ходили?

— В горы точно не ходили. Разве что на Воробьёвы.

— Мм... — снова кривит губы Женя. Вряд ли она понимает, о каких горах идёт речь. — Мне тогда всё нравилось. Всё-всё!

— Мне нравились рогульки, которые пекла мама. У меня такие не получаются... — Не выдержав, Ася наконец направляется прочь со двора. Женя, подхватив поводок с со бачонкой, устремляется за ней.

— А мне нравились конфеты «Белочка». Помнишь конфеты «Белочка»?

— Помню, — бросает Ася, ускоряя шаг.

— А «Раковые шейки»! Какие тогда были «Раковые шейки»!

Ася уже практически бежит. Эти конфеты она терпеть не могла: приторные, липкие, после них всегда хотелось пить, да ещё и язык можно было порезать обломком карамели.

— А куклы! У тебя была кукла, которая закрывала глаза?! — кричит вслед догоняющая Женя.

Собачонка снова начинает истошно лаять.

На бегу Ася вспоминает свою куклу Розу, названную в честь мамы. Кукла закрывала глаза, когда её клали на спину. У неё были тугие жёлтые косички и синий бантик... От этих воспоминаний становится больно, словно кто-то уколол в грудь.

Ася бежит мимо увитых плющом пятиэтажек, мимо прикрытой фанерой витрины, мимо наполовину спиленного дерева с нитями новогодних гирлянд, перебегает совершенно пустую улицу на мигающий жёлтый. Собачий лай слышится где-то позади, но он всё дальше и всё тише. Ася забегает за угол и, словно воровка, стоит, боясь шелохнуться. «Эта псина может учуять меня по запаху», — вдруг соображает она и, крадучись, уходит по тёмной боковой улочке. Идёт спокойным шагом, но никак не может отдышаться. Может, дело в высокогорном воздухе? Это из-за него здесь так тихо, будто Ася оглохла? Она идёт в полной тишине и одиночестве, не встретив даже птицы, даже завалящей бездомной кошки, прости господи. Перейдя несколько улиц (здесь они все пересекаются под прямым углом), она оказывается в очередном дворе с длинной пятиэтажкой. Где-то вдалеке снова раздаётся собачий лай, и вдруг, как в деревне, первой собаке отвечает вторая, третья, четвёртая... Вглядевшись в темноту, Ася понимает, что почти добралась до частного сектора, который вон там, через дорогу, и лай, очевидно, доносится оттуда. Её вдруг охватывает ощущение необъяснимого ужаса. Она дёргает дверь крайнего подъезда пятиэтажки, но та закрыта намертво. В темноте светится огонёк домофона. Она бежит к следующему подъезду, но там та же картина. Ася перебегает от подъезда к подъезду, пока одна из дверей, по счастью, оказывается незапертой. Очутившись внутри, Ася видит, что оказалась в своём подъезде и за окном лестничной клетки привычный двор. Несколько машин, неподвижно стоящих с лета, укрыты снегом вместе с багажником и крышей.

— Наконец-то! — вздыхает Ася, поднимаясь к себе в квартиру. — Хватит с меня сегодня похождений!