Асель

СОВХОЗ

Когда Жанна немного выпьет, она начинает капризничать. Так, немного, словно хочет понравиться.

— Лоор... Вот чего здесь опять такая грязюка? Ну вот на хер субботники проводить, если всё равно потом дерьмо под ногами?..

А иногда она ещё и матерится — слегка, но как истинная совхозница, подтверждающая свой почётный социальный статус, кричащий с плакатов. На плакат Жанна тоже попадала: висела на Доске почёта, но потом сняли. Вроде бы в таком же вот точно состоянии кому-то что-то сказанула лишнее. С ней бывает! И если мужикам это иногда нравится (ну, действительно есть любители), то Лора в такие моменты порой сдерживает себя, чтобы не огреть Жанну по затылку. Сама-то Лора если и пьёт, то не каждый выходной, а вообще, больше по праздникам, а до праздника ещё три дня.

— Я, к херам, сама эту улицу граблями скребла в мае, и вот опять вся в говне... — не унимается Жанна.

— Так это было в мае, а сейчас — ноябрь. На демонстрацию в среду, ты забыла?

— Да хер ли тут забудешь...

Не слишком твёрдо держась на ногах, Жанна спотыкается о какую-то корягу и летит носом в столб, который, как по задумке, нарисовался прямо на её тернистом пути.

— Твою дивизию!.. — стонет Жанна (это она у своего понахваталась).

Алая кровь бесшумно капает на пальто, на сапоги (какого хрена эта идиотка надела светло-бежевые сапоги, которые урвала где-то в Москве?! Будто не по деревне пройтись собралась, а в Большой театр!), на осеннюю грязь, которую ещё не покрыло снегом. Даже на столбе остаётся яркий кровавый след. Жанна при этом стоит почему-то на одной ноге, как подбитый журавль, и зажимает нос двумя пальцами, словно собралась высморкаться.

— Всё, стоп машина! — дёргает её Лора. — Пора назад.

— Да какой назад?! — хнычет Жанна. — Мы же даже до поля не дошли!

— Какое поле?! — орёт Лора. — Ты мне уже изнылась, что вся в говне! А там тебе вообще по колено будет!

— Там тропинка есть утоптанная. К теплицам и до самого леса. Я там почти каждый день хожу! — не унимается Жанна. — У тебя есть платок?

— Ну да, в лесу-то сейчас самое оно!

Потом Жанна долго сморкается в Лорин платок, который становится красный, как повязка раненого, и после этого уверенно идёт дальше, так что Лора, тоже перепачкавшись в грязи, едва за ней успевает.

— Ну ты куда попёрла-то, попёрла куда, спрашиваю?!

Из переулка они наконец выбираются в поле и замирают, остолбенев: прямо на бороздах метрах в двухстах светится окнами длинный автобус. Да ещё и мигает задними фарами. Несмотря на спускающиеся сумерки, хорошо читается его необычайно яркий синий цвет с отливом фиолетового. Передняя дверь открыта. Судя по окнам, внутри никого.

— Ло-ор, — канючит Жанна, — ты же... ну... тоже видишь?

— Ви-ижу, — вторит Лора и трёт глаза. — Трактор, что ли, какой новый?

— Да какой трактор? Какой трактор в ноябре? Картошку уже два месяца как убрали!

— Да знаю я! — машет рукой Лора. Она всегда машет рукой, когда пытается доказать, что уверена в своей правоте.

Борозды довольно хлипкие, хоть уже немного схвачены ночными заморозками. Жанна и Лора пробираются, как партизаны по минному полю, держась друг за друга. Жанна так вообще вылитая партизанка: наполовину распахнутое пальто, расквашенный нос, выбившаяся прядь на лбу. И вот она ведёт свою «боевую подругу» во вражеский штаб. Добравшись до автобуса, Жанна стучит по его ярко-синему борту, затем по затемнённому стеклу. На маршрутной табличке светится номер «семьсот девяносто два».

— Лоор... Чё за мандула такая? Ты понимаешь?

Она не решается войти внутрь через единственную открытую дверь рядом с водительской кабиной. В ней ожидаемо пусто. Жанна облокачивается об автобус, словно проверяет, не исчезнет ли он прямо сейчас. Но тот стоит не шелохнувшись. Лора лишь пожимает плечами и направляется вдоль борта, мимо закрытых стеклянных дверей, мимо «гармошки», соединяющей два салона, мимо ещё одной маршрутной таблички (обе почему-то пустые, с одним лишь номером), и останавливается у последнего колеса, за которым не видно никакого следа. Совсем.

— С неба, что ли, свалился? — бормочет Лора, чуть не по щиколотку проваливаясь в грязь. — А где это вообще такой автобус ходит? Такого и маршрута-то нет — семьсот девяносто два! — кричит она Жанне, которая всё так же стоит у открытой двери, не решаясь войти.

— Может, в Кожухово новый пустили?

— В Кожухово как ходил триста семьдесят второй, так и ходит! Я там позавчера была!

— Ну, значит, в Люберцы. Это небось междугородний!

— В Люберцы двадцать третий ходит, как и ходил! Что ты мне рассказываешь?!

— Да это, похоже, откуда-то из-за границы, — снова машет рукой Жанна и наконец входит в салон.

Внутри — сиденья, обтянутые синей тканью, жёлтые поручни и узкое табло, на котором электронными буквами написано: «Следующая остановка». На поручнях у дверей какие-то маленькие телевизоры — не телевизоры, жёлтые, с чёрным экраном. На экране написано белыми электронными буквами: «Приложите карту». Ещё пара телевизоров под потолком. На обоих горит надпись: «Мосгортранс».

— Лоор, — канючит Жанна. — Это чё за космический корабль?

Громко отряхивая ноги от грязи, Лора входит следом, трогает сиденье, словно дорогое платье, и стоит перед ним, так и не решаясь сесть.

— Смотри! — указывает она Жанне на сиденье. — Это же Кремль?

На синем рисунке сиденья действительно виднеются фигуры Спасской башни.

— Ну вроде, — бормочет Жанна. — А это телебашня, что ль?

И правда, помимо кремлёвских башен, здесь различима Останкинская.

— А водитель где? — спрашивает сама себя Лора. — Водитель сейчас придёт, у него и спросим, куда едет, откуда, чего.

— Из Америки небось, — хмурится совсем протрезвевшая Жанна. — Я у нас таких автобусов отродясь не видела. Даже в Москве!

— И сразу тебе Америка! Это, может, наши какую новую модель изобрели к Олимпиаде? С телевизорами...

— Ага, и сразу в картофельное поле загнали!

— Вон тут какие-то баллоны... — бормочет Лора, замечая на плоском пространстве над колесом два красных баллона, которые лежат, словно две жирные палки говяжьей колбасы.

— Да это ж огнетушители! — оживает Жанна. — У нас такие же в конторе висят. Рядом с кабинетом председателя.

— Ну уж не такие... Эти какие-то узенькие...

— Да какие узенькие? Точно такие же!

— Ты давно у кабинета председателя-то была?

— Не переживай! Я бываю там регулярно, и не за выговорами туда хожу!

— А я что, за выговорами?.. Жан, ты о...ла, что ль?..

Лорин тон становится жёстким, как схваченная морозом борозда. И поза у неё тоже меняется — застывает, словно в игре «море волнуется раз». И вот она сейчас стоит в проходе под телевизором и, кажется, готова к намечающейся схватке. Жанна, немного ретировавшись, тоже переходит в атаку.

— Ты это... чего такая борзая-то? Думаешь, если меня сняли с Доски почёта, а тебя не сняли, ты тут можешь меня матом крыть?

— Ты перепила, что ли? — начинает наступать Лора, но тут же получает по носу.

Удар не то чтобы ловкий — скорее у Жанны это выходит случайно. Но дело сделано: на гладкий серо-голубой пол падают алые капли крови. Лора смахивает очередную каплю и, схватив обидчицу за грудки, валит её на сиденье с той самой телебашней и куском Кремля.

— Дрянь! — хрипит Жанна, вцепившись Лоре в волосы.

Всё продолжается ещё минуты две, после чего Лора окончательно берёт верх и, сцепив Жаннины руки за спиной, наваливается на неё сверху.

— Отпусти, падла! Сейчас милицию вызову!

— Вызывай хоть КГБ, — шепчет Лора. — Пьянь...

Кровь по-прежнему капает на сиденье, на пол, на Лорины сильные руки, на Жаннино пальто, и без того окровавленное после «встречи» со столбом. Как только Лора осознаёт свою победу, она теряет интерес к битве. Отпустив соперницу, она пытается привести себя в порядок: достаёт из кармана ещё один платок и аккуратно промакивает нос, затем вынимает из другого кармана помаду и подводит губы. Всё это время Жанна ревёт, распластавшись на сиденье:

— Всю жизнь все меня били: мать била, старшая сестра била, первый муж бил, второй муж бил, третий...

— Пил, — подхватывает Лора. — Пить меньше будешь — меньше приключений на свой деревенский зад сыщешь.

— А у самой городской, что ль? — Жанна приподнимается на заляпанном кровью сиденье.

— Ты мне ещё поговори! Вставай и пошли отсюда! Скоро темнеть начнёт.

Жанна с трудом поднимается и садится на заляпанное кровью сиденье:

— Иди одна. Я никуда не пойду.

— Ты дура, что ли?

— Вот ты... вот ты опять мне хамишь! — Жанна снова ревёт.

— Ну точно, дура! Ты ночевать, что ли, здесь собралась?

— А может, и собралась! Здесь ничуть не хуже, чем в моей халупе! Какая разница, на этой сраной тахте спать с этим ублюдком или на вот таких шикарных сиденьях? Я таких не видела никогда... — И снова ревёт.

— Да не реви ты уже! Съездила мне по морде, получила в ответ. Чего реветь теперь?

Лора ещё раз подводит губы помадой, отчего они становятся ярко-красные, как у театральной куклы. В таком виде она часто ходит на работу и слывёт ушловатой бабой, впрочем, именно такой, какой и должен быть бригадир совхоза-миллионника, тем более подмосковного.

— Всю жизнь живу в дерьме, — продолжает Жанна. — До Москвы рукой подать, а всё равно не москвичка! Всё равно совхозница!

— Вон на стройку устраивайся лимитчицей и езжай в свою Москву. Чего там только не видела? Телебашню?

— Я в городе всю жизнь хотела жить, в городе! А живу в...

— Рабочем посёлке. С горячей водой и туалетом, между прочим. И халупа твоя никаким местом не хуже московской! С лифтом и мусоропроводом. А я в хрущобе живу и не вякаю.

Лора поджимает губы, раскатывая по ним ярко-красную помаду, и наконец убирает её в карман.

— Я с самого начала хотела лимитчицей, — не унимается Жанна. — Но мать меня отговорила: тяжести будешь таскать, не родишь никого... Иди в совхоз поближе к Москве, а там и в Москву попадёшь... — И снова всхлипывает, вытирая то ли слёзы, то ли пораненный нос.

Её историю Лора знает, как детскую колыбельную: деревенская девушка из неближнего Подмосковья перебирается в ближнее, надеясь, что станет «почти» москвичкой, но это «почти» по-прежнему отравляет всю её жизнь, сколько бы мужиков она ни сменила, ведь можно вывести девушку из деревни, но деревню, как известно, из девушки вывести невозможно. В отличие от Жанны и ей подобных Лора Москву терпеть не может. Особенно всю вот эту вот Ждань, которая начинается сразу за МКАДом, если ехать отсюда, из-за города. Въезжаешь — и вот тебе длинные, местами покоцанные девятиэтажки, которым и десяти лет ещё нет, щербатые бордюры тротуаров, как плотины, подпирающие лужи, в которых плавают окурки, заплёванный параллелепипед «Кулинарии» (в народе — «стекляшка»), и в центре всего этого — станция Ждановская. Тут тебе и электрички, и метро, и чёрт-те что: бабы в халатах, торгующие цветами, смородиной, картошкой, цыгане, карманники, попрошайки... Воняет табаком вперемешку с мочой, бензином и пробивающимся запахом жареных беляшей из «Кулинарии». Нырнуть в метро — и забыть.

Жанна, предположим, от Ждани тоже в восторге, но бывает там регулярно. В Москву она обычно ездит по магазинам. В поселковом универсаме в её же доме на первом этаже, в общем, сносно: колбаса — почти всегда, по крайней мере варёная. Копчёной, конечно, нет. Масло сливочное, масло подсолнечное, хлеб белый, хлеб ржаной, конфеты нескольких видов... Ну ладно, пару видов есть всегда. За шоколадными, конечно, лучше в Москву. Тут вот, на Ждани, есть один магазинчик — две остановки на троллейбусе от метро, а ещё чуть подальше — отличная кондитерская. Ну а если нужно что-то к празднику, как вот, например, сейчас, к Седьмому ноября, то это уж лучше в центр. Там и спиртное хорошее достать можно — не эту совхозную бормотуху и водку с пивом, которыми упиваются местные мужики... Ну а за овощами и мясом многие москвичи, наоборот, едут в совхоз — уж этого добра здесь хватает. В общем, если разобраться, жизнь между городом и деревней вполне сойдёт: смену до обеда оттарабанил — и хоть по магазинам езжай, хоть на озеро иди (а здесь их целых три), ну а если уж очень хочется, можно и на Красную площадь — от Ждановской по прямой...

Когда говорят «Красная площадь», Лора сразу чувствует усталость в ногах. Она хорошо помнит, как один раз (но так, что хватило на всю жизнь) их, сельских школьников, водили в Мавзолей. В школе это слово учили писать с прописной буквы, а все строчные выводить аккуратным рядом, так чтобы было ровненько-преровненько, «иначе не возьмут в пионеры». И вот в какой-то довольно жаркий день Лора оказалась в гигантской очереди под палящим солнцем, и вокруг руки, ноги, головы, а у кого-то ещё зачем-то цветы. В глаза лезли белые фартучки, от которых слепящие солнечные лучи отражались, как от снежных вершин, белые бантики, косички. Пот стекал по шее, затем по спине, но Лора всё стояла и стояла, и очередь почти не двигалась. Слово «мавзолей» плыло перед глазами, ровненькая строчка становилась похожей на волну, чернила расплывались, и кляксы покрывали тетрадь, как пот — белые фартучки... Подняв глаза наверх, Лора увидела над морем голов и рук «луковички» Василия Блаженного, но пока не поняла, что это такое и как оно здесь оказалось, ведь здесь был только Ленин и его Мавзолей...

— Давай, москвичка, вставай — пора назад, пока не стемнело. А то будем по полю скакать, как сороки! — Лора направляется к открытой двери.

Там, снаружи, действительно вовсю надвигаются сумерки.

— Надо в милицию.

— В какую ещё милицию, к чёртовой матери?! Нам с таким видом сейчас только в обезьянник...

— Давай хоть Марату скажем...

— И чего мы скажем? Нашли автобус в поле?

— Шпионский...

— Ай, — машет рукой Лора, — ночуй здесь, если собралась.

Через распахнутую дверь она выходит прямо на борозду.

— Э, Лоор... Погоди, ну погоди! — Жанна поднимается с сиденья и тоже вываливается из автобуса на борозду.

— Ты к Марату собралась, чтобы ещё рюмку хлопнуть? — Лора едва сдерживает себя, чтобы не отвесить Жанне подзатыльник.

— Какую рюмку?.. — осекается Жанна.

— Не надо мне делать овечьи глаза! Ты потом с Розкой сама говорить будешь!

— Так Розка, может, и сама с нами выпьет!

— Я ща тебе выпью, я ща тебе так выпью!..

Они всё же идут к Розке с Маратом. Их дом чуть в стороне от главной поселковой улицы с громким названием «Проспект Октября». Одноэтажный, но добротный, как и полагается дому подполковника милиции. Правда, ведомственный: Розка уже начала паковать вещи в ожидании переезда. Им вот-вот должны дать квартиру в райцентре, вот тут, за полем, в кирпичном доме, хоть и без лифта, зато с высокими потолками и всеми удобствами. И Марату вроде обещают повышение — переведут из посёлка в город, хоть и не в Москву, но всё-таки в город. Сто пятьдесят тысяч жителей.

Розка отпирает, завернувшись в шаль. Это у неё кровное: там, в Казахстане, где она родилась, обожают всякие шали, платки, ковры, так что с тех самых пор, как она появилась в совхозе, всегда заворачивалась в какую-нибудь просторную широкую ткань, а уж в холода и подавно.

— Ой! — вскрикивает она, глядя на два разбитых носа. — Вас где так? Кто вас так?

— Роза, мы к Марату... — закусывая ярко накрашенные губы, начинает Лора.

— Да я поняла, что вы к Марату. Марат! — Она исчезает за деревенской занавеской, и её голос становится глуше. — Марат, там девчонок избили!..

Хотя одной уже хорошо за тридцать, а другой в следующем году сорок, для Розы они всё ещё девчонки. Роза тоже разменяла пятый десяток: у самой дочке двадцать, замуж давно пора выдавать. И всё — «девчонки».

— Роз, да подожди ты!.. — кричит Лора, упёршись в занавеску. — Да никого не избили! Вернее, избили, но...

— Кого избили? — Из-за занавески появляется Марат. На нём вязаный свитер, тёплые штаны и шерстяные носки. Это при том, что в доме тепло, как в парнике с огурцами.

— Марат, тут, на поле... — начинает Жанна и осекается.

— Ну... — Марат вскидывает глаза, как на допросе. Из-за его спины снова выныривает Роза с какой-то мокрой тряпицей и подбегает к Жанне:

— Давай я тебе хоть нос промою немного... А у тебя? — Она смотрит на Лору. — Тебе тоже сейчас промою.

Лора молча машет рукой.

— Кто избил-то? — продолжает допрос Марат. — Хоть не муж?

— Марат, — вступает Лора. — Никто нас не бил. Мы сами немного подрались.

Роза застывает с тряпкой в руках.

— Господи! — восклицает она.

Марат хмыкает:

— И кто на кого будет жалобу писать?

— Налей нам лучше чаю. — Лора по-хозяйски снимает куртку и вешает на крючок.

— Чаю или чего погорячее? — хмыкает Марат.

— Я тебе сейчас устрою «погорячее». — Голос Розы делается железным.

Она хлещет Марата мокрой тряпкой по плечам и спине и снова загоняет за занавеску.

Чай в этом доме подают из пиал. Роза где-то достаёт настоящий травяной чай, который совсем не похож на ту требуху, что разложена по коробкам в местных универсамах. Он жёлто-зелёного цвета и чуть-чуть отдаёт горечью. К чаю — карамельки, которые при таком сочетании кажутся чем-то вроде драгоценных камней, а ещё печенье, которое Роза делает сама: конвертики с повидлом. Она называет их рогульками. Вместе с ней на стол накрывает дочь: почти копия Розы, с ещё более нежным, совсем детским голоском. Имя у неё — будто сладкий леденец: Асель. Марата называет «папа», хотя он ей не отец. Розка приехала в совхоз вместе с дочерью лет двенадцать-тринадцать назад. Девчонке тогда было лет семь или восемь. Чего Розку понесло так далеко от своих степей, никто толком и не понимал, но в совхозе она быстро стала своей, а потом и Марат подвернулся. Теперь не хватало только новой квартиры, до которой Розка почти догребла.

— Я тебе говорю: автобус, синий такой, как за границей! — Увлёкшись, Лора давится чаем и начинает громко кашлять.

Роза хлопает её по спине.

— Откуда ты знаешь, какой за границей? — хмыкает Марат. — Ты что, была там?

— Ну, у нас... кхы-кхы... я такой точно... кхы-кхы... отродясь не видела!

— Там телевизоры внутри — и маленькие, и большие! — с набитым ртом вступает Жанна.

— И что показывают? — мимоходом продолжает допрос Марат.

— Кхы-кхы... да там как в космическом корабле... кхы-кхы... Роза, постучи мне вот тут!

— А в космическом корабле ты была? — Марат хохочет в голос.

— Я тебе клянусь: он как будто с неба свалился! — Жанна тоже давится. Рогулькой.

— Да успокойтесь вы уже обе! — кричит Роза. — Чаю попейте нормально, а потом уже рассказывайте! Вот сидят, перебивают друг друга!

Молчаливая Асель убирает грязную посуду и сама садится с краю стола, подносит пиалу к губам. «Замуж ей надо, — думает Лора, — чтобы муж увёз куда-нибудь в тёплые края, чего ей тут делать среди снегов и окаменелых борозд?»

— О, снег пошёл! — Марат тянется к окну и отдёргивает штору.

Там медленно падают крупные хлопья, такие, что почти не видно всех этих деревенских заборов и крыш, всех этих антенн, торчащих то тут, то там. Зимой совхоз словно отдаляется от Москвы, погружаясь в сугробы и дым от печей, которых ещё немало во всей сельской округе, хотя во многие дома уже проведён и газ, и водопровод. Зимой кажется, что Москва далеко, с её Жданью, где снег грязный, как половая тряпка, а сугробы в окурках и бензиновых пятнах. А здесь бело, чисто, собачьи следы через заснеженное поле...

Марат встаёт из-за стола, подходит к окну и распахивает форточку. В комнату врывается холодный, почти зимний воздух.

— Закрой, простудишься же! — кричит Роза. — Только ведь болел недавно!

Марат стоит, подняв голову вверх, и, как мальчишка, смотрит на первый деревенский снег. Хитро улыбается, будто что-то задумал.

— Марат... — капризно тянет Жанна, хотя уже почти совсем трезва. — Это что, военные, да? Военные тут у нас что-то устроили на поле? Испытания какие-то? А мы и не знаем...

— Может, всё-таки чего-нибудь погорячее? — подмигивает Марат, оборачиваясь к гостьям.

— Я сейчас уберу со стола, и все пойдут по домам! — железным тоном произносит Роза.

Марат разводит руками. Дальше Лора помнила как-то обрывочно, хотя она в тот день не пила ни грамма. Уж в этом она поклянётся кому угодно, но прежде всего себе самой. У неё вообще с этим проблем никогда не было, ну... или почти никогда. Вроде бы они с Жанной уговорили Марата сесть в машину, ехали как-то долго — чуть ли не через станцию, потому что вдруг напрочь запутались. В общем, когда они наконец вырулили в поле на маратовском уазике, не было видно ни зги. Снег падал и падал, колыхаясь в свете фар. Марат закурил.

— Вот тут! — кричала Жанна. — Вон там, слева!

— Разве слева? — сомневалась Лора. — Справа он стоял. Как вкопанный. И следов не было никаких!

— Да я тебе говорю, слева он стоял! Вон, ближе к домам, мы же со стороны домов с тобой шли!

Но с той стороны был виден только падающий снег и, судя по освещённому краю неба, можно было понять, что там, дальше, за деревенскими крышами, за озёрами, за кольцевой дорогой, начинается Москва. Марат приспустил стекло и выкинул окурок наружу.

— Обратно через Крутицы прокатимся?

— Останови, я тут выйду! — потребовала Жанна.

— Ты совсем дура, что ль? — Лора схватила её за руку. — Ты же трезвая уже!

— Вот здесь он был, давайте остановимся, я покажу!

Марат остановил машину. Жанна открыла дверь, и в салон сразу ворвался снег. Она ступила на дорогу и ринулась было в поле, но тут же увязла в грязи.

— Вашу мать! Всё завалило, ничего не видать... — пробормотала она.

Тут Лора снова помнила плохо. Она как-то смогла затащить назад упирающуюся Жанну, потом они опять долго ехали, кружили то тут, то там, пока наконец не вырулили на знакомую улицу. А потом Марат вроде бы где-то раздобыл-таки «погорячее», и Жанна канючила и капризничала, как развязная девка. А потом была зима и зима.

ТЕРРАСА

Ствол сухой-пресухой и уже трухлявый. Схватишь его — и труха сыплется на снег. Этой груше без малого сорок лет, и нынешнюю зиму она, похоже, не переживёт. Ася прислоняет лопату к стволу и ощупывает ветки. Одна из них легко обламывается и остаётся в ладони. Значит, весной надо вырубать, но это уж пусть делает сын, ему, в конце концов, здесь жить. Ася снова берёт лопату и продолжает чистить дорожку, разбрасывая снег налево и направо. Зима снежная, какие в последние годы бывают редко. Сегодня двадцать третье февраля, с утра Ася поздравила сына с его профессиональным праздником. Она и сама всегда любила этот день — не за военщину, а за то, что в это время уже обычно ощущается весна. Но только не в нынешнем году. Никакой весны и на горизонте не видно. По-хорошему надо бы почистить крышу, а то проломится того и гляди. Сын даже обещал, но как-то вскользь. У него главная отговорка: в выходные. Наступают выходные, и появляются другие отговорки. С военным человеком спорить не станешь. Он вообще не слишком любит приезжать «в деревню». Хотя город вон, через дорогу, поднимается из-за заснеженной крыши. Пёс выходит из своей будки, зевает и мотает головой, тряся цепью.

— Каюр, ты чего? Есть захотел? Только ведь кормила — часа не прошло.

Голос у Аси как был, так и остался даже не девичьим, а девчоночьим: тонкий, немного напевный, как и сорок, и пятьдесят лет назад. В ответ старина Каюр заливается настоящим деревенским лаем, но не злым, а, скорее, озорным, и вскоре ему отвечают другие местные собаки, которых тут тьма, хоть формально это давно уже никакая не деревня, это — Москва. Сам Каюр отчасти похож на волка или на северных гончих: шерсть густая, светло-серая с чёрными вкраплениями. Морда острая, и пристальный пронзающий взгляд. Видимо, поэтому Володя так и назвал пса. Ася медленно продвигается к калитке, от которой сама же протоптала узкую и глубокую тропинку, и вдруг сознаёт, что ровно сорок лет назад в эти же дни делала то же самое. С Володей они поженились в середине января.

Он — машинист метро, она — работница совхоза во втором поколении. Ничем не примечательная советская семья. Он сам не хотел откладывать до лета и даже до весны. Отмечали в поселковом ресторане, затем на машинах ехали сюда — через заснеженные поля и дачи. Володя сначала хотел везти жену на своём мотоцикле, но отговорили. Молодожёнам выделили комнату за печкой — тогда здесь ещё не было газа. В остальных в ту ночь расположились свёкор со свекрухой и какие-то гости. Ну а наутро — снег, и на следующий день снег, и через день... Ася помогала разгребать дорожку то свёкру, то свекрухе, потом всё больше сама, иногда накинув пальто прямо на халат и наскоро сунув ноги в валенки. Володя уезжал на смену или засветло, или, наоборот, после обеда, но тогда уж возвращался совсем ночью, на развозке.