Диагноз на двоих
- -
- 100%
- +
– Я Паркер. – На нем темные рваные джинсы и куртка с «Каролина Пантерз», под которой виднеется красная рубашка. Его светлые кудряшки рассыпаны по бледному лицу. Мне немножко хочется их подрезать. – Мне восемнадцать, и у меня синдром Элерса – Данло[10].
Так я и думала. Его выдает то, как он разместился на стуле и как странно скрестил ноги – человек со здоровыми суставами никогда бы не стал так сидеть. Я провела много времени в комнатах ожидания детской ревматологии и уж точно узнаю зебру, когда ее увижу.
Внезапно я понимаю, что между кроссовками Паркера и Кэролайн обуви нет.
Я знаю, что Кэролайн будет говорить за меня. Я практически приказала ей. Но мне интересно, что подумают о моем молчании. Однажды я читала статью, в которой говорилось, что некоторые люди боятся публичных выступлений больше, чем смерти, и это не совсем то же самое… Но для такого человека, как я, с социальной тревожностью, это абсолютно то же самое.
– Я Кэролайн. – Она показывает на меня, и я чувствую на себе взгляды всех собравшихся. – Это моя младшая сестра Айви, если вы еще не поняли по волосам. Нам восемнадцать и семнадцать. У меня целиакия, у нее – ЮИА[11].
Я изо всех сил стараюсь не закатить глаза. Кэролайн знает, что я терпеть не могу эти три буквы. Все равно что сказать, что Кэролайн на безглютеновой диете. Просто не вся картина.
– Ревматоидный артрит. Ювенильный – уже плохо, а идиопатический – еще хуже, – говорю я тихо. Я слишком взрослая, чтобы применять ко мне слово «ювенильный», а уж слышать о себе «идиопатический» вряд ли кто-то захочет.
Повисает неловкая тишина – моя заслуга.
Я пользуюсь возможностью и краем глаза смотрю на Кэролайн. По ее удовлетворенному выражению лица я понимаю, что она специально меня спровоцировала. А я не задумываясь купилась.
Прямо сейчас смерть меня пугает меньше, чем эта гробовая тишина.
Но вскоре знакомства возобновляются. Справа от меня сидят еще несколько человек: тихая девушка с серповидноклеточной анемией[12] и два парня, которые дают друг другу пять, потому что у обоих сахарный диабет первого типа. Они такие улыбчивые и веселые. Кажется, они хорошие ребята.
До этого момента я не осознавала, насколько близко ко мне расположены ноги человека напротив. Они вытянуты совсем как мои. Ногами мы образуем гипотенузу прямоугольного треугольника. Эти ноги обуты в потрепанные черные вансы. У меня есть точно такие же.
– Я Грант. Мне семнадцать, и у меня ревматоидный артрит.
Наконец-то кто-то произнес правильно.
Стоп. Глаза поднимаются прежде, чем я успеваю их остановить. Вот тебе и отсутствие сил для зрительного контакта.
О боже. Это тот самый красавчик. Ну конечно. Конечно, я поднимаю взгляд и вижу самое идеальное лицо на свете. А теперь еще у этого лица есть имя и диагноз. Мой диагноз. Не то чтобы я думала, что я единственный в мире подросток с РА, просто с другими такими подростками я никогда не общалась.
Я неловко ерзаю на стуле. Не могу объяснить почему, но этот момент кажется важным. Все изменилось в мгновение ока. Когда он заговорил, я почувствовала безмолвную связь, словно между нашими ногами натянута невидимая нить.
Кэролайн толкает меня в бок. Могла бы и полегче. Она кивает в сторону Гранта, изумленно распахнув глаза. Она выглядит как ребенок рождественским утром, будто сама мысль о том, что кто-то может понять ее бедную, тревожную, странную сестру, приводит ее в восторг. Когда я снова поднимаю глаза, Грант смотрит на меня. Он так быстро отводит взгляд, что я сразу же думаю, будто мне почудилось.
Теперь, когда я его заметила, я не могу перестать смотреть.
У него кожа теплого оттенка, с едва заметным румянцем, и темные волосы, которые слегка вьются над ушами. На нем футболка с логотипом фитнес-центра, такая же, как и у многих ребят здесь. Хотя на нем она смотрится иначе. Почему-то круче, интереснее. Как будто футболка непростая, и сидит она на нем безупречно. Подобное должно быть объявлено вне закона.
Мне уже хочется узнать его получше. Мои ноги вытянуты вперед, потому что, если держать их согнутыми, колени заклинит. Интересно, его ноги вытянуты по этой же причине? Руки он скрестил на груди, будто пытается покрепче себя обнять. Я знаю этот прием – так можно защитить ладони, запястья и локти от сурового, холодного воздуха, не укрывая их.
Как же это странно: передо мной сидит практически отражение меня самой. Просто невероятно. Я даже не замечаю, как знакомство продвигается дальше.
Мы вернулись туда, откуда начали. Я думаю о том, что будет, когда все закончат представляться. Заранее ожидаю, что любая моя реплика будет встречена неловким молчанием, – со мной всегда так, когда я с кем-то знакомлюсь. Ненавижу.
Я смотрю на последнего человека в кругу. Эта девушка стояла за стойкой, когда мы с Кэролайн вошли. Должно быть, она здесь работает – ее ненавязчиво уверенная поза это подтверждает. На ней такая же красная футболка, что и на Гранте, но ее совсем изношена, буквы уже стерты. Она выглядит так, будто зал для нее много значит, а она много значит для зала.
– Я Эйвери. Мне восемнадцать, и у меня фибромиалгия[13]. – Эйвери смотрит направо, и Лайла снова берет слово.
– Так что, кто-нибудь хочет начать? – Лайла смотрит на нас всех по очереди. У нее и вправду ярчайшая улыбка. У меня учащается пульс, когда ее взгляд останавливается на Кэролайн, но, к счастью, сестра молчит.
Напротив меня Грант поднимает руку и, не дожидаясь приглашения, говорит:
– Я бы хотел обсудить то, что мои лучшие друзья встречаются и я чувствую себя неловко.
Я не могу сдержаться и глупо хихикаю. Звучит так, будто младенец впервые увидел мыльные пузыри. Эйвери наклоняет голову назад, как будто хочет ударить ей об стену. Кажется, Паркер недоволен. Так, подождите. Наверное, он и есть тот самый лучший друг.
Лайла держит ситуацию под контролем безо всяких усилий. Я знаю ее всего двадцать минут, но ничего другого я и не ожидала.
– Может, отложим эту тему до следующей встречи? – Она не рассержена и не расстроена, даже не удивлена. Интересно.
– Или вообще не будем о ней говорить, – бормочет Паркер.
Я снова смотрю вокруг. Все словно олицетворяют ту самую тишину, которой я так боялась.
– Я шучу, – с усмешкой говорит Грант. – Я знал, что сначала всем будет неловко, вот и решил сказать что-нибудь нелепое, чтобы разрядить обстановку.
Я снова смеюсь, на этот раз по-настоящему. Как остальные. Смех заполняет пространство между нами, и круг становится менее формальным и строгим, даже воздух кажется теплее.
Когда все успокаиваются, я поднимаю взгляд и встречаюсь глазами с Грантом.
Ничего не могло меня подготовить к этим глазам.
Глава четвертая
Вторник, 18 августа, 19:19
Кэролайн: О БОЖЕ здесь ровесник Айви с РА
Мама: !!!!!!!!!!
Кэролайн: Знаю!!!!!! Надеюсь, они поженятся.
Мама: Давай не будем забегать вперед.
Кэролайн пришла выведывать подробности. Это становится очевидно, как только она появляется на кухне.
– Ты что-то затихла, когда мы вернулись домой, – говорит она.
Я мою посуду – она никогда не помогает. То, что она на кухне, уже необычно. Вообще, я не уверена, чем «затихла» отличается от моего стандартного состояния, – не думала, что кто-то заметит. Конечно, если кто-то и заметил бы, то именно она. Кэролайн видит меня насквозь.
– Просто устала, – говорю я в ответ. Это не то чтобы неправда. У меня аутоиммунное заболевание. Я всегда уставшая.
– Ну и… – начинает Кэролайн, но ее голос затихает. – Что думаешь?
– О чем именно? – Я вытираю руки кухонным полотенцем, висящим на дверце духовки, и иду к холодильнику, чтобы убрать остатки еды.
– Обо всем. – Ее тон шутливый и многозначительный.
За спиной у меня раздается звук отодвигаемого стула. Я вздыхаю. Разговор коротким не будет, как бы мне ни хотелось. Кэролайн преградила собой дверь. Я бы могла попытаться проскользнуть мимо, но с моим уровнем координации я просто окажусь на полу.
Я знаю, на что намекает Кэролайн. Но если она не собирается признаваться, то и я не буду подыгрывать.
– Я подумала, что в зале пахнет так, будто там слишком сильно старались скрыть запах пота. Подумала, что носить одинаковые футболки – странно. И еще я положила мало чеснока в соус.
Кэролайн закатывает глаза. Я всегда кладу мало чеснока в соус.
– Айви.
– Кэролайн.
Несколько секунд мы молча сверлим друг друга взглядом.
– Грант милый, разве нет? – Кэролайн смотрит на меня с озорной ухмылкой, которую я терпеть не могу. По крайней мере, она призналась в том, что конкретно хочет выудить.
Я не отвечаю.
– Перефразирую, – говорит Кэролайн почти задумчиво. – Было же здорово встретить человека с РА, да?
Я снова вздыхаю.
– Он просто очередной больной парень, который сидел напротив меня. Такое постоянно случается в клинике.
Это ложь. Откровенная, неприкрытая ложь. Но у Кэролайн такой самодовольный вид, что я ни за что на свете в этом не признаюсь. Грант определенно не очередной больной парень. Он вообще не кто-то очередной. Он… неповторимый. Он тот, на кого я обратила внимание, и я совсем не прочь… обратить внимание вновь.
– Да, но никто тебе так не улыбается в клинике.
– А как именно он мне улыбался? – спрашиваю я. Поддаваться этой линии допроса определенно плохая идея, но мне правда хочется узнать.
Я поворачиваюсь к ней лицом. Не похоже, чтобы она надо мной смеялась. А я сначала подумала, что для этого она и пришла.
Я откладываю полотенце и отрезаю кусочек лимонно-черничного пирога, который приготовила сегодня утром. Если Кэролайн собирается слоняться поблизости, почему бы ей не поесть. Для меня важнее всего адаптировать именно этот рецепт. Над ним я трудилась дольше всего.
Я двигаю тарелку с вилкой в сторону Кэролайн. Она кладет локти на стол и склоняется над пирогом. Я тоже упираюсь руками о холодную гранитную столешницу, ожидая ее вердикта. Она молчит. Пробует кусочек пирога.
– Вкуснятина, – бормочет она с полным ртом. Я и не сомневалась, что ей понравится. Лимонный вкус ее любимый. На карточке с рецептом написано «Пирог для Кэролайн» бабушкиным почерком. Кэролайн уже много лет его не ела – наверное, хорошо, что бабушка об этом не знает. – Оно самое, – провозглашает Кэролайн. – У тебя наконец-то получилось.
О да! Мне хочется хлопать в ладоши, или размахивать руками, или прыгать по комнате, но я этого не делаю. Я лишь перекладываю карточку с «Пирогом для Кэролайн» из одной маленькой украшенной картонной коробки в другую, из «В процессе» в «Закончено».
Несколько мгновений я вожу пальцами по хрупким карточкам. Разложенным по алфавиту, конечно. Вдыхаю их аромат. Они пахнут пылью и кухней, а еще бабушкой, и это ранит так же сильно, как исцеляет.
– Хочешь побыть одна? – спрашивает Кэролайн.
– Нет, – отвечаю я, хотя очевидно, что да.
Я снова поворачиваюсь к ней, опираясь на островок и складывая руки под подбородком. Кэролайн хочет поговорить, но я не собираюсь доставлять ей удовольствие, показывая, что мне и в самом деле интересно ее мнение. В конце концов она откладывает вилку и смотрит мне в глаза.
– Он улыбался тебе так, будто хотел этого, – говорит она, словно в ее словах есть какой-то смысл.
– Что это… значит? – Я вскидываю брови.
– Ты знаешь, о чем я. Иногда ты улыбаешься из вежливости или в ответ – потому что кто-то улыбнулся тебе. С ним все было иначе. Его улыбка была искренней. Я наблюдала за ним, за тем, как он вел себя с остальными. Он был вежлив и все такое, но то, как он смотрел на тебя, как улыбался тебе… Что-то в этом было другое. Точно тебе говорю.
Она многозначительно указывает на меня вилкой, но этого и не требуется. Я и так все понимаю. Я заметила, что Грант вел себя со мной по-особенному, но не думала, что это заметит кто-то помимо меня.
– Твоя проницательность меня пугает.
Кэролайн улыбается и встает со стула, оставляя грязную посуду на столе.
– Держись меня, сестренка, – говорит она, уходя. – Может, чему-то научишься.
Глава пятая
Пятница, 21 августа, 13:21
Мама: Не покупай брату те дорогие карандаши.
Айви: Отлично, то есть я буду плохой.
Я и так не люблю никуда выбираться, а уж выбираться куда-то в одиночку вообще ненавижу.
Да мне и не нужно. Есть свои плюсы в том, что мы с Кэролайн почти сверстницы. Куда бы я ни поехала, Кэролайн едет со мной, и за рулем обычно она. Это одна из главных сложностей – если ехать куда-то одной, придется вести машину. Наверное, это неизбежное зло, но я просто терпеть не могу водить.
Но все же я за рулем, и в голову лезут ужасные сценарии. Я представляю, как в меня врезается машина, которую я толком не вижу. Как сбиваю велосипедиста на слепом повороте. Как меня осуждает незнакомец, когда я неловко втискиваюсь на крохотное парковочное место у «Таргета».
Однако ничего из этого не случается. Припарковавшись, я облегченно вздыхаю.
Черный руль летом так нагревается, что мне приходится держать его кончиками пальцев. Я кладу запястья на его верхнюю часть, потому что тепло облегчает боль. Каким-то образом они все равно горячее руля.
Я сижу в раскаленной машине, чувствуя, как плавится моя кожа, и жду, когда брат с сестрой меня спасут. В конце концов, я же из-за них в этом аду. Мама настояла, чтобы мы сегодня купили вещи для школы, и мы собирались отправиться все вместе после тренировки Итана… Но потом маму срочно вызвали на работу, а Кэролайн поехала забирать Итана, пока я спала. Она молодец, что не стала меня будить, но теперь приходится за это платить: одиночеством, шарлоттским дорожным движением, крошечными парковочными местами и переполненными торговыми центрами.
Даже самые тщательно продуманные планы по избеганию неудобств рушатся перед лицом семейной жизни.
Секунд пятнадцать я слушаю кантри-песню по радио. Потом у меня в кармане вибрирует телефон – Кэролайн. Она хочет, чтобы я взяла ей айс матча-латте, а Итану – клубничный фраппучино.
Как будто это так просто – в одиночку зайти в «Старбакс», поговорить с незнакомцем, а потом с напитками в руках ждать их прихода в углу кафе, как бедная родственница. Просто бред, что люди постоянно такое проделывают, иногда причем ради развлечения.
Но либо я это сделаю, либо придется оправдываться перед Кэролайн.
Когда на затылке начинает собираться пот и медлить уже нельзя, я выхожу из машины (несколько раз проверяю, заперла ли дверь и взяла ли ключи). Утро невыносимо влажное. Повсюду люди. Предшкольный шопинг в самом разгаре, и, пока я прохожу через первые автоматические двери, какой-то мальчишка на бегу отдавливает мне ногу. Вот бы здесь были Итан и Кэролайн. Нет, вот бы мы были еще маленькими и не ходили по магазинам в одиночку – было бы здорово, чтобы мама тоже была с нами. Позволить нам троим совершить набег на «Таргет» – все равно что открыть клетки в зоопарке.
Только у нас есть бюджет, комендантский час и запрет на покупку каких-то дорогих карандашей.
«Старбакс» прямо внутри «Таргета», и перед последними автоматическими дверьми я останавливаюсь. Пока я уговариваю себя войти, они открываются и закрываются три раза.
В «Старбаксе» я стою в непомерно длинной очереди и все время не знаю, куда себя деть. Пойти куда-то одной для меня – все равно что вырвать зуб, а тут еще покупать этот дурацкий айс матча-латте для Кэролайн. Когда подходит моя очередь, я делаю шаг вперед и начинаю думать, не слишком ли близко или далеко я стою, или…
– Что для вас приготовить? – спрашивает бариста. Я не смотрю ему в глаза: зрительный контакт – не мое. Но теперь он точно подумает, что я странная.
– Э-э… можно мне клубничный фраппучино? Большой, пожалуйста. – Заказываю сначала Итану. Надеюсь, фраппучино заставит его помолчать некоторое время, хотя, скорее всего, он выдует его в три глотка, и вреда от сахара будет больше.
Должно быть, повисает неловкая пауза, потому что я слышу, как человек сзади меня прочищает горло.
– И большой матча-латте, – добавляю я торопливо. – Пожалуйста. Холодный.
Видимо, бариста кивает. Я не смотрю на него, но за годы избегания зрительного контакта учишься чувствовать, когда люди кивают или качают головой.
– Что-нибудь еще?
– Нет, спасибо. – Я выдавливаю из себя улыбку, изо всех сил стараясь как можно быстрее закончить разговор.
Ноги скользят по линолеуму к другому концу стойки. В этот момент я понимаю, что забыла заказать себе карамельный макиато. Черт. Вот почему меня нельзя оставлять одну на людях. Я обязательно накосячу.
Ну что ж. У меня все равно только две руки.
Тот же бариста называет мое имя, и, когда я подхожу, все на меня смотрят. Ненавижу, когда на меня смотрят. Не урони кофе, не урони кофе, не урони кофе, повторяю я снова и снова. Правда, кофе тут нет, ведь макиато я не купила. Я издаю самоуничижительный смешок, прочно закрепляя за собой репутацию ходячей катастрофы.
Я прислоняюсь к стене, которая отделяет тусклый, отделанный в натуральных цветах «Старбакс» от ярко-красного «Таргета». Спустя пару минут через автоматические двери, перед которыми я стояла в нерешительности, гордо проходит Кэролайн, стуча плоскими каблуками своих коричневых босоножек. На ней белые брюки клеш и обтягивающий топ. Ее волосы длиннее моих и по-прежнему прямые, как когда-то у меня. Итан топает позади нее, разбрасывая грязь с шиповок, которые по непонятной причине все еще на нем. Закатив глаза, я отдаю им их разноцветные напитки.
– Почему ты себе ничего не взяла? – спрашивает Кэролайн, забирая холодную матчу из моей теперь уже одеревеневшей руки.
– Не захотела, – вру я. – Почему ты не переобулся? – спрашиваю я Итана, который, очевидно, не понимает, что бейсбольные шиповки предназначены только для бейсбола.
– Я говорила ему, но он меня не слушает. Он им тут весь пол исцарапает, – фыркает Кэролайн.
– Они мне нравятся. – Итан продолжает топать, шумно потягивая свой фраппучино. Мы молча идем вперед, все глубже продвигаясь в хаос пригородного «Таргета». Кэролайн помешивает матчу, делая ее все более зеленой, пока мы не доходим до отдела со школьными принадлежностями, который заполонили мамы с детьми. На полу валяются блокноты и бумажные блоки. Это зона катастрофы.
Кэролайн разворачивает листы со списками. Да, она составила списки. Много списков. Для каждого из нас. Я не смогу стать такой же дисциплинированной. Единственные списки, которые составляю я, – списки ингредиентов.
– Итак, я займусь собой и им. Сможешь сама о себе позаботиться? – спрашивает она, все еще попивая матчу через трубочку.
Она передает мне три линованных листа, вырванных из ее старого блокнота.
Мне совершенно точно не нужно три страницы вещей. Ну, для начала, обувь для школы у меня уже есть. Я вычеркиваю этот пункт. Ей кажется, что мне нужен новый ланч-бокс? Я хожу с одним и тем же с четвертого класса, когда начала сама собирать с собой еду. Новый мне ни к чему. Этот пункт тоже вычеркиваю.
Я брожу между рядами и в конце концов оказываюсь около вещей, которые мне действительно пригодятся. Я отступаю в сторону, чтобы меня не сбила чья-то мама на тропе войны, беру пластиковую корзину из стопки и задумываюсь.
У меня есть варианты.
Новый учебный год – время для переосмысления себя, так ведь? Я слышу, как Кэролайн позади меня спрашивает у Итана, точно ли он хочет пенал в форме бейсбольной биты. Он говорит «да», причем таким тоном, будто это так же очевидно, как то, что небо синее. Конечно же, Итан хочет бейсбольный пенал. И конечно же, Кэролайн будет ходить в школу с рюкзаком от «Майкл Корс», который ей подарили на день рождения, потому что рюкзаки для простых смертных ей не подходят.
Рюкзаки. Передо мной беспорядочная радуга из рюкзаков – они громоздятся до самого верха, куда я не могу дотянуться. Нужно выбрать всего лишь один. Для начала хотя бы определиться с цветом, сузить выбор до двух вариантов. Кэролайн или Итан давно бы уже с этим справились.
А моя лучшая подруга Рори тем более. Она постоянно думает о колледже, карьере и своем будущем. Она всегда раньше всех сдает домашку, а к тестам начинает готовиться за несколько недель. Наверное, она выбрала рюкзак еще в прошлом году, скорее всего розовый.
Это не сложно, говорю я себе. Рюкзаки – просто куски ткани, сшитые вместе, чтобы было куда сложить учебники. Это ведь не должно быть так сложно.
Я делаю два шага вправо. Так я больше не стою перед красными рюкзаками. Красный напоминает мне о футболках с логотипом фитнес-центра, такие были у половины группы поддержки. Красный мне не подходит. Это я знаю. Сейчас я рядом с желтыми. Они напоминают мне о Лайле, о ее кедах. Желтый тоже не совсем мой цвет.
Я делаю еще два шага. Оранжевый – цвет, которым люди описывают мои волосы.
Еще два шага. Зеленый – цвет моих глаз, но у Кэролайн они зеленее.
Еще два шага. Фиолетовый был любимым цветом бабушки.
Еще два шага. Розовый бы выбрала Рори.
Еще два шага. Темно-синий почему-то напоминает мне о Гранте. Не знаю почему. Цвет красивый, но тоже не мой.
Еще два шага, и кто-то хлопает меня по плечу. Я подпрыгиваю и с грохотом роняю пустую корзину. Это Кэролайн. Я и не видела, как она подошла. Итан прямо за ней, оба с тяжелыми на вид корзинами в руках.
– Мы все, а ты? – Она смотрит на мою корзину, которая каким-то образом приземлилась вверх дном. – Явно нет. Я думала, ты сможешь сама о себе позаботиться.
– Мама сказала не покупать тебе эти карандаши, – говорю я Итану, и да, признаю, я пытаюсь сменить тему.
– Ну пожалуйста, Игги, – ноет он. Терпеть не могу нытье.
– Хорошо. – Я забираю карандаши у него из корзины и кладу в свою. – Раз их нельзя покупать тебе, я куплю их себе. А потом незаметно положу тебе в рюкзак.
Итан улыбается, как будто мы замышляем ограбление банка, а не передачу запрещенных карандашей.
– Кстати, а что с ними не так-то? – спрашиваю я, все еще уходя от разговора.
– Они стоят по пять долларов, а он их либо теряет, либо меняет на жвачку, которую ему нельзя, – объясняет Кэролайн.
Я закатываю глаза.
– Теперь нам надо сосредоточиться на тебе. – Кэролайн поднимает бровь, требуя объяснить, что я делала все это время. Я не могу.
Я окидываю взглядом полки. Прямо передо мной лежит одинокий голубой рюкзак. Небесно-голубой. Он слегка помят и отделан черным.
Уже что-то.
– Я тоже почти все, – говорю я Кэролайн, когда тянусь за ним.
Глава шестая
Вторник, 25 августа, 12:49
Итан: может, брауни сделаешь?
Айви: Ты умрешь, если скажешь пожалуйста?
Итан: возможно
Айви: Какой же ты говнюк. Завтра сделаю.
– Ты сегодня пойдешь со мной? – спрашивает Кэролайн.
Я была так занята вмешиванием масла в тесто для хлеба, что не услышала, как она вторглась на мою территорию. Это был первый рецепт, который я усовершенствовала. Кэролайн терпеть не могла магазинный безглютеновый хлеб, поэтому я возилась с бабушкиным рецептом, пока не получилось идеально. Так и родился мой вызов.
– Пойду с тобой куда? – Я откладываю тесто и вытираю одеревеневшие руки. Когда пальцы начинают пульсировать, я по очереди сгибаю и разгибаю их. Затем вращаю запястьями, надеясь, что Кэролайн не слышит хруста. Так быть не должно. В недельном цикле приема лекарств сегодня должен быть хороший день. А я чувствую себя так, будто уже прошла чистилище и спускаюсь прямо в ад.
– В группу поддержки. Сегодня вторник. – Кэролайн смотрит на меня так, будто это очевидно. Как будто летом нужно следить за тем, какой сегодня день недели.
Легче позволить себе погрузиться в мысли о масле и безглютеновой муке. Я подхожу к полочке со специями, пытаясь решить, что добавить в хлеб на этой неделе. Выбираю розмарин и тимьян.
– Где мои любимые мерные ложки? – спрашиваю я, копаясь в ящике, где хранятся пекарские принадлежности.
– Вон там целый набор, – говорит Кэролайн, указывая на переднюю часть ящика.
– Это не те. Кто последний разгружал посудомойку? – Я со стуком закрываю ящик.
– Ты. – Кэролайн складывает руки на груди. Я знаю, что скоро она потребует ответа. Я просто не знаю, что ей сказать.
Я возвращаюсь к столу, на котором лежат заготовки для теста. А вот и мои любимые мерные ложки, прямо рядом с контейнером с домашней безглютеновой мукой. Ну конечно, я их уже достала. И конечно, уже забыла об этом. Я раздраженно вздыхаю, и волосы отлетают от лица.
– Неудачный день? – спрашивает Кэролайн.
Я киваю. Не знаю, что еще сделать. В голове туман, мысли путаются, а руки и ноги отяжелели и не слушаются. Как будто меня переехал автобус. Этот автобус в последнее время появляется все чаще. Хотела бы я почувствовать себя лучше – или хотя бы не выглядеть такой разбитой.