Фальшстарт

Послание

Каждый день множество всадников травмируется при верховой езде, потому что забывают, что под ними живые существа, к каждому из которых нужен свой подход.

Как и к каждому человеку.

Пролог

Новости конного спорта | PASO ROBLES GAZETTE

«Восходящая звезда меняет траекторию: Итан Кларк прибывает в поместье Флорес.

ПАСО-РОБЛЕС, Калифорния. Громкий перевод совершает юный талант, чьё имя уже успело прогреметь на национальной арене. Итан Кларк, безоговорочный победитель ежегодных конных гонок текущего сезона и обладатель титула «Восходящая звезда Западного побережья», покидает элитную спортивную академию Лос-Анджелеса. Причины перехода официально не разглашаются, однако осведомлённые источники сообщают, что спортсмен продолжит обучение и тренировки в школе при частном поместье Флорес.

Это решение выглядит неожиданным на фоне блестящих перспектив Кларка. Уже в конце этого учебного года, в начале лета, в поместье Флорес пройдут квалификационные соревнования за главный приз сезона — престижный грант. Именно эта путёвка открывает своему обладателю дверь на международную арену: участие в легендарных соревнованиях во французском Ле-Лион-д’Анже и место в молодёжной сборной США по троеборью.

Для Итана Кларка, который привык побеждать, этот грант — лишь вопрос времени. По слухам, молодой спортсмен уже подтвердил своё участие в предстоящем турнире. Остаётся только гадать: что на самом деле привело золотого мальчика американского конкура в тихое поместье, окружённое дубовыми рощами Пасо-Роблес? И главное — готовы ли местные воспитанники дать бой звезде, которая привыкла брать только первое место?

Редакция будет следить за развитием событий.»

Глава 1

— Выйди уже, черт возьми! — проговорила я куда грубее, чем следовало, резко взмахнув свободной рукой в сторону девочки-подростка, которая замешкалась в проеме ворот.

Эхо моего голоса неприятно резануло по утренней тишине, отразившись от деревянных стен крытого манежа. Девочка вздрогнула, испуганно втянула голову в плечи и, наконец заставив свою гнедую кобылу сдвинуться с места, поспешно вывела её из манежа. Кобыла недовольно мотнула головой, но подчинилась.

Я проводила их взглядом, чувствуя, как в груди все еще бурлит раздражение. Лаки, мой жеребец, стоявший рядом со мной на корде, нервно переступил с ноги на ногу и фыркнул, обдав теплым воздухом мою шею. Я машинально погладила его по мощной шее, успокаивая и его, и себя.

— Тихо, мальчик, — прошептала я, проводя ладонью по его гладкой шерсти.

Все здесь, на конюшне, прекрасно знали расписание. Знали, что с семи до девяти утра — мое время. Время, когда я работаю с лошадьми без лишних глаз и суеты. В это время собиралось наименьшее количество людей на тренировку, а погода в Калифорнии в конце августа стояла просто идеальная: солнце уже взошло, но еще не пекло нещадно, а легкий ветерок с Тихого океана приносил прохладу, запах соли и высушенной травы. Идеальные условия для занятий в открытом манеже, залитом золотистым светом. Именно поэтому я занимала крытый манеж, чтобы было удобнее всем.

Но эта девчонка, видите ли, решила, что правила писаны не для нее. Ей приспичило «погонять» свою кобылу именно сейчас, именно в крытом манеже. Лаки, мой жеребец, при виде любой кобылы мгновенно преображался: его холка напрягалась, ноздри раздувались, а в глазах загорался дикий огонек. Столкновение с незнакомой кобылой в замкнутом пространстве крытого манежа гарантированно выбило бы его из колеи, заставило бы нервничать и кружить вокруг меня, сводя на нет все наши с ним старания. А ведь мы только начали отрабатывать новый элемент — пируэт на галопе.

Я работала со многими лошадьми в поместье Флорес: с молодыми, горячими, пугливыми, даже с теми, кого другие считали безнадежными. Но, конечно же, в приоритете всегда был мой конь. Лаки был моим любимцем. Семилетний арабский жеребец масти изабелла — его шерсть отливала таким чистым, почти светящимся кремовым цветом, что на солнце казалась белой. Глаза у него были большими, темными и умными, а грива и хвост — мягкими, шелковистыми, цвета топленого молока. Я часто слышала от бывалых конников, что жеребцы не поддаются работе, что с ними нужно быть жестче, что они как пороховая бочка. «Айла, с ним нельзя сюсюкаться, — говорили они, — нужно сразу показать, кто в доме хозяин!» Возможно, в их словах и была доля истины, особенно когда речь шла о табуне или работе с неопытными людьми. Но мы с Лаки были командой. Я искренне, каждой клеточкой своего тела, считала, что главнее всего — это контакт с лошадью, то доверие, которое выстраиваешь годами, минута за минутой. И до сих пор это правило работало безотказно. Он чувствовал мое настроение, я чувствовала его малейшее напряжение. Мы понимали друг друга без слов, без лишних команд.

Я подошла вплотную к белоснежной морде Лаки, коснулась лбом его теплого лба, вдыхая родной запах лошади, сена и пота. Похлопала его по крепкой шее и, отцепив корду от недоуздка, ловко свернула её в аккуратное кольцо. На Лаки остался только тонкий нейлоновый недоуздок, больше для контроля, чем для принуждения. Он и без него пошел бы за мной.

— Давай, потопали, красавчик, — произнесла я тихо, беря его за недоуздок и направляясь к выходу из манежа.

Конь послушно, с каким-то ленивым достоинством, зашагал рядом со мной, его копыта мягко ступали по плотному песку, устланному резиновой крошкой. Я толкнула тяжелую калитку манежа, прихватила Лаки покрепче и вывела его наружу. Солнце тут же ослепило меня, заставив зажмуриться. Воздух был напоен ароматами нагретой сосновой коры, полыни и конского навоза — странный, но такой родной для меня букет.

Мы направились к леваде, большой огороженной территории, где лошади проводили время, когда не работали. Я обожала это место, и не только как свой дом. Мне нравилось, что здесь, в поместье, с лошадьми обращались именно так: бережно, давая им необходимую свободу, а не запирая в душных стойлах на весь день. Левада была для них необходима, как воздух. Это был огромный участок земли с естественным рельефом, редкими деревьями, дающими тень, и даже небольшим ручьем, протекающим вдоль дальней изгороди. Здесь лошади спокойно паслись на сочной траве, устанавливали свою сложную иерархию, носились наперегонки, взбрыкивая от избытка сил, и просто отдыхали, стоя в тени и подремывая.

Пройдя по центральной дорожке конюшенного двора, мимо людей, суетящихся с тележками, полными тюков сена, или ведущих своих лошадей на водопой, я подошла к воротам левады. Лаки терпеливо ждал, пока я справлюсь с тяжелой щеколдой. Ворота со скрипом отворились, открывая вид на пасущийся табун. Я ещё раз похлопала Лаки по шее, давая ему безмолвное разрешение. Он мотнул головой, издал тихое, довольное ржание и стартанул к своим сородичам — мощными, летящими скачками, взметая копытами пыль. Это зрелище, полное грации и дикой радости, всегда вызывало у меня невольную улыбку. Я закрыла ворота, проверила, крепко ли заперта щеколда, и, развернувшись, наткнулась на недобрый взгляд Шарлотты.

Шарлотта жила и работала в поместье Флорес, сколько я себя помню. Женщина чуть за сорок, с вечно озабоченным лицом и каштановыми волосами, которые она то и дело смахивала со лба, она помогала по конюшне: чистила амуницию, следила за порядком в седельной, подсыпала опилки в денники. Но, если честно, с лошадьми она была излишне аккуратна, потому что, по правде говоря, побаивалась этих огромных животных. И надо признать, лошади, к всеобщему удивлению тех, кто с ними дела не имел, тоже её побаивались. Они чувствовали её неуверенность, зажатость, и это делало их пугливыми и нервными в её присутствии.

— Айла! — воскликнула Шарлотта, картинно смахивая прядь волос с лица и поднимая указательный палец вверх, словно провозглашая истину в последней инстанции. От этого её жеста, от которого так и веяло менторским тоном, я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. — Тебе снова напомнить про элементарные правила техники безопасности?! — нахмурилась она, скрестив руки на груди.

— Лаки — умный конь, — я пожала плечами, изобразив само дружелюбие. — И я была рядом, — добавила я с самой беззаботной улыбкой, на которую была способна, и попыталась пройти мимо неё.

— Этот твой «умный конь», напомню тебе на всякий случай, несся галопом прямо на меня! — крикнула женщина мне вслед, и её голос звонко разнесся по утреннему двору. — Я едва успела отскочить за дерево!

Это произошло, наверное, около года назад. Но упоминание этого случая каждый раз вызывало у меня неловкость пополам со смехом. Тогда, шагая с Лаки с манежа, у входа в леваду я увидела девчонку-конюха, которая как раз открывала ворота, чтобы запустить своего мерина. Её лошадь неспешно зашла внутрь, а я, видя открытую калитку, крикнула девушке, чтобы она не закрывала её, и отпустила Лаки. Он тут же рванул вперед, к свободе. Его стремительный забег до дальнего края левады продлился от силы секунд десять. Но Шарлотта, находившаяся бог знает где, чуть ли не за километр от этого места, увидела край левады, мчащегося жеребца и, видимо, вообразила, что этот дикий зверь несется прямо на неё, чтобы растерзать. Хотя Лаки даже не смотрел в её сторону. И с тех пор Шарлотта при каждом удобном случае напоминает мне об этом «ужасном происшествии». Впрочем, после этого случая я стала подводить Лаки к самым воротам, прежде чем отпустить, чтобы ни у кого не возникало ложных впечатлений.

— И убери эту ветку со штанов, ради бога! — донеслось до меня уже с другой интонацией, скорее брезгливой, чем сердитой.

Я замерла на месте и уставилась на свои бриджи для верховой езды. Сбоку, почти у самого кармана, к плотной ткани действительно прицепилась небольшая колючая веточка, видимо, от кустов, что росли у левады. И надо же — никто из проходящих мимо людей не сказал мне ни слова! Я осторожно отцепила ветку, и тут же почувствовала легкое жжение. Вот же черт! Оставила царапину на ноге сквозь ткань.

Я выкинула ветку в ближайшую урну, отряхнула штаны и, сощурившись от яркого солнца, которое уже начинало припекать плечи, почувствовала, как рыжие пряди выбились из тугого хвоста и липнут к вспотевшей шее. Со вздохом я стянула резинку с волос, позволяя им рассыпаться по плечам, и двинулась в сторону главного здания поместья.

Поместье Флорес, названное так в честь моей тети Мэри, было не просто домом. Это был целый комплекс, настоящий оазис, затерявшийся среди холмов и дубовых рощ Северной Калифорнии. Здесь находилось всё, что нужно для жизни и занятий конным спортом: два крытых манежа (большой и малый), открытый конкурный и выездковый плацы, несколько левад, конюшня на шестьдесят денников, сёдельная, мойка для лошадей и ветеринарный пункт. Но уникальность поместья была в том, что на его же территории располагалась частная школа-пансион «Флорес Академия». Идея совместить конный двор и элитную школу оказалась настолько удачной, что Мэри, владелица и директриса, воплотила её в жизнь около пятнадцати лет назад. Само поместье стояло на отшибе, практически в лесу, вдалеке от городского шума и соблазнов, что делало его идеальным местом для учебы и тренировок.

При школе, конечно же, находилось комфортабельное общежитие для учеников, так как по большей части, учащиеся были конниками, приехавшими со всех концов страны и даже из-за границы именно ради возможности совмещать учебу с любимым делом. Эти ребята жили здесь постоянно. Но была и другая категория учеников, которых было явное меньшинство — местные дети из ближайших городков, которые учились в «Флорес Академи» просто потому, что это была лучшая школа в округе, и их родители могли позволить себе оплатить обучение.

И, конечно, было главное здание, которое по сути и являлось тем самым историческим поместьем Флорес. Красивое двухэтажное строение из светлого камня, с огромными окнами, с просторной террасой и башенкой с часами. Это было моим домом. Точнее, домом Мэри, моей тети. Домом, в котором я жила последние десять лет своей жизни.

Так уж вышло, что мои родители, сколько я помню своё детство, проведённое в шумном Лос-Анджелесе, постоянно ссорились. Они были на грани развода постоянно, как будто это было их обычным состоянием. Я была ребенком, который, видите ли, им мешал строить свои сложные, никому не нужные отношения. Когда в семь лет я сломала ногу, неудачно спрыгнув с качелей на площадке, они не стали возиться со мной. Они приняли, как им казалось, гениальное решение: отправить меня к тете Мэри, заодно переведя в школу при её поместье. По их мнению, мне была нужна нянька, а им — драгоценное время, чтобы окончательно решить, что делать со своими отношениями: разводиться или снова сходиться. Так и вышло, что Мэри, которая всегда меня любила, с радостью приняла меня в свой дом.

По правде говоря, она изначально, когда я только пошла в первый класс, предлагала моим родителям отдать меня в её школу. Это было престижно, безопасно, и я была бы под присмотром. Но они тогда отказались. «Маленькому ребенку нечего делать в какой-то конюшне», — фыркала мать. Ирония судьбы заключалась в том, что я всё равно оказалась здесь и, вопреки их опасениям, не просто прижилась, а всем сердцем полюбила лошадей и этот образ жизни. Конечно, в редкие моменты примирения родители, мучимые запоздалым чувством вины, хотели забрать меня обратно, в Лос-Анджелес. Но переводиться в другую школу, расставаться с Лаки, с Мэри я уже категорически не хотела. Поэтому все оставили как есть: я осталась у тети.

Редко, примерно раз в полгода, а то и реже, они приезжали навестить меня. И я всегда ненавидела эти дни. На меня сразу же сыпались обвинения или нотации, словно я была причиной всех их проблем. «Ты почему одета как колхозница? — кривилась мать, оглядывая мои джинсы и растянутый свитер. — Неужели нельзя носить что-то приличное?» Отец морщил нос: «Господи, как здесь воняет конюшней! Неужели нельзя было выбрать нормальную школу?» А мать, заметив свежий синяк, с ужасом восклицала: «Ты опять упала с этой проклятой лошади? А я говорила, что это всё опасно! Я же мать, я за тебя волнуюсь!» И потом, выговорившись и убедив себя в том, что они выполнили родительский долг, они снова уезжали, оставляя после себя лишь чувство опустошения и липкий осадок чужой, ненужной мне вины.

— Айли! — прощебетал тонкий, звонкий голосок, и я увидела, как ко мне, смешно перебирая короткими ножками, бежит маленькая рыжая фигурка.

Я улыбнулась, глядя на приближающуюся детскую макушку, такого же яркого, огненно-рыжего цвета, как и мои собственные волосы. Это был Райли. Мой брат.

— Смотри! Я нарисовал тебя! — выпалил он на одном дыхании, запыхавшись от бега, и протянул мне слегка помятый лист бумаги. Маленькие пальчики были перепачканы разноцветными фломастерами.

Я взяла рисунок в руки. На нем каракулями была изображена фигура с огромными рыжими волосами, стоящая рядом с чем-то большим и коричневым, что, видимо, должно было изображать лошадь. В небе светило желтое солнце, а внизу зеленела трава. Сердце сжалось от умиления и нежности.

— Очень красиво, — искренне улыбнулась я, присев на корточки и погладив брата по мягким, пушистым волосам. — У тебя здорово получается, Райли. Ты настоящий художник.

— Няня Эмма сказала, что тетя Мэри ждет нас. Ты тоже придешь? — спросил он, глядя на меня своими большими голубыми глазами, в которых читалась детская непосредственность и надежда.

— Конечно, приду. Иди к Эмме, она отведет тебя, я скоро подойду, — сказала я, поднимаясь и помахав рукой Эмме, пожилой женщине с добрым лицом, которая стояла неподалеку, терпеливо ожидая своего маленького подопечного. Она понимающе кивнула мне в ответ.

Райли было всего четыре года. И его, как когда-то и меня, тоже отправили сюда, к Мэри. Потому что родители снова решили разводиться. Если верить словам матери, которые она выпалила мне в трубку в прошлый раз, они уже окончательно подали заявление в суд. Но честно говоря, я в это уже мало верила. Сколько раз это было — «окончательно и бесповоротно», а потом следовал очередной бурный, но короткий период примирения. Меня гораздо больше, чем их вечные дрязги, беспокоил брат. Крошечный мальчик, который оказался вдали от единственных людей, с которыми чувствовал себя в безопасности — от родителей. Но что ещё важнее и сложнее, Райли до смерти боялся лошадей. И это было вполне объяснимо: он был слишком мал, и огромные, сильные животные казались ему чудищами, великанами, готовыми растоптать его в любой момент. Он вздрагивал, когда слышал ржание, и цеплялся за руку Эммы, стоило лошади оказаться поблизости.

Райли находился в поместье всего пару месяцев, и мне каждый раз было тяжело смотреть на него, зная, как тяжело малышу приходится в этом новом, пугающем мире. Я старалась проводить с ним как можно больше времени, отвлекая от грустных мыслей.

— Айли, — Райли снова дернул меня за руку, привлекая внимание. Он так и не мог пока выговорить моё имя «Айла» — у него получалось смешное «Айя», поэтому он придумал для меня своё, ласковое «Айли». — Ты снова упала с лошади? — спросил он серьезно, указав пальчиком на свежий синяк, расплывшийся на моем предплечье сине-фиолетовым пятном.

— Ох, нет, глупенький, — я улыбнулась как можно беззаботнее, — я просто не заметила шкаф и со всей дури врезалась в него. Бывает. Давай, беги к Эмме.

Наблюдая за удаляющейся фигуркой Райли, который, схватив Эмму за руку, что-то оживленно ей рассказывал, я снова взглянула на синяк. Впрочем, я действительно была неаккуратной. И синяк действительно появился оттого, что сегодня утром, спросонья, я со всей дури впечаталась плечом в открытую дверцу своего шкафа. Я всегда была такой, сколько себя помню. В детстве меня называли «девочка-катастрофа». Когда я была совсем маленькой, года в два, я прыгала на кровати и решила вдруг спрыгнуть с неё на пол. По рассказу Мэри, я приземлилась ровно на вытянутую руку, из-за чего у меня вышел из сустава плечевой сустав. И хорошо, что я не помню этого, ведь вправление сустава — процедура адски болезненная. Потом, в семь лет, я сломала ногу. В девять лет я умудрилась вывихнуть обе кисти рук одновременно, упав с велосипеда. Чуть позже, в том же году, я неудачно поскользнулась на лестнице и приземлилась прямо на копчик — несколько дней не могла нормально ходить, каждое движение отдавалось тупой болью. В одиннадцать я упала с дерева. Вот этот момент я помню очень хорошо, потому что это была самая сильная, парализующая боль в моей жизни. Я просто соскользнула с толстой ветки и приземлилась плашмя спиной ровно на позвоночник. Несколько минут я не могла пошевелиться, лёжа на земле и глядя в небо, боясь, что останусь парализованной навсегда. Спина была вся содрана в кровь, а боль была такой, что темнело в глазах. Впрочем, в остальное время я обходилась «мелочами» — небольшими ушибами, ссадинами, порезами. Тело моё было похоже на карту боевых действий, но меня это никогда особо не беспокоило.

Я наконец зашла в прохладный, пахнущий деревом и цветами большой холл поместья. Здесь царил приятный полумрак после яркого солнца. Мои шаги гулко раздавались по мраморному полу. Я двинулась к широкой лестнице на второй этаж, ведущей в мою комнату. В комнате я наспех переоделась: скинула пропахшие лошадьми бриджи и футболку, натянула легкие льняные брюки и свежую рубашку. Подошла к старинному письменному столу, чтобы взять расческу и привести в порядок растрепанные волосы.

Но на столе, на самом видном месте, лежала газета. Местная, городская. Я замерла. Моя рука сама собой потянулась к ней, скомкала тонкую бумагу в тугой комок и с силой швырнула в мусорную корзину. Комок ударился о край и упал на пол, но мне было все равно. Мне не нужно было перечитывать эту статью, чтобы вспомнить каждое слово, каждый пафосный заголовок. «Золотой мальчик», «Восходящая звезда». Рядом была фотография — молодой человек на великолепном гнедом жеребце, уверенный, красивый, с хищной, победоносной улыбкой.

Это всё было обманкой. Мыльным пузырем, созданным деньгами, прессой и услужливыми тренерами. И я это знала точно. Я знала это лучше, чем кто-либо другой. Мне было двенадцать, когда я впервые увидела его настоящего. Увидела то, что скрывается за белоснежной улыбкой и блеском побед.

Я не хотела видеть этого парня в своем доме. Но, к сожалению, моего мнения никто не спрашивал. Мэри, по старой дружбе с его семьей, пригласила его. У них там какие-то сложности с тренером и школой, нужна была база для подготовки к новому сезону. И Мэри, с её доброй душой, радушно предложила ему погостить и потренироваться в поместье. Он был гостем в нашем доме. И меня это бесило до скрежета зубов.

Я кое-как причесалась, заколола волосы и глубоко вздохнула, пытаясь унять раздражение. Нужно было спускаться.

В холле меня уже ждали. Мэри, элегантная, подтянутая женщина с идеальной укладкой и добрыми глазами, стояла, держа за руку Райли. Она окинула меня быстрым взглядом и, чуть улыбнувшись, произнесла:

— Сделай лицо подобродушнее, Айла. Он наш гость.

— Пусть знает, что ему здесь не рады, — буркнула я в ответ, закатив глаза так, что это было видно, наверное, даже с улицы.

Мэри лишь покачала головой, но ничего не сказала. Мы вышли на улицу, и яркое солнце снова ослепило меня. Мы двинулись по подъездной аллее к главным воротам. Райли весело семенил рядом с тетей, что-то лопоча о своих рисунках.

Так уж вышло, что Мэри была хорошо знакома с семьей этой «восходящей звезды». Какие-то старые связи, общие друзья, совместные благотворительные вечера. И когда у них возникли какие-то сложности, Мэри, по своей доброте, предложила перевести его временно в нашу школу. Теперь этот «золотой мальчик» будет не только тренироваться на нашей конюшне, но и жить в нашем доме, ходить в нашу школу. Гость. На весь учебный год.

К воротам, плавно шурша шинами по гравию, подъехала черная, внушительных размеров машина. Даже не зная марок, я понимала, что эта иномарка стоит целое состояние. Автоматические ворота с тихим жужжанием начали открываться, впуская незваных гостей на нашу территорию.

Я стояла, скрестив руки на груди, и чувствовала, как внутри меня закипает глухая, холодная злость. Она поднималась откуда-то из живота, сжимая горло.

Я не просто не желала видеть этого напыщенного парня в своем доме. Я его презирала. И у меня были на это веские, железобетонные причины, о которых никто, кроме меня, не знал. Ведь он был моим единственным конкурентом. И сегодня, когда он выйдет из этой сверкающей машины, наша давняя война, затихшая на пару лет, начнется снова. Это было неизбежно.

Глава 2

Первый учебный день выпускного года — штука непредсказуемая. Он мог начаться с шумных приветствий в коридорах, с липкого предвкушения скорого выпуска и свободы, или с паники из-за не сделанного летнего задания. Но я, как обычно, выбрала свой, особый путь. Я сидела в кабинете директора, только вместо Мэри, которая обычно встречала меня утром с чашкой кофе, меня там ждала Карла.

Женщина сидела в кресле для посетителей, элегантно скрестив ноги, и при моем появлении даже не удивилась. Она лишь кивнула на соседнее кресло, и я, тяжело вздохнув, плюхнулась в него, прижимая к груди рюкзак, как щит.

— Ты принимаешь препараты?— ее голос был спокойным, но цепким, как репей. Она смотрела на меня сквозь очки в тонкой оправе.

— Да, принимаю, — выдохнула я, чувствуя, как от одного только ее вида у меня начинает немного покалывать в висках.

Если бы у меня была суперсила, я бы использовала её, чтобы телепортироваться отсюда. Но до первого урока было еще минут двадцать, и предлог сбежать был так же реален, как НЛО за окном. Пришлось остаться и принять свою участь.

Карла, женщина лет тридцати пяти, с идеально уложенными русыми волосами и острым, изучающим взглядом, положила ручку на стол и сплела пальцы в замок. Этот жест я выучила наизусть. Он означал начало «сеанса прямо здесь и сейчас».

— Есть какие-то изменения? — спросила она.

Карла была действительно хороша. Не из тех болтливых терапевтов, которые поддакивают и кивают. Она была цепкой, как бульдог. Она не просто слушала, она вгрызалась в каждое слово, выискивая там что-то такое, чего я сама в себе не замечала. Это бесило, но где-то глубоко внутри я понимала — это работает.

— Не заметила, — мой взгляд ускользнул от нее к окну, за которым расстилался школьный двор.

За стеклом светило яркое утреннее солнце. И меня накрыло острое желание просто выйти на улицу, плюхнуться прямо на траву, раскинуть руки и смотреть в бесконечное голубое небо. Но Мэри, если бы увидела мои школьные брюки после такого, прибила бы меня на месте. Хотя строгой формы у нас не было, дресс-код все же существовал. «Официально-повседневный», как это называлось. Я выбрала свой стандартный образ: черные брюки, слегка мешковатые, но удобные, и белая рубашка, расстегнутая настолько, чтобы было видно простой черный топ под ней. Свои рыжие волосы я даже не стала укладывать — просто распустила, и они тяжелой волной легли на плечи. С утра я была уверена, что опаздываю, потому что нужно было заскочить к Мэри. Она работает с ни свет ни заря, и я надеялась перехватить ее до того, как начнется этот кошмар с новым учебным годом. Не перехватила.