Фальшстарт

– Совсем никаких? – голос Карлы вернул меня в кабинет. – Айла, это уже третий комплекс антидепрессантов за полгода. Нам нужно понять, что именно вызывает побочку, а что не работает. И, кстати, ты не ходишь на психотерапию, – последнюю фразу она произнесла с легким укором, как учительница, уставшая от прогульщика.

Я закатила глаза. Это был неконтролируемый рефлекс.

– Я не знаю, о чем говорить, Карла. Серьезно. Мы уже обсудили моих родителей вдоль и поперек, мою тревожность, мои проблемы со сном и мою социопатическую наклонность к одиночеству. Я не вру, у меня правда всё по-старому. Жизнь – это просто бесконечный цикл «проснулась-почистила лошадей-поучилась-потренировалась-легла спать». Что тут обсуждать?

Карла сцепила пальцы еще крепче, и я поняла, что сейчас начнется.

– Хорошо, – кивнула она, делая пометку в своем неизменном блокноте. – Тогда давай о насущном. Когда ты в последний раз разговаривала с матерью?

О нет. Только не это. Я внутренне застонала, чувствуя, как напряжение снова начинает закручиваться в животе. Опять двадцать пять.

– Вчера, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально безразлично.

Карла подняла на меня взгляд поверх очков. Этот взгляд говорил: «Я жду подробностей, и ты это знаешь». Пришлось сдаваться.

– Всё в том же духе, – я откинулась на спинку кресла, уставившись в потолок. – Сначала она выдала тираду о том, что я зря трачу время на учебу, потому что живу «на этой конюшне», и из меня все равно ничего путного не выйдет. Потом плавно перетекла на тему того, что я с ней не разговариваю и вообще игнорирую её проблемы. И закончила коронной фразой о том, что она одна, никому не нужна и никто ей не помогает.

Мама была неподражаема в своем искусстве выносить мозг. Видимо, после того как они с отцом окончательно разъехались (снова), она внезапно осознала, что у неё есть не только проблемы с самореализацией, но и дети. И мы, оказывается, должны были носиться вокруг неё с подушкой и компрессом, помогать с «хозяйством», хотя никакого хозяйства у неё не было. Она намекала на то, что ей физически тяжело. А Райли, интересно, не тяжело? Ему четыре года, и он живет вдали от родителей, потому что они за столько лет так и не научились разговаривать друг с другом по-человечески. Но маму, конечно, волнует только её собственный дискомфорт.

– Тебя это расстроило? – спросила Карла мягко, но с подвохом.

– Нет, – я дернула плечом. – Меня это не расстроило. Меня это взбесило, – поправилась я, поймав её профессиональный, выжидающий взгляд. Пришлось продолжать. – Меня бесит, что я каждый раз должна выслушивать одно и то же и оправдываться за то, что я живу свою жизнь, а не её. Она не хочет меня слышать. Ей нужно не общение, ей нужно зеркало, которое будет подтверждать, что она самая несчастная и обиженная. И я должна в этом зеркале быть. Но я больше не собираюсь.

– Ты считаешь такое отношение несправедливым? – уточнила Карла.

– Конечно! – я даже всплеснула руками, чуть не скинув рюкзак на пол. – Это же абсурд! Она ведет себя как инфантильный подросток, который ищет, на кого бы переложить ответственность за свою жизнь. А я по её мнению должна это принимать, жалеть её и решать её проблемы.

– Ты целый месяц не приходила на терапию, – снова этот укор. Карла умела возвращать разговор в нужное ей русло. – Почему?

– Я не видела смысла, – честно призналась я. – Препараты же с накопительным эффектом. Месяц – это слишком мало, чтобы понять, работают они или нет. А для разговоров… ну не было у меня желания копаться в себе. Мне и так было нормально.

– И что происходило этот месяц? Расскажи кратко, – попросила она, приготовившись записывать.

– Ничего, – я снова пожала плечами. Эта привычка, кажется, становилась моей визитной карточкой. – Всё как обычно. Лето. Я работала с лошадьми. Вставала в пять, чистила денники, тренировала молодняк, выгуливала Лаки. Вечером валилась с ног. Вот и всё.

Карла откинулась на спинку стула и медленно сняла очки, положив их на стол. В этом жесте читалась усталость.

– Айла, я задам вопрос еще раз, и прошу тебя отнестись к нему серьезно. Точно никаких изменений в состоянии? В настроении? В восприятии реальности? – она посмотрела на меня скорее устало, чем недовольно, и от этого стало немного стыдно.

Я задумалась. Пытаться проанализировать свои ощущения было все равно что пытаться поймать руками воздух.

– Я не знаю… – протянула я. – Может быть… я стала раньше хотеть спать? Раньше я могла полночи ворочаться, а сейчас, кажется, засыпаю быстрее. Хотя устаю я всё так же, – это прозвучало неуверенно, скорее как вопрос, чем как утверждение.

Карла кивнула, снова надевая очки. Видимо, даже такая мелочь для неё была информацией.

– Хорошо, это уже прогресс. Постарайся записывать любые, даже самые незначительные изменения. Нам нужна полная картина. И еще один важный вопрос… Как давно у тебя был последний «период»?

Я сразу поникла. «Период» – это было моё собственное, домашнее название для тех жутких состояний, когда мир давил на меня со всех сторон. Когда обычная грусть превращалась в черную дыру, а легкое беспокойство – в паническую атаку, от которой перехватывало горло и начинало бешено колотиться сердце.

– Я не помню, – честно ответила я, чувствуя, как внутри шевельнулся знакомый холодок. – Кажется, пару месяцев назад было что-то похожее.

– Проблемы с концентрацией и памятью тоже без изменений? – спросила она, хотя уже знала ответ.

Я кивнула. Это было, пожалуй, самым бесячим. Я могла забыть, зачем пришла в душ, могла потерять нить разговора на середине предложения, а учебный материал приходилось перечитывать по три раза, потому что строчки просто расплывались перед глазами, а мысли улетали куда-то далеко.

– Что ж, – Карла порылась в своей вместительной сумке и достала оттуда заполненный бланк рецепта. – Я выпишу новый рецепт. Передай тете. Дозировка чуть изменена, посмотрим, как пойдет.

Я встала, накинув лямку рюкзака на плечо, и подошла к столу. Карла протянула мне листок, и я, даже не глядя, сунула его в боковой карман рюкзака.

– Айла, – остановила она меня, когда я уже взялась за ручку двери. – Я понимаю, что в моменты, когда ты чувствуешь себя «нормально», кажется, что всё под контролем. Но лечение работает именно в эти промежутки. А психотерапия в комплексе с препаратами – это единственный реальный способ вылезти из этой ямы. Зайди ко мне на неделе, хотя бы на один сеанс. Хорошо?

– Хорошо, – кивнула я, уже открывая дверь.

– Айла, постой, – её голос заставил меня замереть на пороге. – Твоя тетя упомянула, что ты очень негативно отреагировала на нового ученика. Нам стоит обсудить это? Это может быть проявлением тревожности, связанной с изменением привычной среды.

Я обернулась и постаралась изобразить самую искреннюю улыбку, на которую была способна.

– Нет, Карла, не стоит. Я же не должна любить всех и каждого, верно? – я улыбнулась шире и выскользнула за дверь, пока она не задала еще какой-нибудь «важный» вопрос.

После разговора с Карлой я всегда чувствовала себя так, будто сдала сложный экзамен. Она вытягивала из меня правду – больно, но необходимо. И пока я шла по длинному, залитому солнцем коридору школы, все эти неприятные воспоминания, которые она всколыхнула, крутились в голове, не давая сосредоточиться на предстоящих уроках.

Мне было пятнадцать, когда мир начал давать трещину. Я всегда была замкнутой, но это не считалось проблемой. Я просто любила тишину и лошадей больше, чем шумные компании. А потом появилась эта постоянная, выматывающая усталость, которая не проходила даже после выходных. И раздражительность. Я стала срываться на Мэри по пустякам, огрызалась на учителей, а однажды чуть не накричала на Райли, когда он просто хотел поиграть. Я сама себя пугала.

А потом меня подкосило здоровье. Сердце начинало колотиться как бешеное без всякой причины, в глазах темнело, и я пару раз просто оседала на пол, теряя сознание. Мы с Мэри объездили кучу врачей: кардиологов, неврологов, эндокринологов. Мне делали ЭКГ, УЗИ, МРТ, брали кучу анализов. И каждый раз пожимали плечами: «С вами всё физически в порядке, мисс. Пейте витамины и больше отдыхайте». Это было похоже на какой-то злой розыгрыш. Как я могу отдыхать, если мне нужно тренироваться, ухаживать за Лаки?

И когда мы в который раз вышли от очередного специалиста, который ничем не помог, терапевт, старая женщина с мудрыми глазами, осторожно сказала: «А вы не пробовали обратиться к психиатру? Иногда такие симптомы дает сильный стресс или депрессия».

Мы с Мэри тогда переглянулись. В её взгляде читалось непонимание и легкая обида за меня. «У неё депрессия? С чего бы? У неё же всё есть». Но Мэри, к её чести, всегда доверяла врачам. Она нашла Карлу по рекомендациям, и начался новый круг ада, теперь уже ментального.

Именно там, в её кабинете, пройдя через горы тестов и вопросов, я впервые услышала этот вердикт: «Ярко выраженное тревожно-депрессивное расстройство». Тревога и депрессия в одном флаконе. Сначала это было дико. Как у меня, у девочки, которая живет в теплой Калифорнии, у которой есть любящая тетя, младший брат и любимое дело, может быть депрессия? Я же не лежу пластом, не пытаюсь себя убить, у меня есть цели и желания. Но Карла объяснила, что это не всегда про внешние обстоятельства. Иногда это просто биохимия мозга, которая ломается под грузом лет, под копившимся с детства стрессом, который я даже не замечала. Развод родителей, вечные ссоры, необходимость быть «взрослой» и заботиться о брате, когда мне самой нужна была забота… Всё это накапливалось, как снежный ком, и в итоге накрыло меня с головой.

Матери я сообщила об этом по телефону. Это было отдельное представление. Она сначала замолчала, а потом выдала фразу, которая стала крылатой в нашей семье: «Ты просто хочешь привлечь внимание. У всех бывает плохое настроение. Не выдумывай». Вот так. Она решила, что я симулирую психическое расстройство, чтобы она обратила на меня внимание. Хотя её внимание было последним, чего мне хотелось. Она относилась к лечению с таким скепсисом, будто я сказала, что собираюсь лечиться от вампиризма. Мэри же просто молча договорилась с Карлой об оплате и возила меня на сеансы, пока я не начала отлынивать. Вот вам и вся разница.

Я не была серой мышкой, которую все обижают. У меня просто не было потребности в друзьях. Точнее, была одна девчонка, Габриэль, с которой мы могли поболтать о всякой ерунде. Но становиться лучшими подругами, которые ходят в туалет вместе и делятся секретами, я не планировала. Мне было хорошо одной. Это ведь нормально, да?

Ярче всего я поняла, что у меня реальные проблемы, когда начались физические проявления. Карла объясняла это тем, что постоянный стресс, который копится в голове, не имея выхода, начинает искать его в теле. И вот это мне не нравилось категорически. Головные боли, которые могли длиться по три дня, бессонница, когда ты лежишь и смотришь в потолок до самого рассвета, тяжесть в каждой мышце, будто ты таскала мешки с цементом, и эта проклятая слабость, из-за которой даже почистить зубы было подвигом. А в особо тяжелые моменты «периода» на меня накатывало такое отчаяние, что я просто садилась на пол в душе и ревела часами, не в силах остановиться, а сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Это были панические атаки. И я научилась просто пережидать их, сидя в углу и считая вдохи.

«Всё хорошо, Мэри, просто сейчас такой период». Эта фраза стала моим щитом. Так моя жизнь и поделилась на «период», когда я еле выживаю, и «нормально», когда я могу функционировать. И в «нормально» идти к Карле и копаться в дерьме не хотелось совершенно. А в «период» на это просто не было сил. Идеальный замкнутый круг.

Я прошла по коридору, и мой слух уловил обрывок разговора группы парней, столпившихся у шкафчиков.

– …слышали? Этот новенький, Кларк, он же реально звезда! Я слышал, на него уже скауты из колледжей облизываются!

Я закатила глаза и ускорила шаг, сворачивая в левое крыло, где находился исторический корпус. Новая звезда. Как же это пафосно.

В целом наша школа была уникальным местом. Элитная, частная, с углубленным изучением всего, что связано с лошадьми. По сути, тут учились сплошь конкуренты. Все друг друга знали, все мерились достижениями, лошадьми, тренерами и бюджетом родителей. И до недавнего времени у меня, по сути, не было конкурентов. И дело не в моем раздутом эго. Просто это был факт, подтвержденный результатами. Я выросла на конюшне. Для меня чистить денники и менять подстилку было так же естественно, как дышать. Я знала каждую лошадь в конюшне Мэри по имени, по характеру, по любимому лакомству. Я чувствовала их настроение, их боль, их усталость. Для остальных же учеников лошади были хоть и любимым, но всё же «снарядом» для достижения целей. На каникулах они уезжали по домам, в города, к нормальной жизни. А я оставалась здесь. Во время учебы они ходили на вечеринки в общежитиях, тайком пили пиво и страдали по утрам от похмелья, а я в это время уже была в седле, встречая рассвет.

У меня была возможность жить в общежитии. Мэри даже уговаривала меня: «Айла, тебе нужно общаться со сверстниками, это нормально!». Но я отказывалась. Мне не хотелось играть в эти игры, слушать сплетни и притворяться, что мне интересно, кто с кем переспал. Мне было интересно, как улучшить темп Лаки на галопе и какие травы лучше добавить в корм старой кобыле Мэри. Так что да, для многих я была главным конкурентом, хотя сама никогда не стремилась к этому статусу.

В класс я вошла тихо, как тень. Урок еще не начался, и в кабинете стоял тот особенный гул, который бывает только в первый день. Запах свежего кондиционера для воздуха смешивался с ароматами духов и кофе из термокружек. Девчонки сбились в стайки по двое-трое, активно перешептываясь, то и дело хихикая и бросая быстрые взгляды в центр класса. Там, окруженный плотным кольцом слушателей, стоял он.

Итан Кларк. Собственной персоной.

Он что-то рассказывал, активно жестикулируя, и улыбался той самой голливудской улыбкой, которая, видимо, была в комплекте с его смазливой мордашкой. Темные, чуть взъерошенные волосы, светлые глаза (кажется, серые или голубые), идеальная осанка и рельефные плечи, которые не скрывала даже свободная футболка.

Я скривилась. Конный спорт требует подготовки, это факт. Мало просто уметь держаться в седле, нужно иметь сильные ноги, крепкий пресс и выносливость. Поэтому его фигура была ожидаема. Бесило другое – его павлинье поведение.

– …так что эта победа тоже отправится в мою коллекцию! – донесся до меня его самоуверенный голос, когда я пробиралась к своему месту позади двух вечно секретничающих девчонок. – Я привык добиваться всего, чего хочу. И это, – он обвел рукой класс, – не станет исключением.

Компания одобрительно загудела, кто-то даже присвистнул.

Я поморщилась, как от лимона, и плюхнулась на свой стул. И почти сразу же рядом со мной возникло движение.

– Ну ты видела? – прошептала Габриэль, подсаживаясь ко мне и поправляя идеально выглаженную блузку. – Этот красавчик с нами в одном классе!

– Пропустишь такое, – буркнула я, косясь на неё.

Габриэль была единственной, кого я могла назвать подругой с большой натяжкой. Она была полной моей противоположностью: общительная, любящая быть в центре внимания, всегда в курсе всех событий. Но она не лезла в душу, не задавала лишних вопросов и, кажется, искренне не понимала моего затворничества, но и не осуждала. Это был негласный договор: я слушаю её сплетни, она не трогает мою личную жизнь. Идеально.

Габриэль, заметив впереди Джози и Лилиан, бесцеремонно постучала их по плечам.

Джози и Лилиан – это был местный информационный центр. Они повернулись к нам, сияя любопытством.

– Ну как вам новенький? – прощебетала Габриэль, и я узнала этот блеск в её глазах. Она уже строила планы.

– Да ничего, симпатичный, – улыбнулась Джози, поправляя длинные светлые волосы.

– Ага, и, говорят, очень крутой наездник, – поддакивала Лилиан.

И тут в моей голове загорелась лампочка. Джози была главной сплетницей школы. Её слово было законом для большинства учеников. И это знание нужно было использовать.

Я подалась вперед, опершись локтями о парту, и сделала самое заговорщическое лицо, на которое была способна.

– А вы разве не слышали? – прошептала я, округлив глаза.

Все три девушки мгновенно прекратили щебетать и уставились на меня.

– О чем? – выдохнула Габриэль.

– Ну как же, – я театрально нахмурилась, словно сожалея, что приходится это говорить. – Об этом уже полшколы говорит. Говорят, все его победы на соревнованиях – проплачены. Ну, знаете, связи родителей, деньги.

Джози недоверчиво прищурилась.

– А ты откуда знаешь? Вы знакомы?

– Моя тётя близко знакома с его семьёй, – я пожала плечами, стараясь выглядеть максимально убедительно. – Мы пару раз пересекались на каких-то мероприятиях. И я точно знаю, что его отец – большой человек в каком-то инвестиционном фонде. Он просто покупает ему победы, вот в чём секрет его успеха.

– Ничего себе! – выдохнула Джози, и её взгляд, брошенный на Итана, мгновенно изменился с восторженного на оценивающе-скептический. – А он так уверенно заливает про свои таланты. Ну-ну. Теперь понятно.

Джози повелась. А это значило, что уже к концу дня вся школа будет судачить о том, что Итан Кларк – мажор, которому папа покупает кубки. А это уже не так круто.

Возможно, это было подло. Наверняка, это было подло. Но после вчерашнего разговора с матерью, после утреннего допроса Карлы, после его самодовольной рожи в центре класса, мне было плевать. Он это заслужил. Пусть знает, что не все здесь будут падать к его ногам. Пусть потом пытается оправдаться, но осадок, как говорится, останется.

Остаток учебного дня пролетел незаметно. Уроки, к счастью, были в разных группах, и я практически не пересекалась с Итаном. Но слышала его имя постоянно. В коридорах, в столовой за обедом, даже в женском туалете. Слух, запущенный Джози, разлетался со скоростью лесного пожара в сухую Калифорнию. Я шла по своим делам, стараясь не улыбаться слишком довольно.

После последнего звонка я снова зашла в кабинет директора. Мэри была на месте: сидела за своим массивным дубовым столом, заваленным бумагами, и сосредоточенно что-то подписывала. Каштановые волосы, такие же волнистые и густые, как у меня, были небрежно заколоты на затылке. При моём появлении она подняла голову и улыбнулась той самой тёплой улыбкой, которая была только для нас с Райли.

Я молча выудила из рюкзака рецепт от Карлы и положила на стол перед ней.

– Спасибо, милая, – сказала Мэри, взглянув на бумажку и убрав её в ящик. – Как прошёл первый день? Не слишком тяжело?

– Нормально, – пожала я плечами. – Карла, как всегда, вынесла мозг.

Мэри понимающе кивнула и, взяв ручку, снова углубилась в бумаги. Но потом, словно вспомнив что-то важное, подняла на меня глаза.

– Ах да, Айла, я хотела тебе сказать. Итан Кларк всё-таки будет жить в общежитии.

Я выдохнула с таким облегчением, что даже сама удивилась своей реакции. Неделю назад Мэри обмолвилась, что родители Итана просили её присмотреть за ним, и рассматривался вариант его проживания в нашем доме. Я тогда представила наши совместные завтраки, его неизбежное присутствие на кухне, попытки завести разговор… Меня аж передернуло. Но, видимо, парень предпочёл свободу и тусовки в общаге.

– Серьезно? – переспросила я, чтобы убедиться.

– Да, – улыбнулась Мэри. – Я поговорила с ним сегодня утром. Он сказал, что хочет быть ближе к остальным ребятам, заводить знакомства. Так что теперь возражений нет? – она хитро прищурилась, вспоминая моё вчерашнее ворчание на эту тему.

– Пусть живёт где хочет, – я безразлично повела плечом. – Общаться мы с ним всё равно не будем. Надеюсь, наши пути пересекутся только на соревнованиях. А там я ему покажу, где раки зимуют, – фыркнула я, и, не дожидаясь реакции Мэри, выскользнула за дверь.

Дома я первым делом забежала в свою комнату, скинула надоевший рюкзак в угол и быстро переоделась в привычную форму: старые джинсы, потертые на коленях, и легкую футболку. Солнце всё ещё было высоко, заливая округу золотым светом, и настроение, несмотря на утро, было почти отличным.

Я вышла на задний двор и направилась к леваде – огромному пастбищу, где паслись наши лошади. Воздух здесь пах полынью, сухой травой и лошадьми. Самый лучший запах на свете. Я оперлась на деревянную изгородь, вдыхая этот аромат полной грудью. Несколько лошадей подняли головы, посмотрели на меня и снова вернулись к своему занятию – жеванию травы.

Я пронзительно свистнула, подзывая Лаки. Тишина. Только стрекот цикад и мерное чавканье. Я приложила ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь вдаль. Точно. Белая фигура моего коня маячила у дальнего ручья, где всегда было прохладно. Он делал вид, что не слышит.

– Ладно, хитрец, – вздохнула я и, перелезев через изгородь, двинулась через пастбище.

Идти пришлось прилично. Я лавировала между группами лошадей, некоторые из них подходили поздороваться, тыкались мягкими носами в плечо, искали лакомство в карманах. Здесь, среди них, я чувствовала себя не частью человеческого мира с его вечными проблемами и тревогами, а частью чего-то большего, природного и настоящего. Они не осуждали, не задавали вопросов, не ждали, что ты будешь удобной. Они просто были. И это успокаивало лучше любых таблеток.

Наконец я дошла до ручья. Лаки стоял, опустив голову к воде, и, казалось, дремал.

– Лаки! – позвала я уже громче.

Конь поднял голову, повел ушами и, узнав меня, радостно заржал. Он неторопливо, с чувством собственного достоинства, направился ко мне. Я протянула руку, и он ткнулся в неё тёплым, бархатистым носом. Я погладила его по белой, слегка влажной от пота морде, провела рукой по мощной шее. Шерсть была в пыли и мелких травинках – предстояла долгая чистка.

– Ну что, пойдем работать, красавчик? – спросила я, беря его за недоуздок, который всегда был на нём.

Мы не спеша пошли обратно к конюшне. День обещал быть насыщенным. В конюшне было прохладно и пахло сеном, кожей и лошадьми. Я привязала Лаки в проходе и принялась за работу. Сначала тщательно вычистила его скребницей, убирая пыль и грязь, потом прошлась жесткой щеткой, массируя мышцы. Лаки довольно жмурился и перебирал ногами. Потом была мягкая щетка, чтобы придать шерсти блеск, и влажная тряпка для морды и глаз. Только после этого я оседлала его, проверила подпругу и повела в манеж.

Мы работали долго, до седьмого пота. Я гоняла его на корде, заставляла делать переходы с рыси на галоп и обратно, отрабатывала остановки. Лаки был в ударе: ловил каждое мое движение, каждую команду. В седле время летело незаметно. Все мысли о матери, о школе, о Карле и о противном новеньком улетучивались, оставались только я и конь, и наша общая цель – идеальное движение.

Когда мы закончили, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Я расседлала Лаки, тщательно протерла его влажной губкой, смывая пот, и накрыла попоной, чтобы не простудился на вечерней прохладе. Потом были другие лошади: нужно было проверить копыта у старого мерина Джека, дать добавку суставной подкормки Грека, заменить воду в поилках.

К тому моменту, когда я закончила все дела, на землю уже опустились густые сумерки. Небо стало темно-синим, почти черным, и на нём зажглись первые крупные звезды. Я вела Лаки обратно в леваду, и воздух был напоен прохладой и запахом ночных цветов. Конь шел рядом, касаясь моего плеча теплым боком.

Я выпустила его в леваду, и он, довольно фыркнув, побежал к своим собратьям. А я, чувствуя приятную, выматывающую усталость в каждой мышце, поплелась к дому.

В поместье было тихо. На первом этаже горел свет на кухне – Мэри, видимо, готовила себе перекус. Я тихонько поднялась на второй этаж и заглянула в комнату Райли. Мой маленький брат, свернувшись калачиком, спал в своей кровати, обнимая плюшевую лошадку, которую я подарила ему на день рождения. Я улыбнулась и бесшумно прикрыла дверь.

Наконец-то я добралась до своей комнаты. Внутри было темно, только из окна лился бледный свет луны. Я закрыла за собой дверь, сбросила грязные кроссовки и, не включая свет, на автомате сделала шаг к кровати, мечтая просто рухнуть на неё и не вставать до утра.

Но тут я замерла.

На моей кровати, в темноте, я увидела чей-то силуэт. Чье-то тело, растянувшееся на моем пледе. Сердце пропустило удар и бешено заколотилось.

Фигура зашевелилась, медленно села, и в лунном свете блеснули светлые глаза.

Я услышала низкий, насмешливый голос:

– Привет, лисичка.