Фальшстарт

Я научился наслаждаться каждым днем. Максимально. Как бы странно это ни звучало для парня вроде меня, но я выжимал из своей жизни все соки. Потому что глубоко внутри, на самом дне души, где не светит солнце Калифорнии, я знал: однажды я все это потеряю. Пути назад не будет. Это было не предчувствие, а скорее холодная уверенность, которая делала каждый закат, каждую победу на соревнованиях и каждую безумную вечеринку невероятно горько-сладкими.

Мой отец был примером бизнесмена из плохих фильмов. Он носил идеально сидящие костюмы, говорил по телефону так, словно решал судьбы мира, и смотрел на нас с сестрой как на долгосрочные инвестиции. С каждым годом его аппетиты росли, планка доходов поднималась все выше, и дома он появлялся все реже. Когда он все-таки приезжал, воздух в гостиной наэлектризовывался. От него пахло дорогим виски, усталостью и чужими городами. Он смотрел на мои оценки или трофеи с одним и тем же выражением лица – оценивающим. Как будто проверял доходность ценных бумаг.

Мама пыталась играть роль идеальной жены и матери, но эта роль ее явно тяготила. Когда я был маленьким, она еще старалась: водила нас в парки, читала сказки на ночь, но в ее глазах всегда была эта пустота. Помню, как однажды застал ее на кухне поздно ночью: она просто сидела за столом, смотрела в одну точку на стене, и по ее щеке текла слеза. Потом я узнал это слово – послеродовая депрессия. Казалось, она так и не смогла найти себя в роли матери двоих детей. А когда мы с Вивьен подросли и стали достаточно самостоятельными, чтобы не пытаться друг друга убить в отсутствие взрослых, мама словно выдохнула и занялась, наконец, собой. Ее путешествия становились все длиннее, а промежутки между ними – все короче. Сначала за нами присматривала няня, пожилая миссис Клейн, которая засыпала ровно в девять и просыпалась только от запаха жженой яичницы. А потом, когда Вивьен стукнуло шестнадцать, а мне четырнадцать, миссис Клейн куда-то исчезла, и мы остались предоставлены сами себе. И, как любые подростки с деньгами и без контроля, мы эту грань перешли.

Но в этой пустоте всегда была одна константа – лошади. Мне было лет семь, когда мама, в одну из своих редких попыток заняться нами, отправила нас на ферму. Это была рядовая экскурсия для городских детей, которым дают потискать кроликов и покататься на пони по кругу. Но когда я залез на этого коренастого пони с лохматой челкой и почувствовал, как подо мной перекатываются мышцы его спины, как он слушается малейшего движения моих рук, как пахнет его грива потом, сеном и солнцем… Я пропал. Целый месяц я терроризировал маму просьбами отвезти меня обратно. Нытье, капризы, обещания хорошо себя вести – все пошло в ход. Отец, уставший от моих истерик или, что вероятнее, желавший просто закрыть этот вопрос, выделил время в своем графике, отвез меня в конный клуб и, увидев мой восторг, тут же захотел купить мне пони. Он вообще все проблемы решал покупками. Мама, слава богу, тогда его отговорила. «Эллиот, ему семь, он через месяц переключится на космос или динозавров. Просто давай возить его на тренировки». В кои-то веки она была права.

Но я не переключился. К четырнадцати годам я уже твердо знал: это мое. Я чувствовал лошадей. И у меня действительно получалось. Я привозил домой кубки, грамоты, ленты. Я выигрывал. И вот тут отец включился в игру по полной. Каждый мой успех он конвертировал в деньги, вложенные в тренировки. «Ты понимаешь, сколько стоит твой тренер?», «Это седло стоило как подержанный автомобиль, надеюсь, оно того стоит», «Мы вложили в тебя целое состояние, Итан. Не подведи». Я перестал быть его сыном. Я стал проектом «Итан», который должен был показывать высокую доходность. И как только я это осознал, конный спорт начал терять для меня краски. Я по-прежнему любил тренировки, любил ощущение ветра и свободы, но к этому чувству примешалось что-то липкое и тяжелое. Оно стало рутиной. Просто пункт в ежедневнике, который нужно вычеркнуть. Я чувствовал, как гасну, и, кажется, это стало заметно.

И тогда они купили мне Купера.

Наверное, впервые в жизни они поступили правильно. Или просто инстинктивно поняли, что проект под угрозой закрытия и нужно срочно спасать инвестиции. Не знаю. И мне было все равно. Купер был вороным. Не просто черным, а вороным – с угольным отливом, с синевой в лучах солнца. Высокий, статный, с диковатым огоньком в глазах. Мерин, но с характером необъезженного жеребца. В нем чувствовалась сила, которая не терпела слабости. Он проверял меня каждый день, каждую минуту, проведенную вместе. Я не был инфантильным идиотом, который купил красивую игрушку. Я прекрасно понимал, что лошадь – это не вещь. Это партнер. Это существо, с которым нужно договариваться, которое нужно чувствовать, уважать и о котором нужно заботиться. Чистка Купера, уборка денника, подготовка корма – все это стало не обязанностью, а ритуалом. Мои поездки на конюшню стали еще чаще. Но даже в седле, даже чувствуя эту невероятную свободу, я ощущал какую-то дыру внутри. Словно пазл сложился, но одной детали все равно не хватало. И я не мог понять, какой.

Я решил не искать. Я просто заполнил эту пустоту шумом.

Когда родители снова уезжали – а уезжали они теперь практически каждые выходные – наш дом превращался в филиал клуба. Вивьен, моя старшая сестра, была в этом деле главным организатором. Она обожала быть в центре внимания, и наши вечеринки были легендарными. Бассейн подсвечивался разноцветными огнями, музыка долбила так, что соседи вызывали полицию, и весь дом заполнялся людьми, половину из которых я даже не знал. Красные пластиковые стаканчики, кто-то падает в кусты, кто-то целуется в джакузи. И именно на одной из таких вечеринок случилось то, что в итоге привело меня сюда.

Вивьен тогда уже стукнуло двадцать, и она была красива той опасной красотой, которая притягивает идиотов. Среди гостей был парень с моего потока, Дерек Ванс. Мерзкий тип с гелем на волосах и вечной ухмылкой. Он положил на нее глаз, и Вивьен, будучи не промах, сначала флиртовала с ним, а потом, когда он полез целоваться и полез руками куда не надо, просто дала ему пощечину и ушла. И Дерек, вместо того чтобы забыть, решил отомстить. Он начал распускать про нее слухи. Самые грязные, самые мерзкие. Школа гудела, как осиное гнездо. Я слышал шепот за спиной, видел, как парни мерзко ухмыляются при виде брата Вивьен, и внутри меня закипала холодная ярость.

Развязка наступила в конце учебного дня, ближе к лету. Дерек, окруженный своей свитой из таких же придурков, подловил меня у раздевалок после физкультуры. Он встал прямо передо мной, перегородив дорогу, и, кривляясь, начал нести свою чушь. Он говорил о моей сестре такие вещи, что даже его дружки перестали ухмыляться и заткнулись. А он все не мог остановиться. Он думал, что я буду терпеть. Что я побоюсь репутации или последствий. Он ошибся.

Я не помню, как именно двигалась моя рука. Помню только хруст, который издала его челюсть, и то, как его самодовольная физиономия перекосилась от боли и неверия. Он отлетел к шкафчикам и сполз по ним на пол. Ярость не прошла, она пульсировала в висках. Дружки Дерека замерли, не зная, что делать. А он, поняв, что поддержки не будет, и что просто так уйти нельзя – это уронит его авторитет окончательно – вскочил и с размаху бросился на меня. Меня дважды просить не надо. Я вложил в следующий удар все: всю злость на отца, на пустоту внутри, на эти гнусные слова. Его лицо превратилось в кровавое месиво.

Меня отчислили в тот же день.

Директор заламывал руки, причитая, что я, образцовый спортсмен, опозорил школу. Родители Дерека, чей сынок сейчас лежал у стоматолога и восстанавливал сломанные зубы, орали о заявлении в полицию. Отец… О, отец был великолепен. Его лицо, когда он приехал забирать мои вещи из школы, пошло красными пятнами. Он молчал всю дорогу до дома. Это молчание было страшнее любого крика. Дома он рявкнул, что теперь я буду делать только то, что он скажет. Конфликт с Вансами, конечно, уладили деньгами. Много денег. Но осадок, как говорится, остался.

Решение было объявлено за ужином, за который никто не притронулся. Я еду в пансионат. Сначала я не понял, о чем речь. Какие проблемы с учебой? Я же спортсмен, у меня сборы, соревнования. И тут вмешалась мама. Оказывается, это был не просто пансионат. Это была школа, которой руководила Мэри Флорес, давняя подруга семьи. Я смутно помнил Мэри – высокая, подтянутая женщина с идеальной осанкой и пронзительным взглядом. Они с мамой периодически встречались то на ланчах, то на благотворительных вечерах. И еще я помнил ее племянницу. Рыжую. Мы пару раз виделись на каких-то семейных посиделках, где нам, детям, было отчаянно скучно, и один раз – на соревнованиях, когда нам было по двенадцать или тринадцать. Мы тогда даже не разговаривали толком. Просто были в одной возрастной категории.

Отец поставил ультиматум: в конце года в школе пройдут важные соревнования, и я обязан их выиграть. Это не обсуждалось. Это был приказ. Мэри согласилась принять меня, несмотря на мое «пятнистое» прошлое, и за это отец был готов отблагодарить школу по-крупному. Все схвачено. Мое мнение, как всегда, никого не интересовало.

Вчера мы перевезли Купера. Конюшня оказалась на удивление приличной. Лучше, чем в моем старом клубе. Просторные денники с автоматическими поилками, хорошая вентиляция, мягкая подстилка. Я сам расседлал его, убрал амуницию и отвел в леваду. Он довольно фыркнул, тряхнул гривой и, сделав пару кругов галопом, поскакал в самую даль, дрыгая в воздухе мощными ногами. Глядя на него, я почувствовал мимолетное спокойствие.

Сегодня был мой первый учебный день. Новые лица, новые учителя. Поначалу все казалось нормально. На меня смотрели с любопытством, как на новую зверушку в зоопарке. А к обеду я заметил странность. Когда я проходил по коридору, разговоры стихали. Парни отводили взгляды, девчонки шептались и хихикали. Словно вокруг меня образовался невидимый купол отчуждения. Я уже начал грешить на свое прошлое и драку, но потом понял – здесь об этом просто не могут знать.

И тут ко мне подошел парень. Блондин, чуть выше меня, с открытым лицом и легкой улыбкой. Тони, кажется. Он бесцеремонно хлопнул меня по плечу, игнорируя этот странный купол.

– Слушай, Итан, – начал он без предисловий, почесывая затылок, – это, конечно, не мое дело, но… То, что про тебя говорят – это правда?

Я нахмурился.

– Зависит от того, что говорят.

– Ну, – он замялся, подбирая слова, – что твой папаша просто купил тебе место здесь. Что все твои победы – это заслуга его денег и связей. Типа, ты здесь только потому, что папа заплатил, и на соревнованиях ты тоже будешь просто номером, которому обеспечат победу.

Я, наверное, выглядел настолько ошарашенным, что Тони сразу все понял.

– Окей, – он довольно усмехнулся и протянул мне руку, – значит, это просто слухи. Видимо, кто-то решил подпортить тебе знакомство со школой. Рад, что это не так.

Я пожал его руку. Пальцы у него были крепкие, рукопожатие уверенное.

– Спасибо, что сказал.

День тянулся бесконечно. На уроках я ловил на себе косые взгляды. Особенно от одной компании девчонок, которые сидели в столовой и, стоило мне пройти мимо, начинали противно хихикать, прикрывая рты ладошками.

После последнего урока я уже собирался идти к Куперу, как Тони снова материализовался рядом. Он облокотился плечом о стену, скрестил руки на груди и посмотрел на меня с заговорщическим блеском в глазах.

– Ну что, Кларк, – протянул он, – интересно узнать, откуда ноги растут?

Я усмехнулся. Тони явно любил быть в центре интриг.

– Тони, не томи. Колись уже.

– В общем, слух пустила Джози, – он кивнул в сторону столовой, – главная сплетница школы. Но она всего лишь передаточное звено. Интересно, от кого она это услышала?

– И ты, конечно, уже выяснил.

– Естественно, – самодовольно подтвердил он, – Джози проболталась своей подружке, а та – своему парню, а тот – моему соседу по комнате. В общем, первопроходец – Айла. Айла Флорес. Рыженькая такая. Племянница директрисы.

Флорес. Рыжая. Та самая девчонка с соревнований. Память услужливо подкинула картинку: тонкая, высокая фигурка, копна огненно-рыжих волос, стянутых в хвост, и сосредоточенный взгляд. И тут же – другое воспоминание. Тот день, когда отец накричал на меня за несобранность, и я, злой на весь мир, бросил какой-то колкий комментарий в ее сторону. Кажется, про то, что рыжим вообще не место в конном спорте, или что-то столь же идиотское и обидное. Она тогда просто остановилась, посмотрела на меня своими серыми глазищами и ушла, а на соревнования так и не вышла. Неужели из-за меня?

– Запала на тебя, видимо, – Тони пожал плечами, прерывая мои мысли. – Хотя она вообще странная. Ни с кем не общается, живет не в общежитии, а в поместье с теткой. Держится так, будто мы все тут быдло.

– Серая мышь? – уточнил я.

– Да нет, – Тони задумался, подбирая определение, – скорее… недотрога. Высокомерная. Но если честно, в спорте она реально крута. Я в ее категории не участвую, но слухи ходят. Говорят, прирожденный талант. Только характер – еще тот вызов.

– И сколько она тут? – спросил я.

– Ой, – Тони махнул рукой, – всю жизнь, наверное. Она же племянница Мэри. Говорят, родители то ли погибли, то ли бросили ее, короче, темная история. Она здесь и выросла. Так что школа для нее не просто школа, а дом. Представляешь?

Я представил. Жить в школе всю жизнь. Каждый день одни и те же стены, одни и те же лица, одна и та же рутина. Никакого другого мира за воротами. Тоска, наверное, смертная. Или наоборот – единственная возможная реальность.

Зачем ей понадобилось поливать меня грязью? Неужели та детская обида была настолько сильной? Я не любил гадать. Я любил факты.

Вечером, когда солнце уже село за горизонт, окрасив небо в глубокий синий цвет, я решил не откладывать разговор в долгий ящик. Тони рассказал мне, что комната Айлы находится в отдельном крыле поместья, примыкающем к школе. Найти его оказалось несложно. Дом Мэри Флорес был большим, но обойдя его, я нашел неприметную дверь сбоку, которая вела в жилую часть. Внутри было тихо, пахло деревом и пылью от старых книг. Я поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж и прошел по коридору, аккуратно заглядывая в комнаты, пока не осталась самая дальняя. Я постучал. Тишина. Тогда я просто повернул ручку. Дверь не была заперта.

Комната оказалась небольшой, но уютной. В свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь неплотные шторы, я разглядел узкую кровать, застеленную простым пледом, письменный стол, заваленный книгами и тетрадями, и стеллаж с фотографиями лошадей и какими-то статуэтками. Пахло здесь не пылью, а сухой травой, яблоками и еще чем-то неуловимым, чистым и свежим. Я сел на край кровати и приготовился ждать.

И вот теперь я смотрел на вошедшую девушку.

Свет резко ударил по глазам, заставив меня зажмуриться.

– Какого черта?

Я проморгался, привыкая к свету. Айла стояла на пороге. Она не закричала, не испугалась. Она просто стояла и смотрела на меня с таким выражением, словно я был тараканом, неожиданно выползшим из-за плинтуса. Ее рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались отдельными прядями, а серые глаза, казалось, просвечивали меня насквозь.

– Что ты тут забыл? – в ее голосе не было страха, только холодное раздражение. – Подсказать дорогу до общежития или ты просто решил, что можешь заходить в чужие комнаты без спроса?

Я встал с кровати, расправив плечи, чтобы хоть как-то отделаться от ее уничтожающего взгляда, направленного сверху вниз. Но это не помогло. Она смотрела по-прежнему – сверху вниз, хотя я был прилично выше.

– Да ладно тебе, Айла, – я постарался придать голосу легкость и улыбнулся, – просто поболтать зашел. Ты же уже поболтала обо мне с полшколы, решил, что могу ответить любезностью на любезность.

Она даже бровью не повела. Ее лицо осталось абсолютно непроницаемым.

– И? – Она вздернула подбородок. – Решил доказать, что слухи – вранье? Сказать, какой ты на самом деле хороший и несчастный мальчик?

– С чего ты взяла? – опешил я. – Доказывать что-то кому-то? У меня других дел нет?

– Тогда о чем нам говорить? – отрезала она.

Ее манера вести диалог сбивала с толку. Она не кричала, не обвиняла, она просто ставила факты и ждала, когда я начну ошибаться. Я сделал шаг вперед, теперь уже действительно нависая над ней. Но она даже не шелохнулась. Только смотрела в ответ с вызовом.

– Ладно, – я убрал улыбку, – тогда давай прямо. Чем я заслужил такое мнение о себе? Я здесь первый день, никого не трогал. С чего такая активность?

Айла усмехнулась, но в усмешке не было веселья.

– А чем ты его не заслужил?

– Это не ответ.

– Это вопрос, – парировала она, снова вздернув бровь. – Ты пришел в чужой дом, сел на чужую кровать и требуешь ответов, как будто тебе кто-то что-то должен. Это и есть ответ на мой вопрос.

Я снова опешил. Она была права, но признавать это вслух я не собирался. Она атаковала, а я даже не мог защищаться, потому что до сих пор не понимал правил этой игры.

– Я не должна тебе улыбаться, как делают другие.

– Слушай, – начал я, пытаясь говорить спокойно, – я и не прошу тебя улыбаться мне и петь дифирамбы только потому что я…

– А кто ты такой, чтобы я тебе пела дифирамбы? – перебила она, и на ее губах мелькнула тень улыбки. Только доброжелательной она не была. Она была… нахальной. Победоносной. – «Якобы звезда»? – она изобразила пальцами кавычки.

– Для тебя – может быть и якобы, – я тоже изобразил кавычки, – а по факту – я действительно звезда. У меня есть рейтинг, победы и титулы.

– Для своих родителей – может быть, – она сделала ударение на последнем слове, и это прозвучало как пощечина. – Но не для меня.

Она попала в самое больное место. В ту самую пустоту, где жило понимание, что я – проект. Что мои победы – это не мои победы, а его инвестиции. Я почувствовал, как внутри закипает злость, но сдержался.

– Ты считаешь, что лучше меня? – спросил я, глядя ей прямо в глаза.

Она не отвела взгляд. Не сделала шаг назад. Ее поза осталась все такой же открыто-вызывающей, руки на поясе, подбородок вздернут.

– Да, считаю.

– И в чем же? – усмехнулся я, но усмешка вышла натянутой.

– Хотя бы в том, что я не делаю что-то ради галочки, – ее лицо исказила гримаса, словно она попробовала что-то кислое. – Я не участвую в соревнованиях, чтобы поставить ненужный кубок на полку. Я не приезжаю в чужие дома, чтобы доказывать свою крутость.

– Объясни, – я начал терять терпение, – в чем твоя проблема? Конкретно. Без этих твоих загадок.

Она окинула меня долгим взглядом, потом развернулась и прошлась по комнате, словно собираясь с мыслями. Подошла к столу, взяла расческу – простую деревянную расческу – и повернулась к зеркалу.

– Что ж, – начала она, проводя расческой по волосам, глядя не на меня, а на свое отражение, – раз уж ты не блещешь интеллектом, так и быть, разжую.

Я стиснул зубы, но промолчал.

– Ты здесь – по непонятной причине, – продолжила она. – И я уверена, что эти соревнования в конце года тебе не нужны. У тебя есть деньги, спонсоры, связи. Ты можешь продолжить карьеру и без победы здесь.

Она говорила это спокойно, даже равнодушно, но каждое слово было выверено.

– Но для кого-то другого, – она резко обернулась ко мне, бросив расческу на стол, – эти соревнования – единственный шанс получить грант на поездку во Францию. Единственная возможность начать настоящую карьеру. Понимаешь? Не просто очередной кубок в коллекцию, а жизнь.

– Ты говоришь о себе, – сказал я, уже не спрашивая.

– Даже если и так, – она снова уперла руки в бока, – таких, как я, в этой школе минимум половина. Тех, для кого спорт – не хобби, а единственный билет в будущее.

Я молчал, переваривая информацию. Грант. Франция. Я знал об этом. Знал, но не придавал значения. Для меня Франция была просто очередным этапом, который прописал отец.

– Так что, – подвела итог Айла, глядя на меня с вызовом, – твое желание прийти сюда и отобрать победу у кого-то из нас просто ради галочки в резюме – это верх эгоизма. Особенно учитывая, что ты здесь даже не учился, а просто влез по блату.

Я усмехнулся, но теперь уже по-настоящему.

– Значит, ты просто испугалась конкуренции, – я увидел, как едва заметно дернулись ее плечи. – Увидела серьезного соперника и решила подстраховаться, опорочив его имя.

– В своих способностях я уверена, – отрезала она, но в голосе появились стальные нотки. – А вот в твоем честном участии – нет.

Точно. Она боялась не меня. Она боялась системы, за которой я стою. Боялась, что судьи увидят фамилию Кларк в протоколе и автоматически отдадут победу мне, независимо от результатов.

И тут меня осенило. Те соревнования, много лет назад. Она не вышла на старт не из-за моих слов. Она не вышла, потому что знала, что судьи уже все решили. Что какая-то рыжая девчонка из провинциальной школы не имеет шансов против золотых мальчиков из богатых семей. Мои грубые слова были просто последней каплей, подтверждением ее правоты. Эта мысль была логичной. Даже тогда отец мне утверждал, что моя репутация уже выстроена, что мне нужно только держать планку, а все остальное сделает моё имя.

– Слушай, – я неожиданно для себя самого сменил тон. – Хочешь, я попрошу своего тренера позаниматься с тобой? Пару уроков. Он реально крутой, готовил олимпийцев. Я уверен, ты не так уж и плоха.

Я сказал это искренне. Мне вдруг захотелось сломать этот стереотип в ее голове. Доказать, что я не монстр, не часть системы, а просто парень, который тоже любит лошадей.

Но эффект был обратным. Ее лицо окаменело. Стало жестким, как гранит.

– Пошел вон, – сказала она тихо, но так, что мурашки побежали по коже.

– Айла, я просто предло…

Она резко нагнулась, схватила свой рюкзак и, не целясь, запустила его мне в голову. Я едва увернулся. Рюкзак с глухим стуком врезался в стену.

– Не расслышал? – Ее глаза метали молнии.

Я поднял руки в примирительном жесте и попятился к двери. У порога остановился и обернулся.

– Когда остынешь, подумай над моим предложением, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Оно все еще в силе. Если что, найдешь меня. Лиса.

«Лиса». Я назвал ее так из-за цвета волос, но вероятно, попал точнее некуда. Рыжая, хитрая, острая на язык и опасная, если подойти слишком близко. Но в ее глазах, когда она говорила о гранте и Франции, я увидел не просто злость. Я увидел страх. Настоящий, глубокий страх остаться за бортом. И эту пустоту внутри, которая была так похожа на мою собственную.

Я выскочил за дверь и тут же услышал глухой удар. Кажется, в дверь полетела книга. Или, судя по звуку, что-то тяжелое. Настольная лампа, например.