Фальшстарт

Девочка снова замолчала, и я заметил, как ее плечи начали мелко подрагивать. Она все-таки плакала, но делала это молча, по-взрослому. Мне захотелось сказать что-то ободряющее, но в голову не лезло ничего, кроме раздражения, которое я пытался подавить.

Мы пересекли плац, миновали ряды вешалок с седлами, которые темнели в вечернем сумраке, как призраки. До общежития младших комплексов было минут десять неспешным шагом, и я вел ее короткой дорогой – мимо манежа, где уже никого не было, и длинной конюшни, из которой доносилось тихое ржание и шелест сена. Где-то вдалеке ухал филин, и воздух наполнился той особенной вечерней прохладой, которая в Калифорнии приходит сразу после заката, сбивая дневную жару.

Когда мы наконец дошли до нужного здания – двухэтажного особняка с верандой, увитой диким виноградом, – и вошли в просторный холл, навстречу нам тут же выбежала женщина. Высокая, полноватая, с короткой стрижкой и в измятом медицинском халате поверх джинсов. Судя по выражению лица, она уже знала, что что-то случилось, но не понимала масштаба катастрофы. Видимо воспитательница. У младших комплексов, насколько я понял, были свои наставники, которые следили за режимом и порядком. Но сегодня явно не уследили. Позади этой женщины, в дверях общей комнаты, теснилась кучка детей – человек пять-шесть, не меньше. Они выглядывали с любопытством и испугом.

– Кэсси, ты где была? – голос воспитательницы был громким, с металлическими нотками облегчения и гнева одновременно. Она схватила девочку за плечи, оглядывая ее с ног до головы, словно проверяя, все ли конечности на месте.

Девчонка молчала, шмыгая носом и размазывая слезы по щекам. Она словно онемела. Поэтому я ответил за нее, стараясь говорить спокойно, но твердо:

– В леваде. Нервировала одну кобылу.

Женщина подняла на меня глаза, и в них отразился такой неподдельный ужас, словно я сказал, что Кэсси переходила шоссе с завязанными глазами. Она всплеснула руками – жест, который я уже начал ассоциировать с местным стилем выражения эмоций.

– О господи… – выдохнула она, и голос ее сел. Она смотрела то на меня, то на Кэсси, пытаясь переварить информацию.

– С ней все в порядке, – добавил я, кивая на девчонку. – Потому что Айла оттолкнула ее, когда кобыла лягнула. А вот Айле досталось.

– О господи, – повторила воспитательница, и на этот раз в ее голосе зазвучала настоящая тревога. Она прижала руку к груди, словно у нее закололо сердце. – Айле? Сильно?

– Достаточно, – коротко ответил я, не вдаваясь в подробности. Мне не хотелось пугать детей, которые и так смотрели на нас как на героев неудачного спектакля.

В этот момент из-за спины воспитательницы вынырнула светловолосая девочка. Она встала напротив Кэсси, сложив руки на груди, и в ее позе читалась такая взрослая строгость, что я на секунду замер. Она была ровесницей Кэсси, но держалась так, будто именно она здесь главная.

– Кэсси! Ты что сделала? – воскликнула она, и в ее голосе звенело искреннее возмущение.

– Пыталась подружиться с Глэмби! – вдруг выкрикнула Кэсси, и слезы хлынули с новой силой. Она уже не сдерживалась, говорила громко, взахлеб, словно прорвало плотину. – Она не слушается меня на тренировках, поэтому я и решила подружиться, как ты рассказала! Я думала, если она меня полюбит, то будет слушаться!

– Я занималась с Айлой! – воскликнула светловолосая, и в ее голосе появились нотки старшей сестры, уставшей объяснять очевидные вещи. – Это нужно делать под присмотром! Я же предложила тебе тоже позаниматься с ней, а не идти в леваду! Туда нельзя ходить, туда только опытным всадникам разрешают! Айла сто раз говорила!

– Я хотела как ты, Шерри! – Кэсси начала плакать уже в голос, всхлипывая и вытирая нос рукавом. – Я думала у меня получится, но Глэмби не захотела… Она меня не любит…

– Так, все, хватит! – вмешалась воспитательница, которая наконец-то взяла себя в руки. Она обняла Кэсси за плечи, прижимая к себе, и строго посмотрела на остальных детей, которые все еще торчали в дверях. – Расходимся по комнатам! Марш, я сказала! – Она повернулась к Кэсси, и голос ее смягчился, но твердость осталась: – А с тобой, Кэсси, мы еще поговорим. Идем, нужно умыться и переодеться. И ты мне расскажешь все по порядку, с самого начала, хорошо?

Я посмотрел им вслед, чувствуя странную пустоту. Воспитательница увела девочку вглубь здания, а светловолосая Шерри бросила на меня быстрый взгляд – изучающий, почти взрослый – и тоже скрылась за дверью. Дети разошлись, и в холле снова стало тихо, только где-то наверху хлопнула дверь и раздались приглушенные голоса.

Я вышел из детского комплекса, и вечерняя прохлада обдала лицо, принося облегчение после духоты помещения. Небо на западе еще хранило полосу оранжевого света, но над головой уже разворачивалось темное полотно с первыми россыпями звезд. Я направился к медицинскому центру, о существовании которого узнал от Тони.

На территории действительно был выделен целый комплекс под медицинские нужды – не просто кабинет с пластырями, а серьезное учреждение. Ярко-белое одноэтажное здание с широкими окнами и отдельным входом для машин, крытая галерея, ведущая к нему, и аккуратная табличка с красным крестом. Здесь был постоянный пост медсестры, процедурная, смотровая, а также оборудованная комната для рентгена. Как мне объяснил Тони, верховая езда – травмоопасный вид спорта, особенно для детей и подростков, которые только учатся держаться в седле. Поэтому здесь сделали все, чтобы при необходимости оказать помощь максимально быстро и качественно, не теряя времени на дорогу в городскую больницу. Тут даже был свой рентгеновский аппарат, чтобы можно было сразу поставить точный диагноз. Когда Тони рассказывал мне об этом, я приятно удивился тому, как здесь все продумано – от системы безопасности до медицинской базы. Это был не просто конный клуб, это был целый маленький мир, живущий по своим законам.

Айла сейчас наверняка там. У нее вполне себе может быть перелом или трещина. Я вспомнил, как безвольно свисала ее рука, когда она поднималась с колен, и как быстро пропиталась кровью ткань рубашки. Если лошадь ударила в полную силу – а судя по звуку, который я слышал, это был именно полновесный удар, – то повредить кость ничего не стоило.

Я ускорил шаг, почти переходя на бег. В голове крутились тревожные мысли, и я ругал себя за то, что не пошел с ней сразу, не настоял, не вызвал врача немедленно. Но Айла была из тех людей, которые не принимают помощь, особенно если она исходит от того, кого они считают чужаком.

Когда я подошел к медицинскому корпусу, дверь как раз открылась, и из нее вышла Айла. В свете ламп, горевших над входом, она выглядела бледнее обычного, хотя ее лицо хранило все то же непроницаемое выражение. Левая рука была замотана бинтом – плотно, но неаккуратно, так, как обычно бинтуют в полевых условиях, когда нет времени на стерильность. Из-под нескольких слоев марли проступали яркие красные пятна, которые в полутьме казались почти черными.

– Уже все? – удивился я, подходя к ней навстречу и невольно оглядываясь на дверь, словно ожидая, что оттуда сейчас выйдет медсестра и позовет ее обратно. – Тебе уже сделали рентген? Так быстро? Ничего нет? – вопросы сыпались из меня один за другим, и я не мог остановиться. Стресс от увиденного все еще держал меня в напряжении, и я, кажется, говорил громче, чем следовало.

Она закатила глаза – этот жест уже начинал меня бесить, потому что в нем было столько превосходства, что хотелось встряхнуть ее за плечи. Она прошла мимо меня, даже не замедлив шаг, но я развернулся и направился за ней, как привязанный.

– Ничего, – бросила она коротко, не глядя на меня.

– Как ничего? Это точно? – я не отставал, чувствуя, как во мне закипает глухое раздражение. Не может быть, чтобы удар копыта взрослой лошади прошел бесследно. Я видел эту руку – она была разодрана и опухла за те несколько минут, что мы шли до общежития.

Она тяжело вздохнула – тяжело, как вздыхают, когда сил уже нет даже на споры. Но ответила, все так же не поворачиваясь ко мне и направляясь в сторону главного здания, к жилому корпусу:

– Врача нет. Буду ждать до утра.

– Как нет? – я резко затормозил и преградил ей дорогу, заставив остановиться. Это было неосмотрительно – я видел, как ее глаза сузились, а челюсть напряглась, но отступать было поздно. – А где он тогда?

Еще один тяжелый вздох. Она смотрела на меня так, будто я был самым надоедливым насекомым, которое никак не хочет улетать.

– У врача дочь попала в аварию, – сказала она медленно, разделяя слова, словно разговаривала с умственно отсталым. – Мэри ее отпустила.

– А что делать тогда? Если это перелом? Или что-то серьезней? Нельзя же так покидать работу! – я повысил голос, и в нем прозвучало искреннее возмущение. В моей картине мира врач не мог просто так взять и уехать, оставив пациента без помощи.

– Эй, индюк! – перебила меня Айла, и в ее голосе вдруг вспыхнула та самая ярость, которую она обычно прятала под слоем холодного спокойствия. – У нее дочь попала в аварию, – повторила она, и каждое слово было как пощечина. – Мэри отпустила ее, потому что у нас тут синяки и царапины, а у нее дочь, может быть, умирает. Ты вообще умеешь думать головой или только кошельком?

Я замолчал. Меня словно облили ледяной водой. Она была права, черт возьми. Абсолютно права. Я так увлекся своей тревогой и желанием все контролировать, что забыл о простых человеческих вещах.

– Мэри сейчас на посту медсестры, – добавила Айла уже спокойнее, но в голосе все еще звенело раздражение. – Там в основном дети с головной болью. Ничего смертельного.

– Но тебе нужен рентген, – нахмурился я, пытаясь найти выход из ситуации.

– Подожду до завтра, – произнесла она, но смотрела уже не на меня, а куда-то за мою спину. Ее лицо вдруг изменилось – гнев ушел, сменившись чем-то неуловимо мягким, и я даже не сразу понял, что произошло. А потом она крикнула: – Эмма!

Айла обошла меня, и я обернулся.

Немного вдалеке, у поворота дорожки, освещенной тусклым фонарем, стояла женщина с маленьким мальчиком. Женщина была невысокой, с усталым лицом и волосами, собранными в небрежный пучок. А мальчик… мальчик был огненно-рыжим, с вихром на макушке, и он сжимал руку женщины так, словно боялся потеряться в этом огромном вечернем мире. Рыжий мальчик. Это же брат Айлы.

Я тут же вспомнил, что рассказывал мне Тони: родители Айлы погибли или бросили её. Я не знал подробностей, Тони обмолвился об этом вскользь. Значит, они действительно погибли, раз ее брат тоже здесь. Он выглядел слишком маленьким – лет пять, – и наверняка ему было еще рано идти в школу. Впрочем, на ранчо, судя по всему, была своя система воспитания, свой уклад, и дети здесь росли не в отрыве от мира, но в каком-то своем, защищенном пространстве.

Мальчик, увидев Айлу, мгновенно отпустил руку женщины и со всех ног побежал к ней. Его короткие ножки мелькали по гравию, а в голосе звучало такое счастье, что у меня на секунду сжалось сердце.

– Айли!

Айла присела на корточки, когда он подбежал к ней, и я заметил, как она ловко спрятала раненую руку за спину, подставив ему здоровую. Но мальчик был наблюдательным. Его радостное лицо вдруг сгладилось, светлая улыбка исчезла, и он маленьким пальчиком показал на повязку, которая под светом фонаря выглядела еще более зловеще – белая марля с расползающимися алыми пятнами. Я подошел ближе, стараясь не мешать, но и не уходить.

– Эмма, можешь идти, – крикнула Айла той женщине, все еще стоявшей в отдалении. Та только кивнула – устало, но понимающе – и, развернувшись, направилась к жилому корпусу, исчезая в сумерках.

– Айя! – воскликнул мальчик, и его лицо стало таким серьезным, что это выглядело почти комично, если бы не обстоятельства. Он нахмурил рыжие бровки, сложил губы бантиком и посмотрел на сестру с укором, которого я не ожидал от ребенка. – Ты обещала быть аккуране… акарант…

– Аккуратнее, – поправила его Айла, и в ее голосе впервые за весь вечер появилась та самая мягкость, которую я в ней не слышал. Она улыбнулась ему – улыбнулась по-настоящему, не дежурно, не холодно, и от этого она вдруг стала другой, почти обычной девчонкой. – Так вышло. Не специально.

– Сильно болит? – мальчик снова провел пальчиком по повязке, едва касаясь, словно боялся сделать больно.

– Совсем не болит, – проговорила Айла, и в ее голосе была такая уверенность, что я почти поверил. Она встала, взяла брата за руку – здоровой рукой, – и повернулась в сторону поместья. – Пошли, Райли, тебе пора спать.

Я все еще стоял позади них, чувствуя себя лишним, как третий в чужом семейном разговоре. Айла наконец повернулась ко мне, и в ее взгляде снова появилось то самое холодное спокойствие, будто я вернул ее из короткого отпуска обратно на службу.

– Ты все еще здесь? – спросила она с той самой язвительной ноткой, которая была ее привычной броней. – Мне нужно уложить брата спать, – заключила она и, не дожидаясь ответа, двинулась к поместью, ведя Райли за собой.

– Я могу вызвать своего врача, – вдруг проговорил я ей в спину, и голос мой прозвучал громче, чем я планировал.

Она остановилась. Не сразу, через пару шагов, и я видел, как напряглись ее плечи, словно она принимала удар.

– Прибереги свои деньги, – бросила она через плечо, не оборачиваясь. – Мне это не нужно.

Я стоял и смотрел, как она ведет брата. Райли что-то щебетал, прыгая на ходу, а она слушала, кивала, иногда отвечала короткими фразами. В темноте ее фигура казалась хрупкой, совсем не такой, какой я видел ее днем – жесткой, неуступчивой, готовой к бою. А в голове снова и снова мелькала картина: кобыла бьет копытом, Айла падает на колени, кровь заливает руку. И то, как она потом встает, как будто ничего не случилось.

Я развернулся и решительно направился обратно в медицинский центр. Гравий хрустел под ногами, и я двигался быстро, почти бегом, потому что знал: если сейчас не сделать что-то, она и завтра будет терпеть, и послезавтра. В моем мире были ресурсы, которые можно было задействовать, и я не собирался сидеть сложа руки только потому, что Айла Райт была слишком горда, чтобы принять помощь от «богатого индюка».

В медицинском центре горел тусклый свет, пахло дезинфекцией и чем-то сладковатым – может быть, лекарствами. Я побродил по коридору, заглядывая в пустые кабинеты, пока наконец не нашел нужную комнату. Тот самый пост медсестры. Комната была небольшой, заставленной шкафами с медикаментами, с парой коек, отделенных ширмами, и столом, за которым сидела Мэри. Тетя Айлы, которую я видел мельком.

Сейчас она выглядела уставшей – под глазами залегли темные круги, плечи опущены, но взгляд оставался цепким и внимательным. Вокруг нее на стульях и на койках расположились дети – наверное, пять или шесть человек. Кто-то сидел с мокрым полотенцем на лбу, кто-то сжимал в руках градусник, а одна девочка лет десяти тихонько хныкала, уткнувшись в подушку. Мэри работала как автомат: измеряла температуру, раздавала таблетки, что-то записывала в журнал. Она нашла меня взглядом, и в ее глазах мелькнул немой вопрос: что еще?

Я кашлянул, чувствуя себя неуклюжим, и проговорил, стараясь, чтобы голос звучал уверенно:

– Айле нужно сделать рентген, и…

– Врача нет, – перебила Мэри, не дав мне договорить. Она поджала губы, и в этом жесте было что-то от Айлы – та же несгибаемость. – Мы с ней уже виделись.

– Я знаю, – сказал я, делая шаг вперед. – Поэтому я хочу предложить вызвать своего врача. Он работает на нашу семью, я могу вызвать его в любой момент. – Мэри замерла, и я поспешил добавить, пока она не отказала: – Если, конечно, здесь есть возможность сделать рентген.

Мэри несколько секунд смотрела на меня в упор, и я чувствовал, как она взвешивает каждое слово, оценивает мои намерения. Вокруг было тихо, только дети иногда вздыхали во сне или перешептывались.

– Я позвоню врачу, – произнесла она наконец, вставая из-за стола. – Спрошу, сможет ли она приехать. – Она вышла из комнаты, оставляя меня наедине с детьми, которые смотрели на меня с тихим любопытством.

Я прислонился к стене, чувствуя себя чужим в этом маленьком мирке боли и усталости. Где-то капала вода, и этот звук накладывался на детское дыхание, создавая странную, гипнотическую тишину.

Через пару минут Мэри вернулась. Она остановилась передо мной, скрестив руки на груди, и ее взгляд стал еще более пристальным.

– Сколько это стоит? – спросила она, и в ее голосе не было ни вызова, ни просьбы – только спокойное, деловое уточнение.

Я растерялся. Я ожидал отказа, споров, колкостей, но не такого прямого вопроса.

– Нисколько, – ответил я честно. – Он работает на нашу семью. Я не попрошу с вас денег. – Я выдержал ее взгляд. – Просто… я могу помочь, и глупо этого не делать.

Она долгую минуту смотрела на меня, размышляя. Я видел, как она борется с собой – между желанием сохранить независимость и пониманием, что Айле нужна помощь. Наконец она кивнула, словно приняв какое-то важное решение, и достала из кармана халата связку ключей. Протянула мне.

– Ключи от помещения. – Она говорила тихо, чтобы дети не слышали. – Твой врач сможет сделать рентген?

– Да, – я взял ключи, ощутив в ладони тяжелый холод металла. – Он приедет в течение часа.

Мэри только кивнула, уже переключаясь обратно на детей, и я понял, что разговор окончен. Я вышел на улицу, набирая номер Роджера, и пока шёл к поместью, объяснял ему ситуацию. Роджер, наш семейный врач, человек спокойный и невозмутимый, выслушал, не задавая лишних вопросов, и сказал, что будет через сорок минут. Я знал, что могу на него положиться – он работал на мою семью больше десяти лет и видел вещи и похуже детского ушиба.

В поместье я вошел через главный вход, а не как в прошлый раз, когда пробирался в комнату Айлы через черный ход. Тогда это казалось авантюрой, сейчас же я чувствовал себя почти законным гостем. Я направился к лестнице, зная, где находится ее комната, но на этот раз, поднявшись на второй этаж, я постучал.

Дверь открылась почти сразу – словно она стояла за ней и ждала. Айла смотрела на меня тем самым «грозным» взглядом, в котором смешались усталость, злость и, кажется, легкое удивление, что я все еще здесь. Или цепким, как у ее тети – я все больше замечал в них общие черты.

– Мэри дала мне ключ, чтобы мы сделали рентген, – проговорил я, стараясь говорить спокойно, без вызова. – Врач скоро приедет.

Она молчала, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Я видел, как она борется с собой – с желанием захлопнуть дверь и с каким-то глухим, неохотным пониманием, что я, возможно, прав.

– И какой же счет ты нам выставишь? – спросила она наконец, и голос ее был грубым, как наждак. Она сложила руки на груди, но тут же, видимо, почувствовав боль в раненой, опустила их, и этот жест был красноречивее любых слов.

– Никакого счета, – ответил я, чувствуя, как в груди разливается глухое раздражение. – Не всем в этом мире движут деньги, Райт.

Она молча смотрела на меня, и я видел, как что-то меняется в ее лице – может быть, недоверие уступает место усталости, а может быть, она просто сдается, понимая, что спорить бесполезно. Она ничего не ответила, но вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, и, обойдя меня, спустилась по лестнице. Я остался стоять, чувствуя себя идиотом, и в голове проносились мысли о том, как же сильно она меня ненавидит.

– Так и будешь стоять как истукан? – донеслось снизу.

Я обернулся. Она стояла на лестничном пролете, глядя на меня снизу вверх, и в полумраке коридора ее силуэт казался почти призрачным. Я вздохнул – так глубоко, что, кажется, выдохнул всю свою гордость – и двинулся следом.

Кабинет рентгена находился в отдельном крыле медицинского корпуса. Мы вошли туда втроем – я, Айла и приехавший через сорок минут Роджер. Врач был высоким, подтянутым, с сединой на висках и тяжелым кожаным саквояжем. Он работал быстро, профессионально, не задавая лишних вопросов, и через полчаса уже держал в руках снимки, подсвечивая их настольной лампой.

Я стоял у двери, чувствуя, как Айла буквально прожигает меня взглядом за то, что я здесь, а не в коридоре. Она сидела на краю кушетки, прямая, напряженная, и только легкое подрагивание пальцев здоровой руки выдавало, что ей все-таки больно.

– Так, раны мы обработали, – Роджер надел очки и еще раз внимательно осмотрел снимки. – Перелома не вижу. Только сильный ушиб. – Он передал один из снимков Айле, и она взяла его с таким видом, будто это был приговор, который она и так знала заранее.

Она повернулась, смотря на меня взглядом, который я уже научился расшифровывать: «Ну вот, и зачем это нужно было?»

– Повязку не снимать сутки, – продолжал Роджер, не обращая внимания на нашу молчаливую перепалку. – Мы намазали хороший заживляющий состав. После того как снимете повязку, нужно будет мазать этим. – Он достал из саквояжа небольшую стеклянную банку с темной мазью. – Поможет с заживлением и снимет боль.

Айла взяла банку, покрутила в пальцах, кивнула, но я заметил, как она спрятала ее в карман джинсов, не глядя.

– Что насчет рекомендаций… – Роджер снял очки и посмотрел на нас обоих с легкой усмешкой. – Вы у нас, конечно, спортсмены, – в его голосе чувствовалась мягкая ирония человека, который привык, что его предписания нарушают. – Но минимум три дня без нагрузки. Минимум, – повторил он настоятельно, поднимая палец. – Рекомендация: неделя без нагрузок. Но, зная вас, вы, конечно, это нарушите, – произнес Роджер, и его взгляд почему-то упал на меня, словно именно я был главным нарушителем спокойствия.

Я хотел возразить, но промолчал.

– Если боль не уйдет и через неделю, – добавил врач, убирая снимки в папку, – советую сделать повторный рентген. И, возможно, МРТ. Для точности.

– То есть вы допускаете, что не могли увидеть трещину? – немедленно возразила Айла, и в ее голосе прозвучало то самое упрямство, с которым она, наверное, спорила со всеми врачами своей жизни. Только в более грубой форме, чем я ожидал.

Роджер, однако, не обиделся. Он спокойно повернулся к ней, сложив руки на груди, и заговорил тем терпеливым тоном, каким объясняют сложные вещи детям.

– Рентген предназначен в первую очередь для распознавания переломов, – начал он, и каждое его слово было выверенным. – В частности, если нет смещения, трещина может просто не отобразиться на снимке. Это не значит, что ее нет, это значит, что мы не можем ее увидеть с помощью этого метода. Поэтому, повторюсь: если боль не пройдет, вам сделают повторный рентген и, возможно, МРТ или КТ для точного лечения. По крайней мере, сейчас на снимке ничего критического нет.

– Ясно, – произнесла Айла, и в этом коротком слове было столько скрытого сопротивления, что я почти зауважал ее за упрямство.

Роджер встал, собирая свои вещи, и я заметил, как он бросил быстрый взгляд на ее руку, оценивая.

– В общем, не перетруждайтесь, – сказал он, уже направляясь к выходу. – И настоятельно рекомендую постельный режим. Хотя бы на ближайшие двое суток. Организму нужно время, чтобы запустить процессы восстановления.

Айла тоже встала, и они с врачом практически одновременно вышли в коридор. Я остался в кабинете на пару секунд, чувствуя, как воздух становится легче без ее прожигающего взгляда. Но когда я вышел следом, я увидел ее глаза – в них читалось то, что она не сказала вслух: рекомендации ей не нужны. У нее наверняка свой план, и этот план не включал постельный режим, заботу о себе и, тем более, благодарность в мой адрес.

Я проводил Роджера до машины, поблагодарил и вернулся в холл медицинского центра. Айла уже ушла, и я не стал ее догонять. Вместо этого я стоял у окна, глядя, как ночное небо над Калифорнией затягивается звездами, и думал о том, что этот вечер перевернул во мне что-то, чему я пока не мог подобрать названия.