- -
- 100%
- +
© Мария Эмви, 2026
ISBN 978-5-0071-2009-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава первая
В которой выясняется, что работать на Смерть не так нервно, нежели на банкиров… но это не точно
Если бы меня попросили рассказать, как начинается самый обычный день у Стража Узла, это бы загнало меня в экзистенциальный кризис, так как очевидного ответа на этот вопрос у меня нет. Что точно можно сказать, день мой явно не начинался с восхода солнца. Оно, конечно, где-то там встает, ползет себе над Лионом, бьется лучами в грязные стекла лавок и в золотые пылинки над Роной, но до меня это доходит уже в переработанном виде. В легком холоде камня в подвале одного поместья, в изменении «шума» города, и в том, как Поток душ меняет тональность. Да-да, у Потока есть своя тональность. Об этом в семинарии вам не расскажут, но мне-то уж можно верить: я, между прочим, официально оформлен на службе у Смерти.
Когда-то я был владельцем крупнейшего в Европе завода автоматонов, теперь же я был владельцем… очень странного вида ответственности. И если раньше основную часть моего дня составляли трудовые договоры, векселя и Огюст, который косился на каждую лишнюю копейку в счетах, то сейчас это все заменили Переход, сердцевинный механизм, куда я добровольно запихнул остатки своей души, и периодически присматривающий за моей «работой» Жнец. Не уточняйте, у кого из них жестче отчетность. Я все еще размышляю над этим вопросом.
Но вернемся к той самой тональности. Сначала, соприкасаясь с Потоком, вы чувствуете шорох, как от воды, текущей через множество маленьких камней. Это идут «обычные» души — те, кто пришли вовремя, после прилично прожитой жизни, иногда с парой некрупных грехов, иногда с парой поздних раскаяний. Они тихо льются по своим руслам, им не до меня, да и мне не особо до них. Я лишь ненавязчиво отмечаю: «с транзитом полный порядок, никто не застревает». Потом начинаются редкие всплески, как после крупных камней, сорвавшихся с берега на поверхность воды. Это душа цепляется за что попало: за дом, за свое тело, за какой-то предмет или данное обещание. Мое дело в этой ситуации посмотреть, можно ли ее мягко отлепить и отправить дальше, не вызвав дисбаланса в Переходе. Примерно таким образом и начался мой сегодняшний день.
Это был маленький ребенок. Печальный, но обычный для нашего века случай, который старухи на рынке комментируют вздохом: «Бог дал, Бог взял». Мальчик лет пяти с трудом дышал уже давно. Врач в квартале шепнул, что это «слабость груди», и лишь развел руками. Мать ночами молилась и шила белье для чужих детей. Отец… ну, его я в Потоке не заметил. Может, ушел раньше, может, сбежал раньше — люди иногда исходят из обоих вариантов. Мальчик держал в руках маленького механического воробья. Его я делал на заре своей изобретательской глупости, еще до создания более продуманной модели, своего ворона, когда считал, что если научу железку махать крыльями, то все станут чуть счастливее. Воробей попал к этой семье от какого-то добросердечного торговца, которому «старое чудо» больше не было нужно, а выбросить стало жалко. Сейчас этот воробей стал связью с миром живых. Я видел, как душе ребенка, только-только отделившейся от измотанного тела, очень хочется за что-то ухватиться. И ближайшее, самое знакомое — металлический воробей на подоконнике, отражающий в своих маленьких глазках последний утренний свет. Если позволить душе привязаться, она могла застрять здесь надолго. Я видел таких в прошлые недели: бормочущие, зацикленные, обвивающие любимую вещь, не слышащие ни молитвы живых, ни сетование Жнецов.
Я скользнул ближе. Мой «взгляд» теперь был не глазами, а скорее, точкой присутствия. Я чувствовал сейчас холод стекла, шероховатость дерева, и легкую теплую искру там, где висело чье-то детское «я».
— Эй, — сказал я, хотя слова в Потоке были абсолютно условны. — Пойдем. Там тебе будет легче дышать.
Душа дернулась, но воробья не отпустила. Мне оставалось лишь терпеливо продолжать. Никогда не думал, что мои навыки убеждения, отточенные на переговорах с поставщиками, пригодятся здесь.
— Знаешь, что делает эта штука? — я мысленно указал на механическую птицу. — Повторяет то, что видела и слышала. Но она не сможет пойти с тобой, этот птенец не обучен ходить по воде.
Представить Поток как воду было значительным упрощением, но юным душам проще объяснить именно так.
— Твоя мама потом будет смотреть на этого воробушка и вспоминать тебя. А если ты тут застрянешь, ей станет только хуже. Она будет шить и плакать каждый раз, когда скрипнут детали в этом механизме.
Душа едва заметно дрогнула. Зависшая между завихрением Потока и тусклым отблеском пружины автоматона, она страдала.
— Там, дальше, есть те, кто умеют делать эту боль меньше, — продолжал я. — Они не хуже меня убеждают, честное слово.
Легкий смешок Мортье раздался где-то позади — ну да, продаю их услуги ребенку, а что поделать? В конце концов искорка наконец отпустила механического воробья, и он мягко опустился в сияющее ничто, постепенно растворяясь в пространстве. Душа же медленно пошла по течению, не в мою сторону, а туда, где мои полномочия заканчиваются, а работа Жнецов только начинается. Я проводил ребенка взглядом и только потом позволил себе посмотреть в сторону — передо мной открывалась картина того, что сейчас происходило с этой вещью, которая была так дорога для души. Я видел комнату ребенка и ту самую птичку, сидящую на подоконнике. Стеклянные глаза смотрели в пустоту. Я мысленно задержался на воробье, и крошечный механизм внутри него щелкнул. Пружина, отдавшая, казалось бы, уже все, ожила. Птица медленно качнула головой, раз, другой. Потом махнула крыльями и, чуть дребезжа, соскочила с подоконника на стол. Вернувшаяся к своей работе мать ребенка вздрогнет, увидев это, перекрестится и скажет соседке, что «это он пришел попрощаться». Ей будет чуть легче. Самую малость, но будет. К сожалению, это был мой максимум.
— Опять тратите ресурс на эмоции, — голос Мортье легкой льдинкой коснулся края Потока. — Как-будто вам платят за это.
— Мне, на минуточку, вообще ни за что не платят, — отозвался я. — Даже кофе не выдают.
Жнец лишь смешно фыркнул в ответ. А я отправился на «перекур» в место, которое для меня сейчас было более широким понятием, чем просто «дом». Как только я возвращаюсь в подвал поместья Шато Рейвенкрофт, то ощущаю сразу все, что связано с моим узлом. Стены, землю в саду, тронутые ржавчиной трубы, скрипучие доски на лестнице, даже старую трещину на той ступени, о которую я однажды чуть не свернул себе шею, будучи еще не в меру живым идиотом. Сердцевинный механизм — мой дом и моя тюрьма. Теперь он почти не похож на ту опасную «ловушку для душ», какой был, когда его использовали мои родители и потом пытался использовать Орден. После ритуала, когда я добровольно отдал ему свою человеческую часть, он стал… спокойнее, что ли. Свет внутри больше не рвался наружу, вибрация стала мягкая, устойчивая, как дыхание спящего зверя, которого, на всякий случай, держат на цепи. И эта цепь — я сам.
— Не жалуетесь? — спросил Мортье, появляясь рядом в своем привычном облике красивого и статного мужчины средних лет. Иногда он меняет костюмы, но выражение лица у него было стабильной смесью вековой усталости и веселого цинизма.
— С тех пор как я перестал подписывать векселя Делорма, моя шкала жалоб заметно сместилась, — ответил я. — Теперь «работать на Смерть» кажется разумным карьерным ростом для меня.
— Вот видите. А я говорил, у нас лучшие условия на рынке.
Жнец подошел к сердцевине и положил ладонь на ее металлический обод. Его рука чуть светилась в моем восприятии, как отпечаток в воде.
— Все чисто, — с некоторой долей уважения в голосе, насколько вообще на это способен Мортье, констатировал он. — За это спасибо.
— Да не за что. Я теперь как домработница в собственном же доме. Хожу с тряпками в вытираю, если что-то прольется не туда.
Мортье скользнул взглядом по подвалу.
— Жаль, что никто, кроме вас и мадемуазель Лоран, не понимает, сколько работы стоит за тем, что не происходит ничего выходящего за рамки.
— О, поверьте, это проклятие всех хороших инженеров. Когда все работает, всем кажется, что так и должно быть.
Жнец утробно рассмеялся. Мы оба знаем, что Баланс любит незаметность. Пока все «просто идет своим чередом», люди к нему не лезут.
Днем дом для меня, как тело. Я чувствую, в каком месте Огюст ругается на Пьера за пыль под лестницей, где повар опять пытается спрятать от Сангрии покупку вина, где в одной из пустующих комнат мыши свили гнездо в старом ящике с бумагами. Но главное для меня, это мастерская. Шумная, пахнущая маслом, мукой и кофе. Там работают люди, которым Сангрия доверяет. Но которым все еще не до конца могу довериться я.
Мое внимание привлек негромкий стук. В одном из боковых цехов молодой мастер (как там его, Жюль? Жан?), возился над чем-то, что называл «улучшенными защитными устройствами». На бумагах это выглядело как невинные сигнальные часы: если кто-то, например, влезает в склад, они начинают звенеть. Ну, полезно, казалось бы. Я «спустился» туда, сквозь доски и через трубы — мой Путь в пределах узла давно был протерт до автоматизма. Жюль (пожалуй, остановлюсь на этом варианте) стоял над столом, язык его был прикушен от напряжения, а брови сведены домиком. На столе лежала заготовка: круглый корпус, внутри которого шестеренки, пружины… а еще нечто, что заставило меня ощутить неприятный холодок.
Продолговатый кристалл, помеченный на полях как «энергетический элемент».
— Откуда у тебя это, мальчик? — подумал я вслух, хотя он меня и не слышал. Я узнал структуру. Не сам кристалл, тот был проще, чем наша сердцевина. Но принципы были те же: попытка зацепить не только механическую энергию, но и то, что рядом с ней. Жюль, впрочем, понятия об этом не имел. Для него это был просто красивый и дорогой кусочек стекла, привезенный каким-то торговцем. «Лучше держит заряд», говорили они. Ага, держит. Особенно если рядом кто-то умирает.
Я почувствовал, как Поток едва заметно дрогнул. Небольшое количество «эха» от недавнего перехода душ еще витало в воздухе квартала. Кристалл, лежащий в ладони Жюля, отреагировал на это. Едва заметно, но я это увидел.
— Нет, — строго скомандовал я. — Не сейчас.
Сквозь окно проскользнул ветер. Я собрал его, сконцентрировал в одной точке и направил на стол. Лист чертежей дрогнул и съехал в сторону, накрыв кристалл. Жюль чертыхнулся, поправляя бумаги.
— Чертов сквозняк! — пробормотал парнишка. — Надо сказать мадемуазель Лоран, что окна снова продувает…
Он снова взял кристалл, собираясь вставить его в сердцевину устройства. Вибрация Потока усилилась, совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы я ощутил, как по моей собственной связи с сердцевиной прошел неприятный отклик. Так-с, хорошо. Играть с бумагами не помогает, перейдем к тяжелой артиллерии! На стене рядом висела лампа. Старинная, с не самым надежным креплением, которую я еще при жизни то и дело клялся заменить. Видимо, руки так и не дошли. Теперь она, наконец-то, пригодилась. Я сосредоточился, вся моя «мощь» Стража была не так уж велика в физическом мире, но с тем, что уже и так шатко, я справляюсь хорошо. Болт, державший лампу, знатно проржавел, я всего лишь дал ему пренебрежительно легкий толчок.
Лампа тут же рухнула. Грохот, осколки, струи масла! Жюль отскочил, выронив кристалл, тот отлетел в сторону, стукнулся об пол и треснул. Искра внутри моментально погасла.
— Твою ж мать… — тихо выругался он, прижимаясь к стене. — Что это было такое?
— Кхм. Профилактика, — едва сдерживая улыбку, отозвался я. Жюль оглядел себя: жив-здоров, не обгорел. Юноша вздохнул с облегчением, но потом грустно цокнул языком.
— Теперь Огюст будет орать, — грустно протянул он, после чего достал кристалл, увидел трещину и еще больше скривился. — Еще и камню конец! Что ж… может, оно и к лучшему. Кто вообще знает, что в нем было?
Вот так вот. Иногда, чтобы люди не полезли в опасные места, им достаточно легкого намека на то, что «это будет слишком хлопотно».
— Опять? — услышал я у себя за «спиной». Мортье возник в мастерской, не замечаемый никем из живых. — Вы постепенно превращаетесь в лучшего противника свечных лавок и торговцев треснувшим стеклом, Колдри.
— Ну вы сами же хотели, чтобы никто не повторял сердцевину? — пожал плечами я. — Делаю скидки по вашей программе, мсье Мортье. Можете не благодарить.
Жнец посмотрел на треснувший кристалл.
— Еще немного, и вас начнут считать святым покровителем неудачных экспериментов. Не уверен, что это та слава, о которой вы мечтали.
— В моем положении мечтать о славе — признак окончательного безумия! — со смешком заметил я. — Когда другие надеются, чтобы им хотя бы доска на голову не упала, я всего лишь мечтаю о стабильности.
Стабильность… а знаете, забавное слово. При жизни я считал, что стабильность — это полный склад, молчащие кредиторы и ни одного нового пожара в экспериментальном цехе. Теперь это, когда Поток течет ровно, в доме все спокойно и кристалл в сердцевинном механизме не зовет никого лишнего. А еще, когда вечером в подвал спускается она.
Годы не сделали Сангрию менее решительной, разве что чуть глубже легли тени под ее глазами. В работе с мастерами она была строгой и мягкой одновременно, а вот людям, периодически приезжающим «от короны», предоставлялась уникальная возможность познакомиться с ее язвительной стороной. Но такой очаровательной.
Сангрия все еще стучит в дверь подвала, хотя прекрасно знает, что ей никто не ответит. Впрочем, когда это ее останавливало…
— Глупая привычка, — однажды сказала она, присаживаясь за стол возле сердцевинного механизма. — Но, по-моему, даже мертвые имеют право знать, что к ним кто-то пришел.
Сегодня Сангрия спустилась в подвал с лампой в руке, с блокнотом под мышкой и с тем видом, который я называю «сейчас буду ругаться на вселенную, но вам, мсье Рейвенкрофт, достанется меньше всех».
— Ну здравствуйте, — произнесла она, опускаясь на ящик напротив. — Вы ведь тут?
Я легко сдвинул тонкий слой пыли на полке. Наш условный знак.
— Отлично, — улыбнувшись, кивнула Сангрия. — У меня к вам небольшой доклад.
Она рассказывала про то, как вежливо отказала новым заказчикам из мэрии в идее «записывающего всех, кто входит в город» механизма. Про то, как Жюль чуть не устроил повторение спектакля с сердцевиной, и как внезапно «все рухнуло, и он решил, что это знак свыше». Про то, как Баптист, в очередной раз проиграв спор о геометрии шестеренок, буркнул: «Ваш покойный хозяин был бы сейчас горд. Или обзавидовался бы». Я внимательно слушал, словно человек, который утратил возможность присутствовать, но не утратил ко всему этому интереса. Иногда отвечал Сангрии тихими знаками, едва слышным «тинь» от настольного механизма.
— Вы знаете, — сказала она в какой-то момент, посмотрев на сердцевину, — иногда мне кажется, что за все это время вы уже давно со всем смирились. А иногда, что вы тихо копите злость на тех, кто так и намеревается протянуть свои руки в область ваших интересов.
«И то, и другое», — подумал я, после чего дал сердцевине чуть усиленный импульс. Свет внутри на миг стал ярче, и Сангрия облегченно вздохнула.
— Ладно, принимаю это за «я все еще в деле». Потому что у меня есть еще новости, — девушка похлопала по карману. — Письмо из Парижа.
Сангрия рассказала про письмо де Бресса. Пока я пытался вспомнить, как вообще выглядел этот человек, из-за своего перенасыщенного визуального шума, практически упустил всю суть содержимого. Понял только то, что речь шла о неких катастрофах на мануфактурах, митингующих толпах Парижа, и о каком-то таинственном «чуде» в катакомбах.
— Я не знаю, что там происходит, — продолжила девушка. — Но все мое нутро твердит об одном: кто-то снова лезет туда, куда его не просили.
Я вспомнил, как совсем недавно на другом конце Перехода, далеко за пределами моего узла, что-то дернуло, как если бы кто-то проложил неумелый шов на ткани, и он начал рваться по краям. Я ощутил тогда резкий перелив напряжения. Души, которые должны были мягко стекать вниз, вдруг начали закручиваться в спираль. А потом все резко прекратилось, словно ничего и не было. Еще тогда мне это показалось странным. А после слов Сангрии, я практически уверовал в эту странность. Стало быть, даже моя нынешняя деятельность не имеет под собой уверенного фундамента. Пока что я лишь силился удержать баланс, можно сказать, работал в загробной пожарной охране и успокаивал себя тем, что хуже, чем быть наследником завода, погрязшего в долгах, сплетнях и крови, уже не будет. О, как же я ошибался.
— Вы, как всегда, недооцениваете потенциал вселенной по части ухудшения ситуации, — назидательно произнес Мортье. Я и не заметил, как он материализовался. Хотя понятие «материализовался» ему не особо соответствовало. Пространство рядом в какой- то момент просто отказалось быть пустым и заполнилось им, как стакан наполняется водой. Вот только это было представление лишь для меня одного, Сангрия сейчас Мортье не видела. Возможно, к счастью.
— Вы же сами уверяли, что хуже Ордена никого нет, — напомнил я. — А теперь выясняется, что есть целый Париж, который, судя по письму капитана, решил с ним посоревноваться.
— Орден Святого Молота — частный случай, — отмахнулся Жнец. — Я говорил про категорию «банкиры». А вот категория «революция, замешанная на использовании сердцевинного механизма», это уже совсем иной уровень.
— Будете сейчас радостно потирать руки?
— Зачем же? Я потираю руки только тогда, когда холодно. А сейчас мне весьма жарко, — возразил Мортье, всматриваясь в свет сердцевинного механизма. — Поток на севере действительно завихрился, и не из-за чумы или войны. Там кто-то копается в материи так же небрежно, как вы когда-то копались в своих контрактах.
— То есть подписывает не читая? — уточнил я. — Прелестно.
Мортье на секунду замолчал.
— Мы пока не совсем понимаем, что именно там используют. Но точно известно одно: к этому узлу уже протянута ниточка от твоей сердцевины.
Это «мы» заставило меня знатно поднапрячься. Такую формулировку от Мортье я слышал довольно редко, и все потому, что под ней понимался Совет Жнецов. А если Совет Жнецов что-то «не совсем понимает», то это значит, у проблемы масштаб плюс-минус глобального порядка.
— Прошу прощения, но я никуда ничего не протягивал.
— Это сделали не вы и не мадемуазель Лоран, — Жнец покачал головой. — Это проделки самой структуры. Дыра в пространстве, которую проделали Орден и ваши родители — заживающая рана, но шрама никто не отменял. И вот по краю этого шрама пошла новая трещина.
В обычных условиях я бы уже отмахнулся от подобной метафизики. Но после того, как однажды шагнешь в кристалл и останешься частью шва, аргументов против становится существенно меньше.
— И чего вы от меня хотите? — спросил я, понимая, что все эти намеки ведут к ненавязчивой мысли: «пора тебе разгрести еще одну корзину грязного белья, Колдри Рейвенкрофт». — Я и так тут как штопка в старом чулке, держу все, чтобы окончательно не разъехалось.
— В идеале? — спросил Жнец, иронично взглянув на нервно дернувшийся свет сердцевины.
— В идеале вы перестанете говорить загадками.
— Ладно-ладно. На самом деле, я хотел бы иметь агента, который может действовать там, где у меня нет полномочий. В мире живых. Вполне живым образом, — Мортье слегка усмехнулся. — И желательно, чтобы этот агент умел отличать шестеренку от души, а революционный памфлет от посмертного приговора.
— То есть вы ищете идиота.
— Нет, я ищу вас, Колдри.
Я замолчал. Когда Смерть смотрит на тебя как начальник на подчиненного, которого собирается повысить или уволить, это, скажу я вам, ощущение не из приятных.
— Давайте начнем с очевидного, — осторожно произнес я. — Вы же не собираетесь предложить мне еще один контракт в духе: «Стань демоном, вернись на физический план и забери какую-нибудь душу, а потом мы тебя уже окончательно аннигилируем»?
— Нет, вы уже достаточно отдали. Баланс считает вашу первую сделку закрытой… с переплатой. Именно поэтому у нас и есть возможность говорить об исключении.
— Вы пугающе часто используете слово «исключение»! Обычно такое заканчивается плохо.
— Все заканчивается плохо, — философски заметил Мортье, затем добавив: — Если судить вашими категориями.
Сердцевина чуть дрогнула, мне вдруг стало тесно даже в моем нематериальном состоянии. Обычно Жнец быстро бросает фразы, как карты на стол, а сейчас он тщательно подбирал слова.
— Вы знаете, что Стражи, вроде вас, привязаны к определенному месту, — произнес наконец Мортье, — Вы — узлы, без вас Переход начинает течь, куда попало. Но… вы не обязаны вечно висеть в одной точке.
— Да и слава всем Богам, — вырвалось у меня. — А то я уже начал было думать, что буду вечно слушать, как Жюль ругается на сквозняки.
Жнец слегка улыбнулся.
— Иногда Стражи расширяются, их узлы начинают перекрываться. Они видят дальше лишь одной трещины. Вы уже начали это чувствовать, не так ли? — в очередной раз выдержав театральную паузу, он продолжил: — И иногда, в особых случаях, Поток допускает, чтобы часть Стража вернулась в мир, в физическом теле. Но лишь на определенное время и только с учетом трех условий: его место кто-то сможет подстраховать, задача требует именно такого вмешательства, и цена будет… достойной.
— Уже интересно, — сказал я без особого энтузиазма. — Вопрос лишь в том, кто из нас двоих сейчас более безумен — вы, что предлагаете такое, или я, что покорно слушаю и даже отчасти пытаюсь верить?
— Думаю, здесь ничья.
Если бы у меня по-прежнему было сердце, оно, возможно, сейчас бы пропустило удар. Вместо этого легкая дрожь прошла по сердцевине. Кристалл отозвался, как если бы кто-то бросил в воду легкий камешек. Я представил себя снова в теле. Не в виде того демонического «сгустка», а в настоящем, теплом и уязвимом. Я бы снова смог ходить по городу, касаться вещей, чувствовать запахи не только как часть Потока, а как обычный живой человек. Смог бы…
Так, стоп.
— Ха-ха, это все, конечно, здорово, но где я, по-вашему, возьму тело? Не думаю, что в морге Лиона лежит подходящий «покойный Колдри Рейвенкрофт», которого забыли похоронить.
— Покойный Колдри Рейвенкрофт уже давно кормит землю, — согласно кивнул Мортье. — И возвращать его разлагающуюся оболочку я бы не стал даже ради развлечения. Но вы же знаете, здесь, в этом поместье, кое-кто уже строил мосты между душой и материей.
Я скосил взгляд на полку с аккуратно запыленными тубусами, возле которых сейчас крутилась Сангрия, что-то бормоча себе под нос и протирая деревянную поверхность тряпкой.
— Отец, конечно же, — вздохнул я. — И его ненаписанный трактат «Как сделать так, чтобы сыну было максимально сложно просто так взять и умереть».
— Ваш отец еще тогда начинал мыслить в сторону «обратного вектора». Он понял, что если можно записать эхо в механизм, то теоретически можно и вывести его обратно. Но Альберту Рейвенкрофту хватило ума остановиться. Это ваше поколение уже более… отчаянное.
— Как приятно быть частью прогрессивной молодежи, — иронично пробормотал я. — Значит, вы хотите, чтобы мы доделали то, что мои родители не рискнули довести до конца?
— Я хочу, чтобы вы увидели, что происходит в других узлах не только через Поток, но и собственными глазами. И помогли нам решить, как с этим быть. Как вы понимаете, выгода будет в обе стороны. Я ведь знаю, как для вас важен хотя бы один земной год, проведенный на физическом плане.
Я промолчал. Есть вещи, которые даже со Жнецом обсуждать сложно.
— И как вы себе это представляете? — спросил я наконец. — Я не могу бросить этот Узел. Если я исчезну, поместье снова станет приглашением для кое-каких отморозков с молотками.
— Вы и не исчезнете, — покачал головой Мортье. — Часть вас останется здесь, а часть будет в сосуде, связанная через сердцевину.