- -
- 100%
- +
— Ну что? Каковы ощущения после того, как Совет Жнецов сделал предложение, от которого нельзя отказаться?
— Если бы мне это было в новинку, — устало усмехнулся я, мигнув светом в сердцевине. — А так, ощущений пока никаких. Возможно потому, что я еще не осознал окончательно, на что иду. Но хотя бы мысль о том, что моя очередная авантюра может принести благо едва ли не вселенского масштаба, подогревает душу.
— Вот и славно. Я всегда верил в вашу способность принимать неверные, но благородные решения. Теперь самое время узнать, как идут дела у мадемуазель Лоран, и не подвернулись ли ей под руку записи вашего отца, о которых я упомянул. Не забывайте, что решение вы принимаете совместно.
Мой взгляд невольно скользнул в ту сторону, где за камнем, деревом и тканью этого мира находилась она. Та, кто все еще готова слепо поддерживать все мои эгоистичные и самоубийственные желания. Впрочем, если уж обсуждать свою судьбу с кем-то, то я не знаю никого, кому бы доверял больше, чем Сангрии. Даже Смерти. Я ошибался, полагая, что самое трудное для меня, это выдержать взгляд Совета Жнецов. Куда сложнее мне сейчас казалось посмотреть в глаза одной конкретной девушке, если я действительно вернусь в ее мир.
Год. Это не прозвучало в лоб, но мы с Мортье оба поняли: когда Старший говорил о «сроке по измерениям мира живых», речь шла не о вежливом «когда-нибудь», а о довольно конкретном промежутке. Но вообще, год — смешная шутка, когда ты обсуждаешь его с теми, для кого даже столетие лишь повод для разговоров по типу «а помнишь, как недавно…» В моей прежней жизни год был промежутком между одним крупным заказом и другим, между двумя отчетами, между тем, как от меня отворачивался один приятель и возвращался другой, нуждаясь в услуге. Сейчас же это мог быть весь остаток моей потенциальной земной жизни. Насколько короткий, настолько же и бесценный.
Через время до меня донесся стук ножа о разделочную доску на кухне. Повар шинковал что-то с особой яростью, а значит, или снова подорожало мясо, или Сангрия обидела его правдой о состоянии запасов. Чуть ближе послышались знакомые шаги. Легкие, уверенные, с легкой деформацией на одной из ступеней, которую девушка по привычке перескакивала, не глядя. Сегодня я хотел подождать. Подумать, составить план встречи, как когда-то составлял план разговора с особенно вредным заказчиком, хоть вместо меня и будет говорить «мой адвокат». Но Мортье, зараза, был прав: некоторые решения нельзя принимать в одиночку. А откладывание решения насущных задач в моем случае порой и вовсе завершалось… не лучшими для меня выборами. Пока я размышлял обо всем и ни о чем, послышался троекратный стук в дверь.
Лампа в руке Сангрии вырезала из тьмы частицы подвальной пыли. Лицо девушки было освещено снизу, из-за чего тень от ресниц ложилась на щеки, делая взгляд чуть хищным. Хотя свою хищность она проявляла лишь к несправедливости и грязной посуде. Сангрия дошла до площадки, поставила лампу на стол и оперлась о край старого ящика, который давно служил ей скамейкой.
— Пахнет загробной бюрократией, — сказала она, глядя на свет кристалла. — Или мне кажется?
— Вам не кажется, — ответил Мортье из тени. — Мы только что выдержали самый скучный и тревожный Совет Жнецов за последнее столетие.
— Это не в вашу пользу, — заметила Сангрия. — Даже ваших привычных шуточек поубавилось, все настолько плохо?
— Ну, почему же. Они согласились на исключение.
— На какое именно? Вариантов тут, я так понимаю, как у лавки тканей: от дешевой бязи до шелка с браком.
— На тот, о котором мы вчера говорили, — спокойно ответил Мортье. — Временное воплощение мсье Колдри Рейвенкрофта через сердцевину. В физическом теле, со своим сроком и своими задачами.
Я почувствовал, как по всему моему существу прошел слабый ток — то ли от ее реакций, то ли от того, что озвученные слова снова подчеркнули реальность происходящего. Сангрия некоторое время помолчала, после чего совершенно спокойно произнесла:
— И что за задача? Кроме очевидной «умереть третий раз за одно существование».
— Узел под Парижем, — сказал Мортье. — Кто-то, судя по всему, возводит там сердцевину без стабильного Стража. С помощью тех же идей, что пытались использовать родители мсье Колдри. Поток завихряется из-за этих действий, если ничего не сделать, этот Узел станет магнитом для всех массовых смертей в регионе. Я даже думать боюсь о последствиях. Ведь в Париже грядут… насыщенные времена.
— Говорите так, словно уже видите все наперед.
— Работа у меня такая, — пожал плечами Жнец. — Но я бы предпочел, чтобы хотя бы часть всего этого прошла без нашего вмешательства.
Сангрия задумчиво наклонила голову.
— Значит, этот ваш консилиум Жнецов хочет, чтобы Колдри вернулся в наш мир и принял участие в еще одной афере века?
— Скорее, им важно, чтобы он не позволил сделать в Париже еще одну такую же трещину в Переходе, как была здесь. Ну, а моя «зона ответственности» — проследить, чтобы в эту потенциальную трещину не полетели все участники сего мероприятия.
Вздохнув, Сангрия подошла ближе к механизму и встала почти вплотную к сердцевине. Мягкий свет отражался в ее глазах.
— И вы действительно думали, что я могу сказать: «нет, Колдри, сидите тут, мы как-нибудь сами все порешаем», и жить спокойно?
— Он думает, что вы все еще имеете право сказать «нет», — ответил за меня Мортье. — Быть может, вы не до конца осознаете риски, не осознаете того, что за этой очередной встречей кроется очередное прощание…
Она молчала настолько долго, что даже Поток, казалось, сделал пару лишних пауз.
— Я и не готова, — сказала наконец Сангрия. — И, честно говоря, не думаю, что человек вообще может быть готов к такому. Но сейчас страшнее другое. Что, если мы пустим все на самотек, и не дадим возможности Колдри разобраться с этой проблемой, то через несколько лет снова будем здесь же, только вокруг будут не тихие стены подвала, а находящийся под завалом город. И даже не один…
Иногда Сангрия выдавала такие фразы, что я начинал подозревать: где-то там, на своем уровне, Старший Жнец тоже ее внимательно слушает.
— Какой у него срок? — вздохнув, спросила девушка.
— Год, — без приукрас, сухо ответил Мортье. «Год…» — тут же эхом повторила Сангрия, опустив взгляд на свои руки, перебирающие кружево на платье.
— И после он вернется в сердцевину?
— Да, как Страж Узла. По крайней мере, таков базовый сценарий. Если итог будет особенно продуктивным, у нас может появиться пространство для дополнительного пересмотра. Но обещать, что мсье Колдри «станет нормальным человеком и заведет лавку по продаже шляп» я не могу.
— Не уверена, что из него вышел бы хороший продавец шляп, — не поднимая глаз, с мягкой улыбкой произнесла Сангрия. Вздохнув, она добавила: — Ладно. Пока что будем считать, что мне нравится знать, на что я иду. К вам, мсье Мортье, у меня будет еще один вопрос, как к Жнецу Смерти. Вы ведь не измените условия по ходу дела? Не скажете: «ой, а знаете, надо еще захватить с собой десяток душ за компанию»?
Он чуть удивленно приподнял бровь, на лице даже читалась некая обида.
— А что, я так часто меняю условия?
— Изначально вы предложили Колдри сделку в духе «заключи контракт со светлой душой и живи сколько хочешь», — напомнила девушка. — А потом мы выяснили, что вы рассчитываете прибрать к рукам и его, и мою душу. Не то чтобы я вас ненавижу за это, но доверие к вам теперь специфическое. Без обид.
Мортье шумно вздохнул.
— Формально я никого не обманывал. Но человеческие критерии честности несколько иные, я к такому уже привык. Хорошо, давайте так: условия нашей договоренности изменены не будут. И если какие-то мои коллеги попытаются вмешаться и навязать дополнительные «соглашения», я буду первым, кто даст им от ворот поворот. Даю слово Жнеца.
Меня всегда приятно удивляло то, как спокойно и даже возвышенно Сангрия вела разговор с самой Смертью.
— Надеюсь, он больше не планирует геройствовать в одиночку… Мне бы хотелось иметь полную уверенность в том, что, если он снова покинет этот мир, хотя будут и иные пути разрешения ситуации, это будет не потому, что Колдри решит, что так всем будет проще.
«Обещаю» — тихо произнес я, хоть Сангрия меня и не слышала. И это было далеко не пустое обещание.
— Но вы же понимаете, что под «не геройствовать в одиночку» он будет понимать «геройствовать с вами»? — переводя взгляд на сердцевинный механизм, спросил Жнец.
— Это звучит получше, — вздохнула она. — По крайней мере, меня устраивает.
Мортье тихо хмыкнул.
— Тогда, полагаю, я могу с чистой совестью доложить наверху, что человек, ответственный за безопасность сердцевинного механизма, дал согласие.
И фигура Жнеца рассыпалась в пространстве, оставляя Сангрию наедине со своими мыслями. На следующий день я видел, как она говорит с Баптистом. Они сидели в мастерской, возле большого стола, заваленного чертежами и железом. На одном конце стола были аккуратные схемы новых автоматонов для ткачей, на другом — кувшин с водой и два стакана. Баптист держал в здоровой руке карандаш, а другой, с затянутыми шрамами от давнего «падения с лестницы», ковырялся в зубцах шестеренки. Вид у механика был такой, как будто ему только что предложили сделать невозможное, и он изо всех сил делал вид, что это его раздражает, а не пугает.
— То есть, — проговорил он, — вы хотите, чтобы я помог вам вернуть мсье Колдри в этот мир? Оживить призрака, прости Господи?
— Не призрака, — поправила Сангрия. — Стража Узла. Разница тонкая, признаю, но, как показывает практика, существенная.
— Я даже боюсь представить, каким образом вы планируете это делать.
— Как раз надеялась, что вы мне подскажете, — вздохнув, девушка уронила голову на руки, покосившись в сторону Баптиста. — Наверняка ведь у отца Колдри имелись в рукаве какие-то разработки, схожие с разработкой сердцевины…
— Не исключаю такого варианта, — задумчиво почесав подбородок, протянул механик. — Но, увы, со мной мсье Рейвенкрофт подобными идеями не делился. Если где они и сохранились, то только в архиве поместья. Вот только прежде чем идти туда, подумайте еще раз хорошо, мадемуазель: вы серьезно считаете, что это хорошая идея? Мы уже один раз помогли мсье Колдри уйти туда, куда он сам попросился. Звать его обратно… это ли не подлость?
Сангрия не обиделась на подобное высказывание, тихо ответив:
— Нет, я уверена, что подлость — это не звать его тогда, когда он здесь нужен. И еще, делать вид, что мы здесь не при чем, когда в столице из-за знаний господ Рейвенкрофтов какие-то умники создают брешь в Переходе.
— Звучит здраво, — Баптист криво усмехнулся, постучав карандашом по столу. — Хорошо, предположим, я играю с вами в это безумие. Но вы должны понимать, мадемуазель, что из себя может представлять подобный процесс преобразования. Тут одним механиком и исполненной энтузиазма девушкой не обойдешься, потребуется едва ли не носитель алхимических знаний…
— Доктор Леру! — тут же отозвалась Сангрия, хлопнув ладонью по столу. От упоминания этого имени старый механик закатил глаза так, что они у него едва не прокрутились вокруг своей оси. Я не совсем хорошо понимал, о ком идет речь, но имя это в стенах мастерской уже не раз проскакивало за последние годы. Какой-то безумный врач, прибывший из Виллербана, и оставивший здесь уже целое состояние, то и дело приобретая автоматонов на заказ для своих научных проектов. — Он сам говорил мне, что если когда вдруг понадобится его помощь, я могу рассчитывать на него. Доктор уже видел больше смертей, чем любой из нас, и может любого человека разобрать на алхимическую формулу.
— Только этого поехавшего не хватало вплести в наши деяния, — откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, пробубнил Баптист. — Для него же любой человек — все равно, что кролик подопытный.
— Мы не в том положении, чтобы выбирать, — нахмурившись, отрезала девушка. — Не нужно сразу вставать в позу, мсье, может удастся обойтись и нашими силами. Сейчас, пока я еще не нашла записи мсье Альберта, мне от вас нужен лишь один ответ: готовы ли вы сотрудничать и помогать нам в этом деле?
Баптист слушал, мрачнея с каждым словом. Немного покачавшись на стуле, механик тяжело выдохнул.
— Знаете, мадемуазель, мне казалось, я уже вышел из возраста, когда соглашаешься на подобные эксперименты. Но судьбе все равно, что мне там казалось… Что ж, я помог собирать сердцевину отцу мсье Колдри, я помог уничтожить ее дубликат и запечатать для вас. Чем черт не шутит, помогу и Стражу вернуться в мир живых. Мсье Колдри, конечно, и мертвым умудряется заставлять других совершать глупости в его интересах.
«По крайней мере, полезные», — отозвался я, заставив лежащий рядом маленький винтик перекатиться. Баптист заметил это и хмыкнул.
— Да-да, понял уже, что вы за нами следите, — буркнул механик, поправляя собранные в хвост седые волосы. Я почувствовал нечто странное: меня одновременно стало больше и меньше. Больше потому, что в этом безумии теперь потенциально участвовали не только мы с Сангрией и один уставший от всего Жнец, а целая команда. А меньше потому, что моя «особенность» переставала быть моим личным проклятием и становилась целым проектом. Как ни странно, именно это принесло облегчение. Я больше не был единственным, кто несет за это ответственность, теперь у нас был подпольный совет собственников. Если вы думаете, что после их разговора о моей судьбе я возрадовался донельзя и пребывал в предвкушении, то вы явно никогда не подписывали серьезных договоров. Да, где-то внутри у меня пузырились формулировки «год жизни», «физическое тело» и «кофе по-креольски с добавлением шоколада и пряностей». Но рядом с ними стояла знакомая мрачная фигура с табличкой: «А последствия какие, прикинул?»
И все же, глядя, как уверенно Сангрия убеждает старину Баптиста, а тот что-то сердито бубнит под нос, но не торопится отказывать ее замыслам, я подумал, что даже если все опять пойдет по худшему сценарию, я буду не один. А это весомый аргумент даже для самого проблемного Стража.
Глава третья
В которой очередное письмо из Парижа весит как свинцовая гиря и попадает не в тот ящик, чтобы его можно было спокойно проигнорировать
Есть вещи, которые невозможно не заметить Стражу, видящему мир несколько иначе. Например, тот момент, когда в дом приносят беду, аккуратно завернутую в конверт с гербовой печатью.
Утро в вороньем поместье шло своим чередом. Слуги тихо шуршали, повар громко ругался на вчерашний неудачный хлеб, на кухне пахло подгоревшим луком и свежим тестом. Сангрия устроилась за столом в маленькой комнате рядом с мастерской, сортируя счета и заявки, одновременно слушая жалобы Пьера и мысленно отмечая, кого сегодня за что надо отругать. Я, как всегда, присутствовал сразу в нескольких местах. Одна часть меня наблюдала за тем, как Жюль в очередной раз с опасным энтузиазмом прибивает к стене новый крюк для инструмента, вторая держала краем сознания сердцевину, третья привычно отмечала, что скрипучая ступень номер семь таки скрипит больше нормы, и, вероятно, скоро кто-нибудь с нее навернется. Тогда-то и заявился курьер.
Стучать в дверь он, видимо, не умел или считал ниже своего достоинства, поэтому просто дернул за веревку колокольчика так, что тот заорал во все свое горло. Пьер подскочил и выронил поднос, на котором до этого аккуратно стояли три чашки.
— Да чтоб вас, — максимально вежливо объяснил свое отношение к неожиданным визитам лакей и пошел открывать дверь. Я переместился к холлу, чтобы посмотреть. Нельзя же упустить возможность посмотреть на источник будущих проблем. Курьер был из тех, кого видно за версту: аккуратный сюртук, сапоги начищены, на груди блестел маленький значок почтовой службы, а на лицо было натянуто профессиональное равнодушие. В руках он держал кожаную папку с печатью — герб королевской канцелярии и показавшийся мне знакомым изгиб буквы: почерк капитана де Бресса на адресе.
— Письмо для мсье Гиро и управляющей поместьем Шато Рейвенкрофт, мадемуазель Лоран.
Пьер окинул курьера скучающим взглядом.
— Мадемуазель Лоран дома, а вот мсье Гиро проживает вообще по другому адресу. Но я могу оповестить его о том, что на его имя пришло письмо.
Курьер, видимо, имел инструкции не спорить с людьми, в домах которых недавно гостили королевские комиссары, поэтому молча вручил папку, попросил расписку и исчез так быстро, как будто сам боялся, что его заставят участвовать в очередной интриге. Пьер с папкой в руках, вернувшийся к Сангрии, выглядел так, будто ему вручили змею.
— Мадемуазель, вам тут опять привет из Парижа, — объявил он, врываясь в мастерскую, где девушка как раз спорила с одним из мастеров о количестве масла в смазке для нового пресса. Сангрия тут же оторвалась от чертежа. Взгляд ее на секунду стал пустым. Когда на человека одновременно наваливается слишком много проблем, каждая последующая уже перестает вызывать эмоции.
— Покажите, — сказала она, кивая на папку с гербовой печатью. Пьер поспешил скорее избавиться от груза, и сиюминутно удалился, как только папка легла на стол. Я подвинулся ближе, насколько позволяла сердцевина, и с любопытством заглянул через плечо Сангрии. Быть невидимым, но все еще читать чужую корреспонденцию — неплохой плюс моего состояния. Внизу папки была подпись: «Арман де Бресс, капитан королевских войск, комиссар по делам промышленной безопасности». Сангрия осторожно вскрыла печать ножом. Внутри были несколько листов — один основной, остальные, судя по печатям, копии рапортов и приложенные «наблюдения».
Голос де Бресса легко узнавался уже по первым строкам. Он писал так же, как говорил, четко и без приукрас, иногда вбрасывая между строк сухую иронию.
«Мадемуазель Лоран, позволяю себе в очередной раз нарушить ваше заслуженно спокойное положение в Лионе тем, что принято называть плохими новостями. В Париже за последние месяцы произошло несколько инцидентов, связанных с производством и хранением пороха, а также с испытаниями некоторых новых машин. Официальные версии говорят о человеческой небрежности и случайностях. Мои наблюдения и отчеты некоторых доверенных офицеров заставляют меня считать такие объяснения удобной ложью».
К письму были приколоты эти самые отчеты. Сангрия пробежалась по ним глазами. Казарма, где неожиданно самопроизвелся залп всех пушек в одном блоке, мануфактура, где станки начали работать вразнобой, пока один рабочий не попал под зубчатый вал, склады, где «сами по себе» загорались лампы…
«…Свидетели, те немногие, кому удалось не погибнуть, описывают странные явления: как если бы машины и оружие в определенный момент переставали быть подвластными рукам людей и действовали по чужой воле».
Потрясающе. Они три года так мучительно объясняют всем, что машины виноваты не сами по себе, а всегда стоит искать за ними людскую глупость, жадность или фанатизм, и что? Машины все равно начинают вести себя так, будто у них есть характер. Сангрия напряженно сжала губы, продолжая читать письмо.
«…Я не склонен видеть дьяволов там, где обычно хватает человеческого фактора. Но после Лионских событий я не могу не допустить, что кто-то попытался перенять идеи сердцевинных механизмов и применить их в столице. Не исключено, что в этом замешаны люди, связанные с Орденом Святого Молота или вдохновленные их трудами. Не могу пока доказать этого юридически, но мне достаточно увидеть повторяющийся паттерн: там, где модели человеческого поведения не объясняют происходящее, начинает пахнуть тем, чем не должно пахнуть в мастерских — ладаном. А мы оба знаем, что это редко бывает хорошим знаком».
Я почти увидел кривую ухмылку де Бресса, когда он писал это. В нашей маленькой войне против Ордена королевский комиссар явно стал чувствителен к запаху ладана и масла.
«Мадемуазель, учитывая ваш опыт обращении с подобными явлениями, прошу вас быть готовой к тому, что мне потребуется ваша помощь. Возможно, очень скоро.
С уважением,
Арман де Бресс.»
Сангрия отложила первый лист и перешла к рапортам. Там было много деталей, от которых любой нормальный человек побледнел бы, а я, привыкший уже к «отчетам» Потока, лишь еще раз подумал, как талантливо люди умеют ломать даже то, что должно служить им. Один рапорт описывал «несчастный случай» на артиллерийском полигоне. Все пушки на одной стороне крепостной стены одновременно сорвались с предохранителей и сделали залп не туда, куда были наведены, а в почти пустое поле, где, по странному совпадению, стояли всего два человека: младший офицер и какой-то врач, проверявший записи. Офицер выжил. В отчете было отдельно отмечено: «в момент залпа у него в руках был странный карманный механизм с кристаллом, который, по его словам, он нашел у погибшего врача».
Другой рапорт рассказывал про мануфактуру, где ткали полотно для королевской гвардии. Там несколько ткацких станов «сошли с ума». Механики клялись, что ничего не меняли в конструкциях, но свидетели утверждали, что в обеденный перерыв в цех заходили «люди в плащах», после чего стали происходить странности. Людей в плащах, особенно с молотками на лацканах, мы уже видели, и на что они способны тоже знаем. Все в очередной раз указывало на то, что дело Ордена живет и процветает, просто уже не под флагом Лиона.
Последний документ был самым неприятным: донесение некоего чиновника из Парижа о том, что в катакомбах «местные братья» устраивают тайные богослужения с элементами науки. Внизу, в приписке, де Бресс написал от руки: «Очень похоже на то, как когда-то описывали собрания Святого Молота. Те же слова, те же намеки на «очищение через то, что внутри костей».
Сангрия сложила бумаги, положила их на стол и долго сидела, глядя в одну точку. На лице девушки было то выражение, которого я боялся больше всего: отчаянная решимость. Она всегда приходила после того, как все остальные эмоции отрабатывали свое и уходили на заслуженный покой. Пока девушка размышляла над содержимым письма, в воронье поместье нагрянул Баптист. Любопытство кошку сгубило — как бы он не противился нашим планам, а едва проснулся, так сразу и пороги дома обивать. Сангрия, конечно, рассказала ему о письме королевского комиссара.
— Ну и? — спросил механик, поднимая со стола какой-то погнутый болт и с интересом разглядывая его. — Сколько там уже «несчастных случаев»?
— Достаточно, чтобы перестать называть их случайными, — ответила она. — И не менее достаточно, чтобы я снова перестала спокойно спать.
— Мадемуазель, вы и так спите через раз, — буркнул Баптист. — Взгляните на себя, такая молодая, а уже волосы с проседью. Ох, не доведет вас до добра такой образ жизни.
Сангрия мягко улыбнулась, игнорируя сказанное механиком. Услышав, как где-то рядом в очередной раз падает гаечный ключ, она кивнула в сторону.
— Посмотрите, что там у Анри, а то он там скоро без пальцев останется. Я пока спущусь в подвал.
Баптист махнул рукой.
— Идите, идите. Передавайте вашему Стражу, что если он решит снова нас бросить самим вариться в этом всем, я подумаю, не пойти ли мне на пенсию, — механик выдержал театральную паузу, после чего добавил чуть тише. — Или в Орден податься…
Сангрия посмотрела на него так, что даже я почувствовал холодок от этого взгляда.
— Это я шучу так, — поспешно добавил он, хрипло посмеиваясь. — Хоть иногда у меня получается хуже вас.
В подвал Сангрия спускалась уже без спешки. Это было характерно для нее: чем более неприятный разговор поджидал, тем спокойнее выглядела девушка.
— Ну что, мсье Рейвенкрофт, — сказала она, когда каменное полукольцо лестницы скрыло за собой дневной свет, — у нас там наверху все по старому сценарию. Ни дня без напоминания о людях, которым не дают покоя разработки вашего отца.
— Удивительно, как многое в этом мире остается неизменным, — отозвался я, откликаясь легким всполохом в кристалле. — Даже Смерть иногда жалуется на однообразие.
Сангрия села на коробку, положив папку рядом. Она начала пересказывать все то, что уже прочитала наверху, даже не зная, что я тоже уже был в курсе. Но мне было приятно слушать девушку, с ее особыми комментариями и теми интонациями, которых не видно на бумаге: как Сангрия проглатывает слово «души», когда говорит об орденцах, как резко произносит «люди в плащах», и насколько спокойно (или обреченно?) — «Париж».