Тяжёлая рука макаронного бога

17.00?

Как мне страшно!

Я же должен это все записать, должен, иначе как я расскажу все это врачам, когда вернусь домой? Я очень хочу домой. Все сейчас бы отдал, лишь бы оказаться дома. Нужно все это записать, иначе я что-то забуду, упущу.

Сперва я толком ничего не видел — будто смотрел сквозь сметану или несколько натянутых пакетов. Мне было очень страшно, потому что боль я почувствовал прежде, чем смог что-то увидеть. Кости очень болели, все, всё тело болело, будто его на кусочки раздробили, будто я сам по себе один большой перелом. Голова ужасно болела, все болело так сильно, что я не мог и подумать, что могу ощутить такую боль. Все это точно забудется, потому что такое не запоминается!

Потом вода, ледяная… Я ее почувствовал второй, она чуть притупила боль, но я, кажется, упал, ударился о камни, меня куда-то понесло: я всё ещё ничего не видел, но, видать, был в реке. Я стал хвататься, лишь бы ухватиться хоть за что-то, лишь бы не задохнуться. И ухватился. За ветку, за корень? Я не знаю.

Зрение немного прояснилось, я выполз на берег, откашлялся. Чем-то нехорошим я кашлял, но я не помню чем. Я ничего не помню совсем…

Мне обязательно кто-нибудь поможет.

Это главное! Я не забуду это. Я вернусь и скажу, что ничего не помню!

00.00?

Я ската нашел. Почти живого ската, нашел — и полетел. Мне было очень страшно, я же не умею летать, и я не знаю, куда лететь… Куда-нибудь подальше отсюда. Домой.

5.09, 12.00?

Я узнал, какой сегодня день и вернулся в город. Сегодня пятое сентября. Значит, позавчера было третье.

Я мельком видел свое отражение в витринах, но почему-то боялся смотреть. Боялся себя не узнать. И все-таки я набрался смелости, забежал в какой-то туалет, посмотрел на себя зеркало.

Ни одна черта не симметричная. Нос с горбинкой, но кончик был скошен влево. Глаза… Боже, глаза! Цвет был один, карий, но разрез! Левый глаз был чуть более раскосым, с приподнятым внешним уголком. Правый — с прямым, тяжелым веком. Оттого получалось странное, неопределенное выражение. Брови тоже не совпадали — одна лежала ровной дугой, другая была немного ломанной. Но обе очень густые.

Я отошел от зеркала, схватился за ручку двери, чтобы не упасть. Потом снова посмотрел, уже вглядываясь в детали.

Губы у меня пухлые, челюсть какая-то узкая… Зубы — длиннее и острее, чем обычно, но это же вариация нормы, так? Почти у всех сейчас такие хорошие зубы…

Я потрогал себя за шею и почувствовал какой-то странный нарост за ухом. Обернулся, посмотрел поближе, испугался и постарался закрыть всё волосами.

Затрясло меня всего… Я в панике влетел в кабинку, захлопнул дверь и начал срывать с себя одежду.

Руки! Я вытянул их перед собой — левую и правую. Ни один палец на одной руке не совпадал по длине с таким же на другой! Указательный на правой был длиннее. Мизинец на левой — кривее. Костяшки… на одной руке они были крупными, узловатыми, на другой — более гладкими. Почему так? Плечи! Одно плечо было чуть выше другого. Грудь и живот! Кожа была неоднородной. В одном месте гладкой, в другом — покрытой мелкими шрамами. Откуда они все у меня?

5.09, 18.13

У меня биометрии нет.

Совсем нет.

И меня никуда не пускают — везде эта дурацкая ошибка: «БИОМЕТРИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ НЕ НАЙДЕН».

Я не знаю, что делать. У меня нет денег, нет документов, еще и в системе меня нет. Я схожу с ума от голода и страха. У меня никаких зацепок нет. Никаких личных вещей. Только этот блокнот, который я во внутреннем кармане куртки нашел. В нем я и пишу. А до моих записей — тут куча расшифровок каких-то… Я не знаю, что это за расшифровки.

Куда идти? В органы? В органы, без биометрии?

Подслушал на вокзале про «ночлежку для таких». Для каких таких?

Пойду искать.

12.08.2185

Сделаю вид, что я сейчас не читал все вышенаписанное.

Кто бы мог подумать, прошел уже почти год.

Время летит очень быстро, а я уже и забыл об этих записях. Я помню, что вырвал эти страницы из этого несчастного блокнота, запихал их в эту книжку, а потом потерял ее. Мне кажется, было еще несколько записей, но они, похоже, утеряны. И слава богу: такого стыда я бы не вынес. Я то и сейчас еле стою на ногах.

Не знаю, почему старые записи вызывают у меня такое отторжение. Я бы понял, если бы я стал хоть на каплю умнее, добился чего, сделал что-то выдающееся или вдруг резко всё вспомнил — тогда бы вся эта писанина заслуженно могла бы зваться позорищем. Но я остался всё тем же.

За этот год много чего произошло. Попытки встать на ноги у меня были, и все шло даже неплохо, но сегодня все полетело коту под хвост. Положение у меня сейчас примерно такое же, как в октябре восемьдесят четвертого.

Ночлежку, конечно, тяжело забыть.

Была там девушка, чистая, с ребенком, мальчиком лет пяти. Смотреть на нее без слез было невозможно: она была вся бледная, в синяках и с трудом дышала. Мальчик ее постоянно кашлял красным кашлем. Глухо, болезненно и раздражающе. Все смотрели на его мамашу с таким укором, будто он заболел ржавейкой по ее вине, а она — мало того, что допустила это, так еще и назло привела его в ночлежку, где честные граждане отчаянно пытались выспаться. Мамашка же его и сама не была к нам всем равнодушна: контингент ночлежки определенно пугал ее.

Ну и чего она только поперлась в эту ночлежку?..

Недавно слышал где-то, какие-то учёные сказали, что через пару лет уже не останется никаких чистых. Хотя они так десятками лет говорят. А они все не вымирают…

Неважно, это в общем: напротив меня сидел дедок забавный. Не знаю, что с ним стало, но модификация его свернула куда-то налево. Он весь был покрыт твёрдыми, коричневыми наростами — почти древесной корой, и не мог ни руки, ни ноги нормально сгибать. Зато он спал голым на одеяле-стекловате, не стесняясь ни детей, ни женщин, и, кажется, совсем ничего не чувствовал. Я видел, как он чиркнул спичку об собственную голень, чтобы сигарету поджечь.

Из более-менее нормальных там была девица. Она не умирала, но постоянно жевала эту жвачку дурацкую, из грибных мицелиев! Как я ее ненавижу. Не знаю почему, но меня просто воротит от ее запаха. Я понимаю, что она голод уделяет на пол суток, что она самая дешёвая в сегменте, но от нее изо рта потом пахнет, как из влажного погреба. Я с этой девицей даже не говорил и в рот ей тем более не заглядывал. Но даже с расстояния пары метров слышал, как у нее изо рта пахнет.

Буквально через пару дней в ночлежке этой случилось побоище: мужик этот деревянный не поделил что-то с парнем из соседней комнаты и порезал его ножом. Приехали менты, начались разборки, и я быстро оттуда свалил.

Недели две я откровенно бродяжничал и бомжевал: спал в каких-то барах, на лавочках, бился головой об стену в церквях. Я отчаянно старался хоть что-то вспомнить, но все бестолку. Надеялся, что ко мне внезапно придет озарение, и жизнь моя мгновенно наладится.

За дни бесцельных скитаний я окончательно убедился в том, что проблема с моей биометрией была не разовой акцией. Каждые пол дня я убеждал себя в том, что я — бездарь, случайно приложил палец к сканеру не под тем углом — и с честной, искренней надеждой пытался расплатиться в магазине за хлеб. Больше всего я мечтал увидеть плашку о том, что на моем счету недостаточно средств, но сканеры поголовно зависали и выдавали фатальное — «биометрический профиль не найден», отчего все смотрели на меня, как на насильника, диверсанта и тому подобное.

От горести я пропил оставшиеся деньги и уже готов был пойти в органы, но с дуру рассказал эту историю своим собутыльникам. Грузный, усатый мужик отругал меня и грубо намекнул, что я — дебил, и ни в какие органы мне идти ни в коем случае не стоит.

— Мальчик, — сказал он мне, — ты это просто забудь. Если тебя в системе нет — поверь, лучше не разбираться. Они быстро найдут способ закрыть это вопрос побыстрее.

Тогда я понял, что моя единственная зацепка — этот злосчастный блокнот в кожаном переплете. Я перелистал его десятки раз, пытаясь разобраться в этой бессмыслице.

Не знаю, как мне только хватило смелости показать его тому мужику. Бессмыслица, но моя, родная!

Он завертел его в руках, как жалкую газетку, и я едва не накричал на него — сам не знаю, почему. Я тогда был немного пьян.

— Откуда это у тебя? — Спросил он, перелистывая странички своими грязными, жирными, свинячьими пальцами.

— Нашел. — Я сказал первое, что пришло в голову.

— Есть легенда такая городская… — Начал он нарочито загадочным тоном. — Слышал, может, о Маяке Судного дня?

И тут меня осенило. Нет, не осенило — мне вспомнилось.

Маяк Судного дня — это такой шпиль в тридцати километрах. Антенна подземного центра ПВО. Дизель-генераторная. Низкочастотные вибрации, электромагнитный гул.

Я же все это знал! Слова, схемы, образы — всё это всплыло в моем сознании само собой, стоило ему произнести эти слова. От этого стало не по себе. Откуда я это знаю? Я ведь ничего не помню! Но это… это было также очевидно, как то, что небо голубое…

Я то ли покачал головой, то ли ответил что-то ещё для вида — и он принялся с важным видом пересказывать мне обрывки городских мифов. Меня стало это так раздражать! Я и сам знал легенду, а он то и дело нес пургу.

А легенда была такая: мол, существует целый культ, почитающий Маяк. Эти люди якобы живут в лесу и всю свою жизнь посвящают расшифровкам сигналов «Жужжалки». Я не был уверен, что этот культ существует на самом деле, но когда мужик принялся бессознательно теребить мой блокнот, я резко выхватил его у него из рук и накричал на него, будто он силой отобрал его у меня, взял без разрешения.

И что же это выходит, я — тот самый сумасшедший, который всё это про Маяк знал? Не могу сказать, что эта мысль вызвала у меня восторг. Скорее, горькое недоумение. Какое-то унылое, технарьское хобби. Но к блокноту я и вовсе стал испытывать двоякие ощущения — бессмыслица бессмыслицей, и все-таки… я ужасно боялся его потерять!

Тот алкоголик, конечно, смутился моей реакции. Я бы и сам ей смутился. Готов признать — повел я себя неадекватно: напился, рассказал о проблемах с биометрией, вручил ему блокнот с расшифровками Жужжалки, а потом обматерил его за то, что он посмел его взять. Он оказался не из терпил и с силой толкнул меня. Я, пьяный в стельку, упал и почти покатился по косогору.

Недолго думая, я собрался в путь. Мне нужно было увидеть Жужжалку любой ценой — к тому же, что я прекрасно знал, где ее искать. Я собрал все необходимое для похода — взял верёвку, немного еды, заранее решил вопрос с патронами, даже раздобыл парочку припарок на всякий пожарный. Потом я купил билет на автобус (точнее, попросил какую-то женщину его купить, так как на междугородних автобусах не принимали наличку), и мы выехали.

Я и не думал, что автобус окажется таким странным местом. Контингент здесь был уже не ночлежечный, а скорее… рабоче-деловой. Специалисты с чемоданчиками, набитыми инструментами для починки вышек связи, торговцы в прорезиненных плащах, везущие баулы с товаром в приграничные поселки. И в отличии от меня — все с биометрией. Рабочие, другими словами. У многих были базовые, утилитарные модификации — усиленные надбровные дуги, защищающие от случайных ударов, или шибко бледная кожа, невосприимчивая к кислым спорам.

Когда мы выехали за город и приблизились к границе, все засуетились. Водитель хриплым голосом объявил: «Граница через пятьсот метров. Герметизацию не открывать, фильтрацию не отключать». Окна сами собой заблокировались, по всему салону пополз ветерок…

Я смотрел в окно, как завороженный. Чем дальше от города — тем больше мне нравились пейзажи. Серое небо, ядовито-зеленые леса, странные, перекрученные деревья… Я уже представлял, как я бегаю там на всех четырех лапах.

Я ехал на автобусе! Видел новые места! Наверное, это был первый раз, когда я был по-настоящему счастлив.

Дождался я своей остановки и вышел. Это было какое-то зачуханное село, и тут тоже была своя Аура, но слабая.

На горизонте за полем была темная полоса леса. Немедля, я тут же свернул с автовокзала, прыгнул с грунтовой дороги в траву по пояс. Все это поле было усеяно фиолетово-бурым стальным хвощем. Стебли его — как резина, так что каждый шаг давался с трудом, однако я быстро приспособился. Все мои штаны стали липкие, но мне, признаться, было плевать. Его сок содержит слабый нейротоксин. Если попадет в открытую рану — вызовет слабое онемение. Но выглядит он величественно.

Помню, что пока я шел, над полем пролетела стая стеклянных стрекоз. У них размах крыльев с мою руку. Их крылья не прозрачны, а работают как призма, ослепляя добычу вспышками радужного света. Я засмотрелся и чуть не наступил на бедного камнехода. Он действительно как помесь допотопных ежа и черепахи. А у него на панцире наросты настоящего базальта. Если его потревожить, он выделяет облако едкой пыли. Совершенно безобиден и очарователен, если не лезть к нему в пасть.

Радовался я, как ребенок. И плохо мне вовсе не было. Наверное, в моем геноме тоже каша. И деревья я очень люблю, а как их не любить, если они такие красивые? Мне особенно нравится, как под ногами хрустят хитиновые чешуйки, которые они сбрасывают. И все трещит, щелкает…

Улыбался я, как дурак. Смотрел на тварь с шестью глазами и клешнями, способную перекусить мне лодыжку, и думал, какой у нее милый полосатый носик.

Я знаю их всех. Знаю, что эта лиана, свисающая с ветки, не ядовита, а ее сок можно пить. Знаю, что ярко-оранжевый гриб вон там смертелен, а вот этот синеватый, похожий на мозг — мощнейший антибиотик. Причем, почему-то названия я помню далеко не все…

Жужжалка действительно жужжала, причем — достаточно громко. Последние сто метров слышно ее было особенно хорошо.

Как-то так я ее и представлял: ржавый шпиль старой антенны, толщиной со ствол огромного дуба, вздымался в небо. Он был весь в потеках ржавчины и птичьего помета, а кое-где по нему ползли лианы. Я не испытал восторга или удивления — скорее принял ее, как данность.

У его подножия лежало тело самого комплекса — груда обвалившихся бетонных плит, скрученных металлических балок и полуразрушенных стен, поросших ядовито-зеленым мхом. Из-под одной из плит тянулся толстый, обмотанный изолентой кабель, все еще соединенный с основанием антенны. Вот оттуда она и гудела по большей части.

Я обошел эту несчастную антенну несколько раз — и был разочарован, мне так ничего и не вспомнилось. Никаких прозрений, никаких эмоций. Антенна и антенна — на этом все. Уходить я, конечно, сразу не собирался. Я слушал ее, пытался вычленить что-то — короче, всей душой надеялся, что озарение все же придет. Наступила ночь. Метрах в ста от Жужжалки я разбил лагерь.

Я все пытаюсь подвести к Альфреду…

Вся эта история с блокнотом и Жужжалкой подводит к крайне неоднозначной полосе моей жизни. Все это случилось очень быстро: я проснулся на утро от того, что услышал нехарактерные звуки. Инстинктивно я подумал, что меня уже хотят сожрать, схватился за пушку, вскочил и закрутил головой по сторонам. И я увидел их: это были четверо людей в походном снаряжении — высоких сапогах, в облегающей, плотной одежде. Вооруженные. Они увидели меня и испугались, как дети — сразу достали свои стволы, завопили. Но я-то не промах — тоже завопил и замахал пушкой, чтобы они поняли, с кем имеют дело. Среди всех их криков я расслышал главную претензию — мол, это «их» территория, и ошиваться рядом с Жужжалкой нельзя.

Я спросил, кто они такие, и тогда один из них, особенно напыщенный, сделал шаг вперёд и гордо заявил, что они — покровители и приспешники Маяка.

Недолго думая, я показал им свой блокнот.

Этот человек — который особенно напыщенный — его, в общем, зовут Альфред.

Он редкостная бестия, и я никому не пожелаю иметь с ним дело. Не сказать, что Альфред плохой или злой. Он, мягко говоря, немного избалованный, эгоцентричный и как говорится — «не от мира сего». Ему, если я не ошибаюсь, лет двадцать семь.

Ай, сперва расскажу про саму Жужжалку! Культ Маяка, если выражаться корректнее, но у меня язык поворачивается называть их так официально после всего того, что я о них узнал… Короче, культисты Маяка считают, что Жужжалка — это не просто машина. Это, можно сказать — уста Мира, последний орган речи умирающей планеты, а ее гул — это сложное, многослойное послание, которое содержит в себе ответы на все вопросы во Вселенной. Их главная цель — расшифровать жужжания и исполнить волю Маяка.

Мне рассказали, что не так давно (по смешной иронии, буквально за пару месяцев до моего знакомства с культом) всем этим управлял отец Альфреда. Но потом он почему-то куда-то уехал, и Альфред остался за главного. И, как я понял — именно в этот момент Культ Маяка стало корректнее называть Культом Жужжалки.

«Расшифровка» сводилась к тому, что они записывали гул на разные носители, а потом устраивали «сеансы толкования», где каждый говорил первую чушь, которая пришла в голову. Альфред, как лидер, выбирал версию, которая ему больше всех понравилась. Часто самую драматичную или нелепую. Этих огоньков я пережил столько, что почти втянулся. Кроме того, они пытались подкармливать Маяк, закапывая у его основания свои поделки — вырезанные из дерева символы, кости животных… Я помню, как однажды Альфред заставил нас закопать старый работающий патефон, потому что ему «показалось, что Маяку будет приятно послушать музыку». Делалось все это, разумеется, с визгами и криками, потому что Альфред по-другому не умеет, а если кто-то не дай бог решал с ним поспорить — это вообще превращалось в черти что. Ну и самое главное: они вели огромную летопись, куда записывали все — от изменений в гуле до того, кто кого сегодня обыграл в карты.

Так вот я со своим толстым дневником, в котором были запечатлены все последние жужжания ЗА ПОСЛЕДНИЕ ВОСЕМЬ ЛЕТ, само собой показался Альфреду медиумом, пророком с большой выслугой лет. Когда я дал ему его в руки, его глаза загорелись диким восторгом, и я был принят в культ почти сразу же и с большим почетом. Я не уверен, мог ли я вообще отказаться, но благо — тогда мне было не зачем отказываться — я еще ничего не знал о культе, ничего не знал о себе, а Жужжалка была моей единственной зацепкой. Так я и стал частью этого болоньезе.

Теперь же про Альфреда: его отец, основатель культа, фанатик старой закалки, воспитал его в лесу, вдали от «разлагающей цивилизации». Но вместо сурового выживальщика получился… Альфред. Хотя выживал он в целом неплохо, культ был для него личной детской площадкой…

Признаться, сперва мы очень подружились. Первые недели мне все это нравилось. После одиночества, ночлежек и страха быть пойманным, эта лесная коммуна с ее абсурдными ритуалами показалась мне… забавной. Как будто я попал в летний лагерь для взрослых, тронутых умом. Мы ходили на охоту, я мог блеснуть своими «врожденными» знаниями о флоре и фауне, вечерами играли в карты, а Альфред благословил меня, как мессию, ставил в пример другим, советовался со мной, делился переживаниями. Мне льстило это внимание. Я нравился ему, а он — мне, и месяц-другой мы с ним вместе играли в эту песочницу.

Но все же были у него моменты. Он умел командовать, но не умел вести диалог. Он мог с искренним интересом спросить о твоих чувствах, а через минуту приказать мыть посуду, потому что ему так захотелось.

Еще была у них одна страшная традиция — банные бои. Баня была отдельным домиком в лесу, и они топили ее строго по расписанию. Сперва все мылись, а потом — тянули жребий. Все, кроме Альфреда, разумеется. Те, кто вытягивал две половинки короткой спички, должны были устроить бойню. В бане, голыми.

Удивительно, но в культе Жужжалки не было ни одной женщины.

Я эти бани просто ненавидел, умолял Альфреда их отменить, но он лишь хмурил брови и говорил, что я, во-первых, отказываюсь от очищения, а во-вторых — иду против воли Маяка, который, якобы, «нашептал» ему этот ритуал для укрепления духа. Думаю, комментарии здесь излишни.

И ведь многие в культе терпеть не могли эти бани, но молчали. Потому что Альфред — сын Основателя. А Основателя они боготворили и ждали его возвращения, как второго пришествия. Так что все смотрели на выходки Альфреда сквозь пальцы, как на временное недоразумение. Мне не раз говорили, что культ «переживает сложное время», «раньше было по-другому», а я вообще «неудачно сюда попал». Так я поверил им, что их культ когда-то был нормальным! Но если честно, я даже не знаю, что хуже: бегать вокруг Жужжалки, размахивая руками, как Альфред, или изучать ее с вопиющей скрупулёзностью, как это, по словам всех, делал его отец…

Еще у Альфреда была «шабака», точнее чумной волчок. Он пытался воспитать ее, глушил растворителем и все думал, чем бы заменить незаменимые гены одомашнивания… Растворитель не одомашнивал ее, и она от него явно мучилась, но Альфред говорил всем, что ей «нормально». Впрочем, он искренне так считал и любил ее всем сердцем, и, что парадоксально — «шабака» тоже почти что любила его, но любовью немного специфичной — такой любовью, какой может любить человека дикий зверь.

Но однажды ее сожрал тигр. Альфред ревел, наверное, недели две.

Это случилось на третий месяц моего пребывания в культе. И как раз во время этой двухнедельной истерики Альфреда, я начал понимать, что занимаюсь чем-то не тем. Я искал ответы, а нашел… Альфреда. Моя зацепка с Жужжалкой привела меня в тупик, обставленный бредовыми ритуалами и банными побоищами. Я понял, что это не мое. Может быть, конечно, раньше я увлекался Жужжалкой… Не знаю, какой камень упал мне на голову, но теперь — это точно не мое!

Я решил, что мне нужно уйти, и подкараулил Альфреда, когда он один чистил своего нового, еще не угашенного растворителем, щенка.

— Альфред, мне нужно уехать. — Сказал я как можно более нейтрально. — В городе… еще остались дела.

Он не сразу ответил, продолжая водить щеткой по шерсти животного.

— Какие дела? — Наконец спросил он, не глядя на меня. — У тебя же нет дел.

Зря я тогда, наверное, сказал про город. Альфред до ужаса боялся всего, что было связано с цивилизацией. Его отец, видимо, в детстве так запугал его «людьми в форме, которые забирают в темницу за незаконные строения», что эта фобия въелась в подкорку.

— Биометрия. — Брякнул я.

— Ты не понимаешь… Ты не можешь просто взять и уйти. Ты же носишь знания, там восемь лет записей… Если ты уйдешь, ты унесешь с собой часть Голоса и предашь его. А предателей… — Он не договорил, но все было ясно. Потом он встал и подошел ко мне вплотную. — Ты останешься.

Тут-то до меня окончательно доперло, что он поехавший. Я знаю, что доходит до меня поздно! Я тогда не нашел, что ему ответить, и мы разошлись. Но где-то через пару недель я снова поднял этот вопрос. Альфред разозлился, а тут, как назло, была пятница. В наказание он отменил жеребьёвку и лично поставил меня в пару с самым огромным мужиком, чьи кулаки были размером с мою голову.

Я не думал, что Альфред пристрелит меня при попытке бегства. Даже если бы он и попытался, то промазал бы, поскользнулся на коровьей лепешке и выстрелил бы в свою новую собаку, а потом устроил еще одну двухнедельную трагедию. Но мне почему-то очень не хотелось его расстраивать.

Поэтому я провел в культе еще два месяца. Выход нашел меня сам, в лице того самого кулачистого мужика, с которым мы отправились на охоту. Его звали по-русски — Андрей Сергеевич.

К слову, Альфреда тоже звали по-русски — Альфред Альфредович.

— Слушай, — сказал я Андрею Сергеевичу, — я бы, наверное, ушел отсюда, если бы была возможность.