Тени указывают на север

Глава 1. Колыбель

Издалека раздался журавлиный крик – протяжный и печальный, как голос уходящего лета. Михалыч поднял голову и, прищурившись, вгляделся в зашторенное непогодой небо. Птичий клин медленно тянулся к горизонту. Журавли улетали на юг.

Михалыч тяжело вздохнул, покрепче перехватил метлу и принялся подметать взлетную полосу. На аэродроме было пустынно и как-то по-осеннему тихо. Ветер завывал в трубах заброшенного гаража, раскачивал скрипящие лопасти вертолетов и гонял по бетону окурки вперемежку с сухими листьями. Местами ржавые, местами просто грязные, самолеты стояли, по-птичьему растопырив крылья и, опустив носы, по всей видимости, тоже хотели на юг.

Ветер-озорник пронизывал до костей и с завидным упорством старался запихать в безразмерную Михалычеву бороду мокрую опавшую листву и прочий малоприятный мусор. Михалычу захотелось забиться в каптерку, прижаться к батарее с жестяной кружкой горячего чая и думать, думать, думать, позволяя мыслям беспорядочно кувыркаться в волнах осенней меланхолии. Обернувшись на маленький домик и загородившие его дремучие заросли, охваченные рябиновым пожаром, он с грустью вспомнил, что отопление в служебные помещения аэродрома так и не дали: может, экономили, а может, просто забыли, и погреться в каптерке не получится.

Сторож еще раз вздохнул и принялся подметать полосу в обратном направлении. Самолеты печально и немного завистливо смотрели ему в спину.

– Вы-то летать можете, – возразил им Михалыч, – а мне природой не дано. Нечему завидовать.

Конечно, самолеты тоже летать не могли, хотя движки были в порядке. Михалыч давно забыл, когда в последний раз с полосы поднимался хоть какой-нибудь летательный аппарат. Так и заржавеют, и никто даже не пожалеет и не вспомнит, вдруг подумал Михалыч. Нет, не летать им на этом свете. Если в другой жизни… Если только у самолетов бывает другая жизнь… Ведь должна же быть душа у тех, кто рожден для неба?

– Михалыч, дорогой, спичек не найдется? – к сторожу подбежал Зафар, суетливый и вездесущий таджик без определенного места жительства, – веришь, нет, зажигалку потерял, вот досада!

Зафар врал: не было у него никогда зажигалки, а спичками он предпочитал разживаться за счет окружающих. Михалыч молча протянул ему коробок.

– Вот спасибо, брат! Михалыч, а рублей пятьсот до понедельника не займешь? А то веришь, нет, сестра приезжает, а обратно ее отправить – за такси нечем платить…

Михалыч виновато развел руками. Не было у Зафара никакой сестры, и насчет такси он безбожно врал. Впрочем, злиться на него было не за что: Зафар в принципе был человеком миролюбивым и в общем-то не жадным, но скверная привычка экономить за счет окружающих за годы полулегального существования неискоренимо вжилась в его натуру. Зато в хозяйстве без него было как без рук. На аэродроме Зафар совмещал должности уборщика, подсобного рабочего, начпрода и специалиста по мелким финансовым операциям, вроде ежемесячного выбивания зарплаты у бухгалтерии.

– Зафар, а продукты опять не завезли? Сухпайки будем вскрывать?

– Ну, что ты, брат! Разве же я когда-нибудь позволял вам питаться этим безобразием? – видимо, немаленький запас сухпайков был позаимствован и распродан каким-то нуждающимся, – мясо на обед будет. Шашлык.

– Шашлык? Какой шашлык? – удивился сторож.

– Барашка шашлык, – Зафар улыбнулся во все 32 зуба, – барашек молодой, только вчера бегал!

– А откуда барашек? – только сейчас Михалыч заметил, что овечьего навоза на взлетной полосе гораздо меньше, чем обычно, – ты что, нашу овцу зарезал?

– Почему так плохо думаешь? – Зафар весьма натурально изобразил горькую обиду, – во-первых, овца не наша, – начал он загибать пальцы, – во-вторых, их тут еще много по кустам, а в-третьих, я ее даже не резал, сама шашлыком стала, не веришь?

– Это как? – не понял Михалыч. Зафар сегодня был в ударе и врал через слово, впрочем, слушать его россказни, порой, было одно удовольствие.

– Да я Ан-2 проверял, двигатель запустил, а барашек глупый был, близко ходил – вот ее и… Крышку открываю, а там шашлык, веришь, нет?

– Не верю, – отрезал Михалыч.

– Да ладно, Михалыч-брат, что ты как без зарплаты неделю, я же об общей пользе беспокоюсь! Завтра комиссия по безопасности труда приедет, чем их кормить будем? Голодная комиссия – злая комиссия, а как покушают, подобреют. Может, еще прибавку за вредность сделают, – заговорщически подмигнул Зафар.

К оптимистичным прогнозам начпрода Михалыч отнесся весьма скептически – комиссия приезжала не впервые, и особой вредности не находила, а если надбавку и делали, то за вычетом из зарплаты тех же сотрудников.

– Не сделают, – поразмыслив, заключил Михалыч.

– Чем жизнь не шутит, – философски заметил Зафар. – Ты, вот что, – хитрая физиономия оказалась возле самого Михалычева уха, – когда шум измерять будут, двигатели на полную запусти, ну, как ты умеешь – чтобы воробьи над аэродромом попадали. Может, тогда проникнуться.

– Да что тебе, зарплаты не хватает? – начал злиться Михалыч, – ты же воруешь в десять раз больше, чем получаешь!

– Почему так говоришь? – всплеснул руками Зафар, – я честный таджик!

– Ты?! – Михалыч вдруг вспомнил овцу, ежедневно гулявшую по аэродрому – создание туповатое, но простодушное, и какая-то беспричинная боль начала покалывать его под ребро, – ни стыда, ни совести! Денег нет, да и тратить их некуда, пора бы уже привыкнуть! Думаешь, что умный, а вот нет! Умные люди аэродромы целые воруют, а не обмотку в цветметалл таскают!

– Михалыч, да что ты сегодня, как укушенный? – то ли восхитился, то ли обиделся Зафар, – ты давай, говори, будешь барашка, нет?

– Давай своего барашка, – махнул рукой Михалыч. Злость быстро отпустила.

– И вот еще что, – Зафар снова перешел на шепот, – прекращай сам с собой-то разговаривать. Начальник сказал, еще раз увидит – на пенсию отправит без разговоров.

Михалыч понимающе кивнул. Никуда он его не отправит: замены нет. Зафар кого-то заметил и деловой походкой поспешил в каптерку. Михалыч обернулся: по бетонной дорожке шел начальник.

Начальником инженер с необычным именем Эдуард был неофициально. Настоящий начальник появлялся на аэродроме только летом и только, когда была серьезная работа – то есть чрезвычайно редко. Эдуард с замещением вполне справлялся. У него были золотые руки, отличная дисциплина и скверный характер – большего в управлении и не требовалось. Непогожей осенью они оставались на аэродроме втроем: Зафару доверялся мелкий ремонт, Михалыч следил за самолетами. Мог в случае чего подлатать и вертолеты, но самолеты ему нравились больше, кроме, пожалуй, Ту-134-ых. Не любил он эти крупногабаритные туши да и не работал с ними никогда. Эдуард занимался всем понемногу и очень не любил, когда сторож начинал чудить.

– Эй, Михалыч, что стоишь, лужи подметаешь? Заняться нечем?

– Да как же нечем! – немедленно отозвался Михалыч, – вот сейчас пойду на «Яке» двигатели прогоню…

– Это еще зачем?

– Да как же… консервация. – Смутился Михалыч.

– А, – начальник наморщил лоб, – «Як-12» я же вчера запускал. Давай на Ми-8 бегом.

Сам Эдуард помчался к МИ-26 – на прошлой прогонке двигатели задымили, и надо было разобраться в проблеме. Михалыч совершенно не понимал, к чему такая суета. Кому нужен десяток списанных самолетов и пара вертушек? Кому нужен этот забытый и заброшенный аэродром? Кому нужен он, бессменный сторож всевозможного металлического хлама? «Я старею, – с беспросветной иронией подумал Михалыч, – я многое видел и многое знаю, но мои знания никому не нужны. Я видел, как люди, вдохновленные одними словами, из ничего строили светлое будущее, как в небо поднимались самолеты, с детства видел. Я хотел подняться с ними, но у меня не было крыльев, и сейчас нет. А если бы и были – что с того? Я слишком тяжелый».

По дороге на площадку, Михалыч завернул в кусты и набрал полные карманы подмерзших рябиновых ягод. Вблизи рябина совсем не походила на осенний пожар. Вблизи это было просто дерево – мокрое и очень уставшее. Оно хотело зимы, потому что после зимы будет весна и будут новые листья. Старые уже никуда не годятся.

«Рябина вкусная, потому что горькая, – подумал Михалыч, устраиваясь в кабине вертолета и набивая рот ледяными ягодами, – рябина вкусная осенью, не потому что заморозки, а потому что осенью мы хотим плакать. Иногда надо просто немного поплакать, и все пройдет. Только я так не умею».

Автоматически, заученным движением Михалыч отключил генераторы. «Сеть на аккумулятор» – «запуск двигателя» – «зажигание».

«Рябина вкусная, потому что горькая. Я люблю горькую рябину. От сладкого болят зубы».

Включить преобразователь. Открыть пожарные краны. Запустить топливные насосы. Внутри что-то затарахтело. Вертолет начал оживать.

«Старые листья никуда не годятся. После нас будут новые листья. Мы не останемся прежними. Мы будем другими, и у нас будут крылья. Но зачем нам крылья? Чтобы научиться летать, нужно иметь смелость прыгать с открытыми глазами. Проблема в том, что тебе никто точно заранее не скажет – упадешь ты или нет».

Растормозить несущий винт. Запуск.

Двигатель заработал. Михалыч закрыл глаза.

«Я видел, как взлетали самолеты. Они взлетали и падали. Я не взлетал с ними, потому что боялся упасть. Я видел, как рождались люди, и видел, как они умирали. Я видел жизнь, и она мне не понравилась. Я устал».

Винт раскручивался все быстрее – автоматика отрабатывала цикл. На секунду ему показалось, что машина сейчас взлетит, но она как стояла, так и осталась стоять. Кабина мелко вибрировала, шум закладывал уши.

«За шум компенсацию по-хорошему получать надо. Где Зафар со своим барашком? Жрать охота…»

Частота вращения стала еще выше. Отключилось питание стартера. Михалыч, не открывая глаз, положил руку на выключатель генератора, запуская второй двигатель. Скорость вращения достигла предела. Шум заполнял пространство кабины, добирался до внутренностей, бил по барабанным перепонкам, проникал в мозг и гасил, гасил всю боль от воспоминаний прошлого.

«Я лечу. Неважно, что вертолет на земле, я лечу. Когда я умру, меня похоронят здесь. Попрошу Эдуарда, пусть мне на могилу поставит турбину или крыло от кукурузника – что найдет. Он, конечно, скажет, что я сошел с ума. Так все скажут. А я буду смотреть сверху и улыбаться. Пусть я никогда в жизни не летал. Я помогал взлетать другим».

– Михалыч! Ми-ха-лыч! – Эдуард стоял под винтом и размахивал верхними конечностями, привлекая внимание задремавшего сторожа.

– А? – Михалыч сфокусировался на рослой фигуре начальника.

– Гаси двигатели! …ал уже казенный керосин жечь!

Михалыч поспешно прервал запуск и вывалился из кабины.

– Ты что тут за представление устроил? Пол-аэродрома чуть ветром не снесло! Не мог холодной прокруткой ограничиться?

– Так ведь консервация, – пожал плечами Михалыч.

– А было бы что консервировать… – Эдуард махнул рукой, – тебя бы в спецназ порекомендовать. Как специалиста по светошумовым диверсиям.

– Ой, Михалыч! – Зафар выполз из сторожки и теперь отчаянно привлекал к себе внимание интенсивной жестикуляцией, – хорошо летел, в Москве слышно было! Завтра чиновникам такое шоу устроишь – респект тебе будет!

– Тебе лишь бы чиновников пугать, …л! – прикрикнул на него Эдуард, – Михалыч, заглушки на место и бегом к 26-му, с инструментами. И огнетушитель на всякий пожарный возьми!

Эдуард исчез так же неожиданно, как и появился.

Михалыч резко наклонился, чтобы поднять заглушку с земли, и в глазах у него потемнело. Не выпуская заглушки из рук, он аккуратно приземлился на траву и начал разглядывать просветы в пасмурном небе. Несмотря на тучи, оно казалось пронзительно чистым и тугим, как струна, и даже немножко звенело. Хотя, возможно, небо было и ни при чем, а звенело у Михалыча в ушах. Черная нитка журавлиной стаи потянулась к южному краю горизонта. Птицы летели нестройно, то разбиваясь на пары, то вытягиваясь в струну – наверное, это опоздавшие пытаются нагнать своих, подумал Михалыч. Ему вдруг захотелось вскочить, замахать руками, закричать что есть силы: «погодите, я с вами, возьмите меня с собой!». Сквозь стихающий звон до ушей доносились обрывки жаркого спора между начальником и Зафаром.

– Да что вы, мой дорогой, постоянно думаете на меня! Я честный человек, и знать не знаю, куда девается ваше имущество!

– Не мое имущество, Зафар, а государственное, понимаешь ты это?

– Как не понимать! Я одного не понимаю, на какую головную боль вам сдалось государственное имущество? Уж, наверное, такое мудрое правительство и без нашего участия позаботиться о своем обеспечении!

– Не смешно, Зафар! Завтра комиссия, а у нас 30 единиц парашютных комплектов не хватает! Учти, штрафы я вычту из твоей зарплаты!

– Так за что же! Эти парашюты я еще позавчера на просушку выложил, выхожу – а их ветром сдуло!

– Что, все тридцать комплектов?

– Веришь – нет, все как есть! Я за ними бросился, а они стропами махнули и все, как один, улетели – на юг!

«И их печальные голоса растаяли в вышине…»

– 

Это же парашюты, а не журавли, Зафар! В общем, как хочешь, а чтобы завтра недосдачи не было.

– Да какой вопрос, начальник! В гаражах брезент возьму, нарежу сколько надо – самые лучшие парашюты: приземлишься, как гаечка, даже испугаться не успеешь!

Крик журавля напоминает смех младенца – тихий и переливчатый, и какой-то печальный. Крик журавля – это песня прощания. Это последняя колыбельная, из тех, что поют младенцам и умирающим. «Подождите, не улетайте!» Они вернутся, но листья уже будут другими.

– Михалыч, где тебя носит! Хватай инструменты и тащи сюда – левый движок накрылся!

Михалыч неспешно поднялся с травы и огляделся. Вокруг стояли самолеты – десятки нелетающих крылатых машин. Рассыпающиеся ржавые скелеты, они возвышались молчаливыми памятниками своему журавлиному прошлому, совсем по-птичьи растопырив крылья, и отчаянно не хотели умирать. Каким-то неведомым чувством пережитого времени Михалыч вдруг осознал, что люди стареют даже быстрее, чем вещи. Что, все, что останется от вещи – это горсть пепла и воспоминания о ней. А воспоминания о человеке всегда будут связаны с его внешностью и поступками – запомнится походка, морщины на лбу, добродушная улыбка или же вечно озабоченное выражение лица. Наш собственный неповторимый и неузнанный образ навсегда останется нашей тайной.

Человек стоял посреди взлетной полосы и смотрел на самолеты, а самолеты с мольбой смотрели на человека, раскинув крылья, и беспросветно и отчаянно хотели на юг. «Рано нам улетать, – сказал самолетам Михалыч, – не доросли еще».

Слева раздался оглушительный хлопок, со стороны Ми-26 отчетливо понесло дымом.

– Михалыч, твою мать! Бегом сюда, тащи огнетушитель!

Но Михалыча уже не было ни на взлетной полосе, ни на аэродроме, ни в нашем измерении. На месте, где стоял Михалыч, оседала пыль, создавая очень точную двухмерную проекцию Михалыча. Если бы пыль изучили физики-теоретики, они бы называли ее “квантовой тенью”. Совершенно непредсказуемым образом в соответствии с Принципом Неопределенности Михалыча поглотил Портал.

***

Широкой аудитории хорошо известно, что в космическом вакууме не слышно звона колоколов, как бы набожные прихожане не желали, чтобы он достиг неба. Однако прокатившийся в пространстве радиосигнал можно было бы назвать похоронным звоном. В сущности это был последний радиосигнал, переданный цепью ретрансляторов с Земли. Последовавшая за ним тишина означала, что цивилизация Земли погибла. И немногочисленные свидетели этой заупокойной мессы один за другим начали просыпаться.

Корабль, для которого предназначались сигналы, носил символическое название “Колыбель”. Радиосигнал “укачивал” колыбель, поддерживая холодный сон в пяти капсулах на борту корабля. Когда колыбель перестали раскачивать, младенец в ней проснулся: бортовые системы разбудили всех пассажиров. Меня в том числе.

Обращаясь к тебе, читатель, я буду называть тебя “ученик” и “судья”. Учеником я буду звать тебя потому, что мое повествование о последних мгновениях Земли должно научить тебя нескольким важнейшим вещам. Судьей же ты назначен, поскольку именно тебе, мой читатель из будущего, предначертано вынести приговор цивилизации планеты Земля. Я же в своем повествовании буду бесстрастен, как и подобает Летописцу. Впрочем может оказаться так, что и Судья, и Ученик будут родом из прошлого, а не из будущего. Почему я в этом не уверен, станет известно в последующих главах этой Летописи.

Я уже представился тебе, Ученик и Судья. На страницах этой книги я буду называть себя Летописец. Однако моя роль в миссии “Колыбели” далеко не так важна.

Первой проснулась Мать. Мать была единственной женщиной на корабле (замороженных эмбрионов женского пола я в расчет не беру). Ее задача была простой. Мать должна оплакивать могилу Земли. Матери нельзя ложиться в холодный сон. Бортовые системы тщательно следят за здоровьем Матери. Мать научит первое поколение Внеземлян ценностям культуры ныне погибшей Земли. Когда срок жизни Матери подойдет к концу, она станет первым прахом, погребенным на Новой Земле. К этому времени мы должны найти себе новый дом.

Вторым был разбужен Ученый. Его задачей стало всестороннее изучение законов Вселенной. В былое время, дорогой Ученик, такие ученые назывались философами. Они в равной степени занимались математикой, медициной и естественными науками. Когда знаний в каждой области накопилось столько, что человеческий разум не мог их усвоить за короткую жизнь, философы стали делиться на Специалистов. Затем наступил кризис. Специалисты все меньше понимали друг друга. Они даже перестали разговаривать на одном языке. У каждой науки появился свой язык и он в равной степени был родственен многим языкам Земли и не принадлежал ни одному из них. Если бы не машины, человечество навсегда потерялось бы в лабиринте знаний. Но машины взяли на себя труд знания и анализа. Так вновь появились философы.

В распоряжении Ученого были все научные инструменты Колыбели. Так как объем вычислений требовал много времени, Ученый мог дать задачу компьютеру и залечь в холодный сон до окончания вычислений. Что он и сделал.

Воин был полной противоположностью Матери. Если Мать должна воплощать идеал человечества, Воин представлял его худшую, но необходимую сторону. В нашем путешествии могут встретиться самые разнообразные опасности. Мы можем вступить в конкурентную борьбу с другой жизнью и сделать трудный выбор. Выбор означает гибель иной жизни, препятствующей нам. Законы машинной этики запрещают навязывать роботам моральный выбор. Поэтому решение должен принимать человек. Мать не может погружаться в холодный сон. В обычных обстоятельствах Воин не должен просыпаться. Доказано, что необходимый выбор с дихотомией неверных решений, пагубно влияет на ментальное здоровье. Машины он разрушает и вовсе. Находясь под давлением решения, человек может сойти с ума и тогда в следующем кризисе он будет бесполезен. Воина следует разбудить в случае возникновения дилеммы, дать ему в руки оружие, а после погрузить в холодный сон.

Я заметил, читатель, что временами забываю, для кого пишется моя летопись. Я должен держать в памяти, что ты, почтенный Судья, можешь быть и из прошлого. Тогда мне необходимо объяснить тебе, как зародилась машинная этика. На заре эры машин, когда компьютеры едва-едва научились принимать решения, они немедленно стали внедряться в сферы, требующие предельной концентрации, каковой от человеческого мозга не так-то просто добиться. Порой, решая эти задачи, машины сталкивались с выбором. Первым таким случаем, подсказывает мне машинная память, стала катастрофа с беспилотным автомобилем. В создавшейся ситуации интеллекту автомобиля следовало сделать выбор: сбить старика или младенца. Автомобиль выбрал старика. Навряд ли он руководствовался ожидаемой пользой того или другого индивида для общества. Скорее такова была обстановка, что шансы выжить для объекта А (старика) были меньше, чем для объекта Б (младенца). Люди были возмущены решением интеллекта. Однако их напугал не сам выбор, а его возможность. Люди доверяли машинам, но хотели, чтобы за каждую ошибку ее автор понес должное наказание. Машина не может быть наказана, поскольку у нее нет чувства вины. Так появился консенсус машинной этики: машина не должна принимать участие в решениях, результатом которых могут быть человеческие жертвы.

Следующим пробужденным был Администратор. У Администратора была очень важная роль. Когда человечество найдет себе новый дом, он должен приложить усилия, чтобы сделать дочернюю цивилизацию Земли поистине великой. Воздвигнуть монументы и запустить проекты, возвеличивающие человечество.

Однако ознакомившись с заданием, Администратор сошел с ума и попытался выброситься в открытый космос. Машины спасли его, и тогда Администратор попытался взорвать корабль. Тогда машины разбудили Воина, и он засунул Администратора в холодный сон. Там он и остается до сих пор.

Я стал последним пробудившимся и самым одиноким человеческим существом во Вселенной. Все мои соратники спали холодным сном. Мать за время нашего странствия не проронила ни слова, а только пела печальные песни по погибшей Земле. В такой обстановке я и пишу свою Летопись, временами обращаясь к машинной памяти, пока компьютер изучает причины катастрофы, погубившей землян.

***

– Что же это такое? Как мы могли до такого докатиться? – Аудитор ходил из угла в угол, по пути совершая различные мелкодеструктивные действия: ощипал гортензию на окне, уронил несколько книг с полки, раскрошил оставленные секретаршей хлебцы для похудения.

Когда хаос, порождаемый Аудитором, значимо повысил энтропию в кабинете, Инженер осмелился его прервать.

–  Голубчик, я решительно не понимаю ваших терзаний! Разве в предоставленном образце что-то не соответствует техническому заданию?

Аудитор за один шаг преодолел разделявшую их комнату и навис над Инженером. Сотворенный им микровихрь колыхнул занавеску.

– А вы сами не видите? Это женщина!

– Отнюдь. – Спокойно сказал Инженер. – Это не женщина и не мужчина. Это киборг. Он бесплоден.

– Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю! У этого киборга внешность женщины!

– А вы кого ожидали увидеть? В техническом задании о внешности не было ни слова. “Человекоподобный” – и все. Женщина – это человек.

– Потрясающе! Давайте поговорим о правах женщины и человека! Вы прекрасно знали, что образец предназначен для международной выставки военных технологий. Очевидно это должен быть мужчина… – внезапно Аудитор схватился за голову, – все это свалится на меня! Они решат, что я безответственный шутник. А на самом деле, шутник это вы!

– Позвольте. – Вновь прервал его Инженер. – Я опишу вам все преимущества внешности прототипа. Вы знаете, кто чаще всего успешно провозит контрабанду? Женщины! У женщин есть сумочка, куда помещаются самые разнообразные вещи, и косметичка, куда помещаются самые разнообразные вещества. Женщины непосредственны. Они милы. Женщины не вызывают подозрения. Особенно красивые женщины.

– Ну уж ваш прототип никак нельзя назвать красивым! – истерически хохотнул Аудитор.

Он не врал. Объект их дискуссии не обладал модельной внешностью. Это была кукла среднего роста, то есть по современным стандартам красоты – низковата. По тем же стандартам бедра ее были слишком широки, а грудь слишком узка. Безусловно красивым в ней были только три вещи – кожа, зубы и волосы.

– Вам так кажется, потому что она деактивирована. Эффект “зловещей долины”. – Разговорился инженер. – Позвольте я ее включу!

В девушке-кукле произошли микроскопические изменения. Ее лицо расслабилось, губы изогнулись. Что-то резко изменилось в настроении аудитора. Он вдруг понял, что девушка красива. Что она красивее всех актрис, которых он видел по телевизору, и всех женщин, с которыми когда-то встречался.

– Эффект “зловещей долины” оказалось преодолеть очень просто, – продолжал щебетать Инженер, – вы замечаете легкую асимметрию в ее лице? Не замечаете? Это потому, что она очень небольшая. Однако если мы сейчас разделим ее лицо пополам зеркалом, так, чтобы правая половина соприкасалась со своим отражением, вы ощутите разницу!

– Прекратите сейчас же! – взбесился Аудитор, – ваша болтовня вам не поможет! Вы потеряете свой пост также легко, как и получили! Вы навсегда запомните, кого нам пытались продать!