Меня похитили в другой мир, чтобы я забеременела от кентавра

Глава 1. Игровой вечер

– Ты жульничаешь.

Марина произносит это спокойно, почти лениво, но уже тянется через стол к моим карточкам. Я успеваю накрыть их ладонями.

– Убери руки.

– Покажи.

– С чего бы?

– С того, что у тебя третий ход подряд выпадает нужный ресурс.

– Это называется талант.

– Это называется краплёная колода, – говорит Кристина и доливает себе вина.

Мы сидим на полу в моей гостиной, потому что журнальный стол слишком низкий для стульев, а за кухонным столом помещаются только двое, если третья не хочет весь вечер упираться коленями в батарею. Квартира маленькая, съёмная, с обоями цвета несвежего сливочного масла и подоконником, который зимой покрывается тонкой коркой льда. Я живу здесь второй год и всё равно каждый раз говорю «домой» без уверенности, будто квартира может услышать и возразить.

На столе разложено наше королевство: картонные поля, деревянные башни, монеты, фигурки солдат. Марина воюет за северные земли. Кристина строит торговые пути и уже дважды пыталась подкупить меня шоколадом. Я держу перевалы и делаю вид, что всё рассчитала заранее.

В действительности мне просто везёт.

– Настя, – говорит Марина.

– Нет.

– Я ещё ничего не сказала.

– Ты собиралась потребовать мои карты.

– Я собиралась предложить честный обмен.

– Два дерева за серебро?

– Одно дерево.

– Вот видишь.

Она вздыхает и откидывается на диван. У Марины короткие тёмные волосы, которые она стрижёт сама кухонными ножницами и каждый раз клянётся, что это последний эксперимент. Сегодня левая сторона чуть короче правой. Я заметила ещё у двери, но не сказала. Она всё равно поймёт завтра в лифте, где свет беспощадный и зеркало висит под неправильным углом.

Кристина поднимает бокал.

– За честную торговлю.

– Ты украла у меня три монеты, пока я ходила за штопором, – напоминает Марина.

– Это была компенсация за моральный ущерб.

– Какой?

– Ты назвала мой союз ненадёжным.

– Он распался через два хода.

– Я была оскорблена заранее.

Я смеюсь и едва не поперхиваюсь вином. Вечер идёт хорошо. Не великолепно, не как в кино, где у каждой дружбы есть музыка и правильный свет. Просто хорошо. Марина пришла с пакетом дешёвых сыров и долго ругалась на автобус. Кристина опоздала на сорок минут, потому что заехала «на пять минут» в торговый центр. Я сожгла первую пиццу, а вторую мы съели прямо с противня, не дожидаясь, пока она остынет.

Один Маринин носок уже где-то валяется. Второй она почему-то не сняла.

– Тебе не холодно одной ноге? – спрашиваю я.

Она опускает взгляд.

– Я думала, это твой.

– На тебе второй.

– Тогда да. Холодно.

Кристина закрывает лицо ладонью.

– Иногда я не понимаю, почему до сих пор с вами общаюсь.

– Потому что никто другой не согласится играть шесть часов подряд, – говорю я.

– Три часа.

– Мы ещё даже не закончили первый век.

За окном проезжает машина. По потолку скользит жёлтая полоса света, цепляет люстру и исчезает. Двор тихий. Пятница, почти полночь, но в доме напротив ещё горят несколько окон. На пятом этаже кто-то развешивает бельё. На втором мужчина в майке смотрит телевизор, сидя слишком близко к экрану.

Я знаю чужие окна лучше, чем соседей на своей площадке.

– Твой ход, – напоминает Марина.

Я возвращаюсь к игре, двигаю фигурку на перевал и забираю карточку события.

«Врата между мирами открыты. Все игроки меняются землями по часовой стрелке».

– Нет, – говорю я.

– Что там? – Кристина тянется посмотреть.

– Мы меняемся королевствами.

Марина оживает.

– Покажи.

Я отдаю карточку. Она читает, улыбается и тут же сгребает мои ресурсы к себе.

– Судьба существует.

– Это дурацкое правило.

– Две минуты назад ты называла правила священными.

– Пока они работали на меня.

– Очень зрелая позиция.

Кристина пересаживается ближе, чтобы не перепутать свои монеты с моими. Её духи пахнут чем-то сладким и холодным, вроде груши из холодильника. Она всегда выглядит собранной, даже когда сидит на полу в растянутой футболке. Волосы уложены. Ногти одинаковой длины. На правом запястье – тонкий золотой браслет, подарок человека, о котором она перестала рассказывать месяц назад, но браслет не сняла.

Мы не спрашиваем.

В нашей дружбе есть места, куда можно не заходить. Это не значит, что их нет.

– Кстати, – говорит Кристина, – мне сегодня предложили повышение.

Марина перестаёт сортировать карточки.

– И ты молчала три часа?

– Два с половиной.

– Крис.

– Я ещё не решила.

– Что решать? – спрашиваю я. – Ты же хотела руководить отделом.

Она проводит пальцем по краю бокала. Вино оставляет тёмную дугу.

– Хотела. Но там испытательный срок, другой график и начальник, который улыбается только людям, которых собирается уволить.

– Ты справишься, – говорит Марина.

– Я знаю.

Ответ выходит слишком быстрым.

Кристина смотрит на поле. Я вижу, как её лицо меняется – всего на секунду, прежде чем она снова улыбается. В этом выражении нет страха. Скорее усталость от необходимости всё время быть той, кто справляется.

Мне хочется сказать что-то правильное. Что мы рядом. Что должность не определяет её жизнь. Что она может отказаться, если не хочет. Но правильные слова часто звучат так, будто их распечатали на кружке.

– Если станешь начальницей, будешь покупать вино дороже, – говорю я.

Она фыркает.

– Вот ради чего стоило делиться.

Марина поднимает свой бокал.

– За будущую начальницу.

– Я не согласилась.

– За будущую отказавшуюся начальницу.

– Это ещё хуже.

Мы всё равно чокаемся. Мой бокал ударяется о край её бокала чуть сильнее, чем нужно, и несколько капель проливаются на стол. Я машинально вытираю их рукавом.

В этот момент мне кажется, что в комнате кто-то ещё есть.

Не звук. Не тень. Скорее ощущение чужого внимания, настолько ясное, что кожа между лопатками стягивается.

Я оборачиваюсь к окну.

Там только наше отражение. Три женщины на полу. Разбросанные карточки. Торшер с кривым абажуром. За стеклом – тёмный двор.

– Что? – спрашивает Марина.

– Ничего.

Но я продолжаю смотреть.

Отражение запаздывает? Нет. Глупость. Я двигаю рукой – женщина в стекле двигает своей. Кристина берёт сыр. Марина безуспешно шарит рукой под диваном в поисках снятого носка.

Я подхожу к окну и касаюсь рамы. Пластик холодный.

– Сквозит? – спрашивает Кристина.

– Показалось.

– У тебя всегда сквозит.

– Потому что хозяин считает монтажную пену роскошью.

Во дворе никого. Даже у подъезда, где обычно курят двое подростков в одинаковых чёрных куртках, пусто. Фонарь мигает. На снегу – старые следы, серые от песка.

Я задёргиваю штору.

– Всё, – говорю. – Продолжаем.

– Боишься, что соседи украдут стратегию? – Марина наконец находит носок под диваном.

– Именно.

Игра расползается ещё на час. Мы спорим из-за правил, ищем инструкцию в интернете, забываем, зачем открыли телефон, и начинаем смотреть фотографии нелепых ремонтов. Кристина показывает квартиру с ванной посреди кухни. Марина утверждает, что могла бы там жить, если цена ниже рынка. Я говорю, что она могла бы жить в картонной коробке, если рядом остановка.

Потом внезапно становится два часа ночи.

– Последний раунд, – говорю я.

– Ты сказала это четыре раунда назад, – замечает Кристина.

– Теперь честно.

– Ладно.

Марина идёт на кухню за водой. Слышно, как она открывает дверцу шкафа, хотя стаканы стоят в другом.

– Слева, – кричу я.

– Я знаю!

Хлопает ещё одна дверца.

Кристина собирает волосы в хвост и смотрит на меня.

– Ты опять спишь по четыре часа?

– Иногда по пять. Я вообще-то расту над собой.

Кристина произносит моё имя тем тоном, которым обычно сообщают диагноз:

– Настя.

Я двигаю монеты в ровный ряд.

– Работа.

– Ты ненавидишь эту работу.

– Я не ненавижу. Я просто не люблю людей, таблицы и отчёты.

– Это вся работа.

– Зато платят вовремя.

Она хочет продолжить, но возвращается Марина с тремя кружками. Не стаканами. В моей любимой кружке с лисой плавает чайный пакетик, хотя я не просила чай.

– Кофе будешь? – спрашивает Марина.

– Сейчас два ночи.

– Я время вижу. Будешь?

– Нет. Хочу однажды уснуть раньше рассвета.

– Скучная взрослая жизнь.

Она ставит кружку перед собой и садится. Несколько минут мы молчим. Это редкое молчание, которое не надо заполнять. За стеной у соседей начинает работать стиральная машина. Барабан глухо перекатывает бельё. Кто-то сверху роняет тяжёлую вещь.

Я думаю, что надо купить соль. Мы доели последнюю, когда пекли картошку. Мысль совершенно не вовремя, но я всё равно записываю её в телефон.

– Готовы? – спрашивает Кристина.

Мы киваем.

И тогда торшер гаснет.

Сначала я думаю, что выбило пробки. Потом замечаю: свет в кухне горит. Лампочка под потолком тоже. Погас только торшер, хотя его шнур по-прежнему в розетке.

– Лампочка умерла, – говорит Марина.

В середине комнаты воздух дрожит.

Не как от жара. По-другому. Я вижу стену, стол и Кристинино лицо, но линии становятся мягкими, текут, будто кто-то провёл мокрой ладонью по рисунку.

– Вы это видите? – спрашиваю я.

Марина не отвечает.

Она уже встала.

Дрожь собирается в узкую вертикальную щель. Из неё льётся белый свет, слишком яркий и всё же не освещает комнату. Края щели темнеют, покрываются синими искрами.

Кристина отступает и наступает на игровое поле. Деревянные башни разлетаются.

– Настя...

Стены стонут.

Я не знаю, может ли бетон издавать такой звук. Низкий, протяжный, как если бы дом пытались разорвать руками.

Щель расширяется.

С той стороны пахнет дымом, мокрой шерстью и грозой.

А потом из света выходит копыто размером с мою грудную клетку.

Глава 2. Портал посреди комнаты

Первое копыто разбивает край журнального стола.

Доски ломаются сухо, почти буднично. Моя кружка с лисой падает на пол и раскалывается пополам. Чай растекается между карточками, деревянные солдаты плывут в нём лицами вниз.

Я смотрю на это дольше, чем нужно.

Наверное, мозг выбирает самое понятное. Разбитая кружка понятна. Существо, которое протискивается через разрыв в воздухе, – нет.

У него человеческий торс и тело быка.

Не костюм. Не механизм. Я вижу, как под тёмной шкурой двигаются мышцы, как пар вырывается из широких ноздрей животной части, как ремни врезаются в грудь человека. На голове – короткие рога, заточенные и обмотанные медной проволокой. В одной руке он держит сеть. В другой – крюк с тупым концом.

За ним идёт второй.

Комната становится меньше сразу. Они заполняют её высотой, запахом, тяжёлым дыханием. Ламинат трещит под копытами. Один цепляет плечом люстру, и та раскачивается, бросая тени по стенам.

Марина первой приходит в себя.

Она хватает бутылку вина и швыряет.

Бутылка ударяет ближайшего в грудь. Стекло разлетается, вино брызгает на ремни и кожу. Существо вздрагивает, больше от неожиданности, чем от боли.

– Бежим! – кричит Марина.

Куда?

Входная дверь за ними. Кухня заканчивается окном на седьмом этаже. Ванная – коробка без выхода. Но тело уже решает за меня. Я хватаю Кристину за руку и тяну в коридор.

Кентавр делает два шага.

Только два.

Крюк цепляет меня за пояс джинсов. Я дёргаюсь вперёд, ткань впивается в живот, потом трещит. Меня отбрасывает назад. Колени ударяются о пол.

Кристина вырывается и добегает до ванной. Захлопывает дверь. Щёлкает замок.

– Марина! – кричу я.

Она на кухне, вооружилась ножом. Маленьким, для овощей. Лезвие дрожит в её руке.

– Не подходи!

Кентавр поворачивается к ней всем тяжёлым телом. Его хвост ударяет по шкафу. Дверца слетает с петли.

Он говорит что-то.

Слова гортанные, с рычащими согласными. Я не понимаю ни одного, но тон ясен: приказ.

– Пошёл ты, – отвечает Марина.

Она бросается первой.

Позже я буду вспоминать это движение и злиться. На неё, на себя, на то, что мы никогда не договаривались, кто из нас должен быть разумной в настоящей опасности. Марина вонзает нож в руку существа. Лезвие входит неглубоко. Кентавр ревёт и бьёт её тыльной стороной ладони.

Марина падает возле холодильника.

Внутри меня что-то обрывается.

Я хватаю с пола обломок бутылки. Край режет ладонь, но боль приходит издалека. Я вскакиваю и целюсь туда, где человеческий торс соединяется с бычьим телом. Не знаю, уязвимо ли это место. Не знаю ничего.

Второй ловит меня за запястье.

Его пальцы смыкаются полностью. Я бью свободной рукой, царапаюсь, пытаюсь укусить. Он выворачивает кисть, и стекло падает. Потом поднимает меня так легко, будто я куртка со спинки стула.

– Отпусти!

Он говорит коротко, почти успокаивающе.

Я плюю ему в лицо.

На секунду его выражение меняется. Не ярость. Изумление.

Пользуясь этим, я бью коленом в грудь. Бессмысленно. Колено скользит по жёсткому ремню.

Из ванной доносится грохот.

Третий воин уже вышел из портала. Он не пытается открыть дверь. Просто разворачивается и бьёт задними копытами.

Дерево лопается. Куски летят в коридор. Кристина кричит.

– Нет!

Я дёргаюсь так резко, что плечо пронзает боль. Кентавр перехватывает меня поперёк туловища. Его рука давит под грудью, мешая вдохнуть.

Из разрушенной ванной Кристину вытаскивают за талию. Она бьёт ногами, цепляется за косяк, срывает ноготь. На белой краске остаётся красная полоса.

Марина приходит в себя.

Я вижу это по её глазам. Сначала они пустые, потом вдруг становятся собранными. Она не поднимается. Лежит неподвижно, будто снова потеряла сознание, и медленно тянется к нижнему шкафчику.

Там стоит аэрозоль от насекомых.

Она берёт баллон и зажигалку, которую Кристина оставила на кухне после свечей.

– Марина, нет, – выдыхаю я.

Она нажимает.

Огонь вырывается коротким жёлтым языком. Ближайший воин отшатывается. Пламя облизывает его плечо, обжигает волосы на руке. В комнате сразу пахнет палёным.

На несколько секунд начинается хаос.

Кентавр, державший Кристину, разворачивается. Третий пытается оттеснить его от портала. Марина поднимается на колени и снова выпускает огонь. Я бью локтем в лицо тому, кто держит меня. Он ослабляет хватку.

Я падаю, ударяюсь боком о край дивана и ползу к Марине.

– К двери! – кричит она.

Входная дверь теперь свободна.

Междунами и ею четыре метра, перевёрнутый стол и копыта. Но я вижу дверную ручку. Обычную, серебристую, с пятном от моих пальцев. Никогда прежде ничего не хотела так сильно.

Мы почти успеваем.

Марина добегает первой, хватает ручку. Я рядом. Кристина кричит из-за спины.

И портал делает вдох.

Свет втягивается внутрь, затем выбрасывается волной. Меня прижимает к стене. Воздух становится густым. Волосы поднимаются, по коже бегут болезненные искры.

Ручка двери раскаляется под Марининой ладонью. Она вскрикивает и отпускает.

Сеть падает сверху.

Грубые верёвки прижимают нас к полу. В узлах вплетены металлические пластинки, и каждая светится тусклым синим. Я хватаюсь за сеть – пальцы сводит судорогой.

– Не трогай! – Марина говорит это сквозь зубы.

Слишком поздно.

Кентавры окружают нас.

Один хромает. На руке у него кровь от Марининого ножа. Другой обожжён. Тот, в кого я плюнула, вытирает лицо и смотрит на меня с выражением, которое обещает, что он запомнил.

Кристину приносят и бросают рядом. Она плачет без звука. На щеке у неё белая пыль от разбитой стены, волосы закрывают лицо.

– Крис, – говорю я. – Посмотри на меня.

Она не сразу поворачивает голову.

– Мы выберемся.

Не знаю, зачем это говорю. Ложь выглядит жалко даже в момент произнесения. Но Кристина цепляется пальцами за мой рукав.

Воин с обожжённым плечом достаёт из сумки три полосы ткани.

– Нет, – говорит Марина.

Он наклоняется.

Ткань пахнет травами и чем-то сладким, приторным. Я отворачиваю голову, но кентавр зажимает мне нос. Приходится вдохнуть ртом.

Мир размазывается почти сразу.

Я слышу, как Марина ругается. Кристина зовёт меня. Или мне кажется. Свет портала дрожит, его края сжимаются. За ним – каменный зал, факелы, рогатые тени.

Меня поднимают вместе с сетью.

Гостиная переворачивается. Я вижу потолок, люстру, пятно от старой протечки. На полу лежит половина кружки с лисой. Её нарисованная морда уцелела и смотрит прямо на меня.

Мы проходим сквозь свет.

На одно мгновение нет ничего.

Ни тела, ни воздуха, ни звука. Только холод, который не снаружи, а внутри костей. Мне кажется, что я распадаюсь на отдельные мысли. Мама. Соль. Носок под диваном. Незакрытый кран в ванной. Я не сказала хозяйке, что снова течёт труба.

Потом тело возвращается разом.

Камень ударяет в плечо. Вокруг кричат незнакомые голоса. Пахнет дымом и животными. Кто-то перерезает сеть, но я уже не могу пошевелиться.

Перед тем как темнота закрывает всё, я вижу возвышение.

На нём стоит огромный мужчина с рогами.

Ниже пояса начинается тело чёрного быка.

Он смотрит на нас без удивления.

Так смотрят на вещи, которые заказали и наконец получили.

* * *

Я прихожу в себя ещё раз, ненадолго.

Меня несут по коридору. Голова свисает с чьей-то руки, и мир качается в такт тяжёлым шагам. Каменные стены проходят рядом, на них висят красные полотнища. Вышитые рога расходятся над чёрной башней.

Я пытаюсь поднять руку.

Не получается.

Рядом стонет Марина. Значит, жива.

– Кристина? – язык едва слушается.

Никто не отвечает.

Я открываю глаза шире и вижу впереди её светлые волосы. Её несёт другой кентавр. Рука Кристины болтается, пальцы почти касаются пола.

Тоже жива.

Этого достаточно, чтобы снова провалиться в темноту.

Глава 3. Другое небо

Кто-то капает водой мне на губы.

Я хочу отвернуться, но голова тяжёлая и чужая. Вода собирается в уголке рта и стекает по щеке в волосы.

– Ещё, – говорит женский голос.

Я открываю глаза.

Надо мной склоняется пожилая женщина. Серые волосы собраны в тугой узел. На лбу – тонкая цепочка с зелёным камнем. Лицо человеческое, если не считать слишком больших тёмных глаз и маленьких загнутых рожек у висков.

Я дёргаюсь.

Женщина удерживает меня за плечо.

– Лежи.

Я понимаю её.

Смысл приходит не через слова. Звуки чужие, но внутри головы они складываются в знакомую речь с лёгкой задержкой, будто плохой перевод в наушниках.

– Почему я понимаю?

Женщина кивает на чашу.

– В воде была крошка камня языка. Он переводит речь, обращённую к собеседнику. Если шепчешь своим и намеренно не выпускаешь слова наружу, камень может промолчать. Он знает наречия Таврогарда и соседних родов, но не каждый язык этого мира. Письмена он не читает и чужую волю не угадывает.

Значит, это не знание языка. Только мост, положенный поверх него.

– Где...

Горло сухое. Получается хрип.

Она подносит чашу. Я пью слишком быстро, захлёбываюсь, кашляю. Боль вспыхивает в груди.

– Медленнее, мелкая.

Мелкая.

Я вспоминаю копыта в гостиной.

Сажусь так резко, что комната качается. Подо мной не кровать, а широкий настил, застеленный шерстяными одеялами. Стены палатки сделаны из плотной серой ткани. Через верхнее отверстие падает дневной свет.

– Марина. Кристина.

– Рядом.

Я не верю.

Спускаю ноги. Пол покрыт сухой травой и тонкими коврами. Слева лежит Марина, бледная, с синяком на скуле. Дышит. Справа – Кристина, свёрнутая на боку. Её ладонь перевязана.

Я ползу к ним.

– Марин.

Трогаю шею. Пульс есть.

Кристина вздрагивает от моего голоса, открывает глаза и сразу начинает отползать, пока не упирается спиной в стену палатки.

– Не подходи.

– Это я.

Она смотрит несколько секунд.

– Настя?

– Да.

Её лицо искажается. Она тянется ко мне, и мы сталкиваемся неловко, коленями, руками. Кристина обнимает слишком крепко. Я чувствую, как она дрожит.

– Я думала...

– Я здесь.

– Марина?

– Жива.

Женщина с рожками наблюдает за нами. Ни сочувствия, ни раздражения. Она ставит чашу на низкий столик, где лежат рулоны ткани, деревянная ложка и нож с костяной рукоятью.

– Что вы с нами сделали? – спрашиваю я.

– Дали сонное зелье. Иначе воины принесли бы вас сломанными.

– Где мы?

– На дороге к Таврогарду.

– Верните нас.

Она поправляет пояс на тёмном платье. Ниже талии ткань скрывается за краем настила, и только теперь я понимаю, что не вижу её тела полностью.

Она отходит назад.

Под человеческим торсом – тело небольшого оленя. Тонкие ноги, светло-коричневая шерсть, белые пятна на боках.

Кристина издаёт короткий звук.

Женщина смотрит на неё.

– Лучше привыкай. В городе увидишь других.

– Это сон, – шепчет Кристина. – У меня сотрясение. Галлюцинации.

– Тогда у нас одинаковые, – говорю я.

Марина стонет.

Мы обе поворачиваемся к ней. Она открывает глаза, щурится и поднимает руку к лицу.

– Почему потолок из тряпки?

– Потому что мы в палатке.

– А почему...

Она замечает женщину.

Молчание длится долго.

– Хорошо, – говорит Марина. – Я ещё посплю.

Закрывает глаза.

– Марин.

– Нет. Подожди. Я почти проснулась нормально.

Женщина фыркает. Возможно, это смех.

Снаружи раздаётся протяжный рог. Палатка вздрагивает, пол под нами начинает двигаться.

Нет, не пол. Вся палатка стоит на большой повозке.

За тканевой стеной грохочут колёса, топают десятки ног. Я различаю тяжёлые удары копыт и более быстрый цокот. Скрипит кожа. Кто-то перекрикивается.

Я поднимаюсь на колени и откидываю край полога.

Женщина хватает меня за запястье.

– Не прыгай.

– Отпустите.

– На такой скорости сломаешь шею.

– Я сказала, отпустите.

Она отпускает.

Я выглядываю наружу.

Небо огромное.

Это первая мысль. В нашем городе небо всегда разрезано домами, проводами, балконами. Здесь оно начинается у самого горизонта и занимает всё. Синее, сухое, без единого самолётного следа. По нему медленно плывут плоские белые облака.

Степь тянется во все стороны. Жёлтая трава, редкие чёрные камни, низкие кусты. Далеко слева движется стадо существ, похожих на оленей, но с длинными серебристыми рогами.

Повозку окружают кентавры.

Теперь я вижу их при дневном свете.

Большинство с лошадиными телами: гнедыми, серыми, чёрными. На человеческих торсах кожаные доспехи, плащи, перевязи. Волосы собраны в косы. Некоторые несут короткие луки. Рядом идут бычьи – те самые, что ворвались в квартиру. Они массивнее, ниже, с широкими спинами и тяжёлыми шеями. Один обожжённый. На плече у него свежая повязка.

Он замечает меня.

Улыбается.

Я закрываю полог.

– Далеко до города? – спрашиваю женщину.

– До заката.

– Как вернуться?

– Через разлом.

– Где он?

– В Таврогарде.

– Кто его открывает?

Она смотрит на меня чуть дольше.

– Король.

Марина наконец садится. Прижимает ладонь к синяку.

– Тот рогатый ублюдок в зале?

Женщина не отвечает.

– Как вас зовут? – спрашивает Кристина.

Я бросаю на неё взгляд. Мне не приходит в голову спрашивать имя человека, который участвует в нашем похищении. Но Кристина всегда ищет правила раньше, чем выход. Наверное, сейчас это не худшая стратегия.

– Элва. Травница.

– А к нашему похищению вы имеете отношение?

Она поправляет чашу у меня в руках.

– Сейчас моё отношение к вам – лекарское.

– Очень удобный способ не ответить.

Элва пожимает плечами.

– Значит, вопрос был плохой.

Марина тихо смеётся и тут же морщится от боли.

– Она мне почти нравится.

– Не надо, – говорю я.

– Я сказала «почти».

Мы проверяем друг друга. У Кристины сорван ноготь и порезана ладонь. У Марины синяк, разбитая губа и ожог на руке от дверной ручки. У меня болит плечо, ладонь порезана стеклом, на животе фиолетовая полоса от крюка. Ничего не сломано.

Это должно успокаивать.

Не успокаивает.

– Телефоны, – говорит Кристина.

Я ощупываю карманы. Пусто.

Марина проверяет свой.

– У меня тоже нет.