Зачарованная Инкубами

Глава 1. Прощальный поход

– Токарева, сними ногу с моего рюкзака. Медленно. Без резких движений.

Я смотрю вниз. Мой ботинок прижимает к грязи ремень чужого рюкзака.

– Это не нога. Это страховочный упор.

– Это тридцать второй размер, который мешает мне жить.

– Не драматизируй. У тебя вся жизнь впереди.

– С этим рюкзаком – не факт.

Лера дёргает ремень. Я поднимаю ботинок, и она едва не падает назад, в кусты черники. Рюкзак у неё ярко-жёлтый, новый, купленный вчера вечером после двух часов мучений в спортивном магазине. Она выбирала между жёлтым и синим, будто от цвета зависело, съест её медведь или сначала спросит разрешения.

Мы отстаём от группы метров на двадцать. Тропа ползёт вверх между соснами, мокрыми после ночного дождя. В воздухе пахнет хвоей, землёй и дешёвым средством от комаров. Кто-то впереди уже третий раз включает одну и ту же песню на колонке. Припев доносится кусками, потому что владелец колонки то ускоряется, то задерживается возле камней. Максим Сергеевич оборачивается.

– Не растягиваемся! Замыкающие, прибавили шаг!

У него красная ветровка и голос человека, который заранее уверен: никто его не послушает. Он работает инструктором четвёртый сезон, по словам организаторов, знает эти горы лучше собственного подъезда. Вчера на вводном собрании он сорок минут объяснял, почему нельзя сходить с маркированной тропы, потом сам перепутал дверь столовой с кладовкой.

Лера вскидывает руку, будто вызывается отвечать.

– Мы не отстаём! Мы создаём дистанцию!

– Создавайте её ближе к группе.

Лера поворачивается ко мне с торжественно серьёзным лицом.

– Железная логика.

– Не начинай. Он старается.

– Ты только что защитила начальство. Ника, моргни дважды, если тебя подменили.

Я поправляю лямку. Рюкзак давит на плечи сильнее, чем утром. В него каким-то образом поместились две бутылки воды, свитер, аптечка, дождевик, пачка печенья, запасные носки, зарядка, пауэрбанк и книга, которую я не собираюсь читать. Книгу положила мама. Она уверена, что человек в любой непонятной ситуации должен иметь при себе книгу и таблетки от аллергии.

Телефон в кармане вибрирует. Я достаю его на ходу. Сообщение от мамы: «Вы дошли?» Мы вышли из лагеря двадцать минут назад.

Пишу: «Почти». Это ложь, но не опасная. Маме лучше выдавать правду маленькими порциями, иначе она захлебнётся.

– Мама снова проверяет, жива ли ты?

– Это не контроль. Это круглосуточная забота.

– По твоему лицу видно: забота взяла тебя в заложники.

Я убираю телефон.

Разница и правда сомнительная, но вслух я этого не говорю. Последние две недели дома всё звучало не так. Мамино «возьми куртку» означало «ты скоро уедешь». Папино «проверь документы» – «я не знаю, как с тобой разговаривать». Даже бабушка позвонила и вместо поздравлений с поступлением перечислила болезни, которыми можно заболеть в общежитии.

Мне девятнадцать. До начала учебного года восемь дней – восемь дней до другого города, чужой комнаты, соседки, чьё имя я пока знаю только по переписке, и лекций, на которых никто не станет спрашивать, почему я не ем кашу. Я ждала этого с девятого класса. Может, раньше. Теперь внутри сидит маленькое неприятное чувство, будто я забыла дома включённый утюг.

Хотя утюгом я не пользуюсь.

– Ты ведь не передумала?

– Насчёт?

– Не притворяйся. Насчёт отъезда.

– Нет.

– Ни секунды не думала?

– А надо было выдержать драматическую паузу?

Она фыркает и поправляет кепку. Лера остаётся в городе. Поступает в колледж дизайна через две остановки от дома, будет жить с родителями и жаловаться на них ежедневно, с удовольствием, как на любимый сериал. Мы дружим с седьмого класса и последние месяцы обе делаем вид, что расстояние ничего не изменит.

Возможно, так и будет. Возможно, через полгода мы станем присылать друг другу поздравления с праздниками и фотографии кофе. Я не люблю заранее решать, какой вариант правильный.

Тропа становится круче. Разговоры впереди стихают. Каждый пытается отдышаться и найти место, куда поставить ногу. Камни скользкие, корни выступают из земли. Один парень из параллельного класса цепляется шнурком и ругается так выразительно, что Максим Сергеевич делает вид, будто не слышал. Над лесом поднимается серый склон.

Горы здесь не похожи на картинки из туристических буклетов. На картинках они чистые, величественные, с солнечными вершинами. В жизни под ногами хлюпает грязь, комары лезут в глаза, а по спине под футболкой стекает пот. Мне нравится именно это. Не красивый вид, который обещали, а ощущение, что местность не пытается нравиться.

Мы идём ещё час. На первой остановке группа рассаживается на плоской каменной площадке. Кто-то сразу падает на спину, кто-то фотографируется, стараясь не брать в кадр мусорный пакет, привязанный к дереву. Максим Сергеевич проверяет людей по списку.

– Токарева?

– На месте.

– Орлова?

– Физически – да. Морально я осталась внизу.

– Морально отсутствующим вода не положена.

Лера мгновенно выпрямляется и тянется за бутылкой.

– Всё, вернулась. Даже морально.

Я устраиваюсь на камне. Он холодный даже через брюки. Перед нами открывается долина: лес спускается тёмными волнами, между ними блестит тонкая река. Облака висят низко, цепляются за дальние вершины. Внизу, где остался лагерь, ничего не видно. Колонку наконец выключают.

Тишина приходит не сразу. Сначала в ушах ещё живёт ритм песни, потом проступают другие звуки: капли падают с веток, ветер трёт верхушки сосен, где-то стучит дятел. Лера шуршит упаковкой батончика. И ещё что-то. Я поворачиваю голову.

Гул очень тихий. Не звук даже, а давление, которое ощущается в зубах. Похож на далёкий двигатель под землёй.

– Лер, тихо. Ты слышишь?

– Кроме собственного предсмертного хрипа?

– Не шути. Гул. Будто под землёй что-то работает.

Лера замирает с батончиком у рта и прислушивается.

– Самолёт?

Небо закрыто облаками. Я поднимаю лицо, но ничего не вижу. Гул исчезает.

– Уже пропал. Может, и правда самолёт.

Максим Сергеевич достаёт карту. К нему подходят несколько человек. Они спорят, куда идти дальше: основной маршрут размыло дождём, обход добавит два часа.

– Я же говорил: надо было идти к водопаду.

– Ты говорил про канатную дорогу.

– Она рядом.

– В твоей голове рядом вообще всё. Кроме здравого смысла.

Я пью воду. Она тёплая и отдаёт пластиком. На камне возле колена ползёт чёрный жук и тащит сухую иголку, в три раза длиннее него. Он упорно упирается в трещину, отступает, пробует снова. Я подвигаю иголку пальцем. Жук замирает, потом убегает, бросив добычу. Помощь иногда выглядит как нападение. Эта мысль кажется важной пару секунд, потом становится смешной.

– Эй. Ника, вернись.

– Я здесь.

– Телом – да. Глазами уже неизвестно где.

– Какая поэзия. Продолжай, я запишу.

Она вкладывает мне в ладонь половину батончика.

– Бери. Карамель решила оставить мне зубы на память.

– После такой рекламы отказаться невозможно.

Я беру. Через десять минут Максим Сергеевич объявляет, что пойдём в обход. По его словам, тропа безопасная, хотя путь длиннее. Все стонут. Он напоминает, что поход добровольный и можно было остаться в лагере.

– Очень своевременное уточнение.

– Какое ещё?

– Что в лагере можно было остаться до того, как мы из него ушли.

Максим Сергеевич смотрит на неё, решая, стоит ли отвечать. Не стоит. Он понимает это и сворачивает карту. Мы снова идём. После развилки лес меняется. Сосны становятся выше, между ними меньше кустов, земля покрыта толстым слоем рыжей хвои. Тропа узкая, местами почти исчезает. На деревьях через каждые двадцать метров нарисованы красные метки.

Гул возвращается. На этот раз сильнее. Я останавливаюсь.

Парень позади едва не врезается в меня.

– Ты чего встала посреди тропы?

– Шнурок развязался.

Я наклоняюсь, хотя шнурок завязан. Жду. Звук доносится слева, из глубины склона. Там между деревьями видны серые валуны, заросшие мхом. Никаких дорог. Никаких строений. Парень обходит меня.

– Он завязан. Ладно, догоняй.

Я делаю вид, что перевязываю узел. Группа уходит дальше. Лера останавливается в нескольких шагах.

– Дай помогу.

– Не надо. Сейчас сама.

Гул обрывается, когда она возвращается.

– Ника, что с тобой?

– Ничего. Ботинок давит.

– Утром он молчал.

– Утром я была моложе и терпеливее.

Лера смотрит внимательно. Она умеет видеть, когда я вру, но не всегда понимает, зачем.

– Не отставай больше. Серьёзно.

– Не буду.

Мы догоняем остальных. Дальше я стараюсь не прислушиваться. Разговариваю с Лерой о соседке по общежитию, потом о преподавателях, которых ещё не знаю, потом о том, что она собирается перекрасить волосы в медный. Она показывает фотографию. Цвет ужасный. Я говорю, что интересный. На второй остановке начинается мелкий дождь.

Группа прячется под деревьями, натягивает дождевики. Мой пахнет резиной и старым шкафом. Кто-то раздаёт орехи. Максим Сергеевич проверяет карту и ругается себе под нос: метка на ближайшей сосне почти стёрта, тропа раздваивается. Я снова слышу гул. Теперь он не исчезает.

Он ощущается в земле, в камне, по которому я провожу ладонью. Чёткий, низкий, ровный. Будто где-то за склоном работает огромная машина.

– Максим Сергеевич, здесь могут быть старые шахты?

Он медленно поднимает голову от карты.

– Откуда здесь шахты?

– Не знаю. Тоннели, выработки – что-нибудь под склоном.

– Нет.

– А пещеры?

Он складывает карту, явно понимая, что одним «нет» от меня не отделается.

– Восточнее есть карстовые полости. Здесь, на маршруте, пещер нет.

– Совсем?

– Ника, ты сейчас гору на допрос вызовешь, – вздыхает Лера.

Я не отвожу взгляда от инструктора.

– Я слышу гул. Ровный, как двигатель. Он идёт из склона.

Максим Сергеевич прислушивается. Дождь шелестит по капюшонам. Ветки скрипят.

– Ветер попадает в расщелины, и гора начинает звучать. Здесь эхо умеет обманывать лучше людей.

Готовый ответ. Я киваю, хотя не верю. Не потому, что считаю его лжецом. Он, скорее всего, действительно так думает. Люди часто принимают первое знакомое объяснение, если оно позволяет идти дальше. Я тоже так делаю.

Но не сегодня. Группа сворачивает направо. Красная метка на сосне подтверждает маршрут. Я иду последней, рассматривая склон слева. За деревьями тянется каменная гряда. В одном месте мох лежит иначе – тёмной полосой, будто под ним есть щель. Гул усиливается.

Телефон вибрирует. На экране – мамино сообщение: «Почему не отвечаешь?» Связь – одна полоска. Я пишу: «Всё хорошо. Идём дальше».

Сообщение не отправляется.

– Ника! Ты идёшь?

– Иду! Не теряйте меня!

Я делаю несколько шагов по тропе. Потом останавливаюсь. Нет ничего разумного в том, чтобы сходить с маршрута. Максим Сергеевич объяснял это долго и, пожалуй, убедительно. Камни после дождя скользкие. Связи почти нет. Группа движется быстро, отстать легко. Я знаю все эти пункты.

И всё-таки смотрю на тёмную полосу мха. Гул проходит сквозь меня. Не зовёт. Я бы не назвала это зовом. Просто где-то есть ответ, который мне не дали, и я внезапно не могу идти в другую сторону.

– Две минуты – и догоню, – обещаю пустой тропе.

Схожу с тропы.

Глава 2. Пещера, которой нет на карте

Первые десять метров я ещё могу притворяться, что ничего не нарушаю. Тропа видна за спиной. Красная метка на сосне мелькает между ветвями. Голоса группы доносятся отчётливо: кто-то смеётся, Лера просит передать воду, Максим Сергеевич снова считает людей. Я иду параллельно маршруту, просто чуть выше по склону. В любой момент можно повернуть назад. На одиннадцатом метре земля уходит из-под ног.

Я хватаюсь за ветку, колено бьётся о камень. Ветка хлещет по щеке, когда выскальзывает из пальцев.

– Великолепно. Первый шаг в неизвестность – сразу коленом в камень.

Боль острая, но терпимая. На брюках остаётся мокрое пятно. Я сажусь на корточки и проверяю колено. Ткань цела. Кожа под ней, похоже, тоже. Голоса впереди становятся тише. Нужно вернуться.

Я поднимаю голову. Каменная гряда теперь близко. Между двумя валунами действительно тянется щель, прикрытая кустами. Из неё идёт тепло. Это чувствуется даже под дождём.

Я выбираюсь выше. Склон крутой. Приходится цепляться за корни, обходить мокрые плиты, которые выглядят надёжными, но сразу скользят под подошвой. Несколько раз я оглядываюсь. Тропа исчезает быстрее, чем должна. Лес одинаковый во все стороны: серые стволы, хвоя, мох.

– Две минуты. Только загляну – и назад. Честно.

Голос звучит глупо. На экране телефона – шестнадцать минут третьего и значок отсутствия сети. Я включаю геолокацию. Карта загружена заранее, но голубая точка прыгает по склону, будто не может решить, где я нахожусь. До маршрута, если верить экрану, сорок метров. Я прохожу ещё двадцать.

Вход открывается не сразу. Сначала вижу только чёрную линию под нависающим камнем. Потом отодвигаю мокрые ветки и понимаю, что за ними уходит вниз узкий проход. Пещера. Она не похожа на туристическую. Нет ровной арки, таблички, следов костров. Камень словно раскололи изнутри. Края разлома гладкие, почти чёрные. По ним стекает вода, но внутри земля сухая.

Гул идёт оттуда. Я стою, слушаю собственное дыхание. Максим Сергеевич сказал, что пещер на маршруте нет.

Возможно, он просто не знает. Эта мысль доставляет мне слишком много удовольствия. Я включаю фонарик на телефоне и направляю луч внутрь. Свет выхватывает каменный пол, узкие стены, свод высотой чуть больше моего роста. Проход уходит метра на четыре, потом поворачивает.

Слева от входа что-то вырезано. Я наклоняюсь. Символы почти стёрты. Три дуги, пересечённые вертикальной линией. Ниже – круг с разрывом. Ещё ниже камень отколот, но виден край знака, похожего на цветок или пламя.

Провожу пальцами. Резьба неглубокая, старая. В бороздах нет мха. Странно: вокруг всё зелёное, а внутри линий камень чистый. Телефон вибрирует.

Лера.

– Да, я здесь.

В трубке шипит и трещит, будто Лера звонит из другой страны.

– Ты где? – Её голос то пропадает, то возвращается. – Ника, мы остановились. Максим Сергеевич тебя уже третий раз пересчитывает.

– Я рядом. Сейчас выйду к вам.

– «Рядом» – это где?

Я смотрю в чёрный проход. Самое разумное – сказать правду.

– Ботинок поправляла. Чуть отстала.

– Врёшь. Я слышу по голосу.

– Не вру. Недоговариваю.

– Ника, это не смешно. Возвращайся сейчас.

– Уже иду.

Связь обрывается. На экране остаётся значок завершённого вызова. Я выключаю фонарик и оглядываюсь на лес. Дождь усиливается. Ветки, которыми был закрыт вход, качаются, будто кто-то только что прошёл через них. Нужно возвращаться.

Я делаю шаг назад. В глубине пещеры коротко вспыхивает свет. Неяркий. Синеватый. Он отражается от внутренних стен и тут же гаснет.

Я замираю. Потом включаю запись видео.

– Так. Пещера, которой, по версии Максима Сергеевича, не существует. Координаты…

Смотрю на экран. Координаты скачут.

– Координаты скачут. Прекрасно. Если я уйду, он скажет, что мне привиделось, а я…

Я не заканчиваю. Что я? Вернусь завтра? Экскурсия заканчивается утром. В лагере не разрешат уходить одной. Инструктор сюда не поведёт, особенно после того, как обнаружит, что я пропала. Свет появляется снова.

За поворотом. Я захожу внутрь. Первые шаги даются легко. Пол сухой, ровный. Тепло усиливается. Пахнет не сыростью, а нагретым камнем и чем-то металлическим. Как в мастерской, где отец иногда чинит старый мотоцикл.

У поворота я останавливаюсь и оглядываюсь. Вход – светлый прямоугольник среди темноты. До него несколько шагов. Я поворачиваю дальше.

Проход расширяется. На стенах появляются новые символы. Они идут полосой на уровне плеча: круги, линии, угловатые фигуры. Некоторые напоминают буквы, но ни одного знакомого алфавита я не узнаю.

В школе я однажды неделю читала про древние письменности, потому что учительница истории показала нам фотографию Розеттского камня. Потом тема ушла, начались экзамены. Я помню клинопись, египетские знаки, немного знаю о рунах. Здесь ничего похожего. Я снимаю стены на видео. Телефон нагревается в ладони.

– Это не руны. Не клинопись. Тогда что?

Гул меняется. На секунду мне кажется, что он отвечает. Я смеюсь. Коротко, без веселья.

– Всё, Ника. Посмотрела. Теперь назад.

Разворачиваюсь. Входа не видно. Я стою перед прямой каменной стеной.

Сначала думаю, что перепутала направление. Освещаю пространство позади, потом справа и слева. Стены те же, символы те же. Поворот должен быть в трёх шагах, но его нет. Только гладкий тёмный камень. Сердце начинает биться быстрее.

– Нет. Нет-нет-нет.

Я возвращаюсь назад, касаясь стены рукой. Поверхность тёплая. Никакой щели. Никакого поворота. Телефон показывает семнадцать минут третьего. Связи нет.

Я пытаюсь позвонить Лере. Вызов не идёт. Пишу сообщение: «Я в пещере слева от тропы. Вход за каменной грядой». Не отправляется. Прикладываю ухо к стене. С другой стороны ничего не слышно.

– Спокойно. Просто спокойно.

Слово помогает примерно никак. Я вспоминаю советы из статей о пещерах. Не паниковать. Экономить заряд. Не идти глубже без необходимости. Отмечать путь. Всё это полезно, если путь не закрывается камнем за спиной. Я провожу ногтями по стене. Камень не похож на обвал. На полу нет крошки. Он просто здесь, как будто был всегда.

Гул проходит под ладонью. Я отдёргиваю руку. Синий свет снова вспыхивает в глубине.

Другого пути нет. Это не значит, что нужно идти туда. Можно ждать. Группа заметила пропажу. Максим Сергеевич вернётся, найдёт следы и вход. Если вход снаружи остался. Я сажусь у стены.

Достаю бутылку, делаю глоток. Вода тёплая. Руки дрожат, поэтому крышка падает и катится по полу. Я ловлю её у ботинка. Телефон показывает шестнадцать минут третьего. Я смотрю внимательнее.

Минуту назад было семнадцать. Экран моргает. Пятнадцать минут третьего.

– Отлично. Даже время решило поиздеваться.

Я открываю настройки времени. Автоматическое определение выключается само. Цифры меняются на четырнадцать пятьдесят девять, затем снова на пятнадцать шестнадцать. Заряд – семьдесят два процента. Через секунду – восемьдесят один.

Я выключаю телефон. Тишина становится плотнее. Без света видна только синяя пульсация далеко впереди. Она загорается через равные промежутки, как дыхание спящего. Я жду.

Считаю до ста. Потом ещё раз. Никто не приходит. Кричу. Сначала имя Леры, потом Максима Сергеевича. Эхо возвращает мой голос странно искажённым: не повторяет слова, а растягивает гласные. Через несколько секунд из глубины приходит другой звук. Тихий звон, будто стекло касается стекла.

Я включаю телефон. Заряд пятьдесят девять процентов. Время – ноль часов. Фонарик работает. На стене напротив появляются новые линии.

Я уверена, что их не было. Рисунок занимает почти всю плиту. Две высокие фигуры стоят по сторонам круга. У обеих на головах – изогнутые рога. Между ними маленькая фигура без рогов протягивает руки к центру. Под изображением вырезаны три знака.

Последний – цветок. Я касаюсь его. Камень под пальцами холодный.

Гул обрывается. Так резко, что уши закладывает. В тишине раздаётся шёпот.

Не из глубины. Рядом. Я поворачиваюсь, освещаю проход. Никого.

– Кто здесь? Покажитесь.

Ответ приходит на незнакомом языке. Женский голос произносит одно длинное слово, мягкое в начале и резкое в конце. Я отступаю.

– Я не понимаю. Говорите медленнее.

Голос повторяет. На этот раз в нём слышится вопрос.

– Я вас не понимаю! Я заблудилась. Покажите выход.

Свет загорается. Синий отблеск разливается по проходу, и я впервые вижу, насколько далеко он уходит. Стены расходятся, свод поднимается. Впереди открывается зал. Я стою на месте ещё несколько секунд.

Потом иду. На полу появляются трещины. Из них растут тонкие белые нити, похожие на корни. Они светятся изнутри. Я стараюсь не наступать на них, но одна нить сама отодвигается от подошвы.

– Нет. Даже не думай ко мне ползти.

Она замирает. Я тоже. Если расскажу об этом Лере, она решит, что я ударилась головой. Максим Сергеевич вызовет спасателей, спасатели – врача. Мама приедет раньше всех и больше никогда не отпустит меня даже в магазин.

Эти мысли привычные, бытовые. За них удобно держаться. Зал круглый. Стены теряются в темноте. В центре из пола поднимается каменный столб высотой по пояс. На нём лежит осколок размером с кулак. Он и светится.

Камень прозрачный, но внутри движется мутное сияние. Оно собирается в прожилки, распадается, снова собирается. Иногда кажется синим, иногда белым. В его глубине мелькают красные точки. По краям постамента вырезаны знаки. Один из них я уже видела у входа: три дуги и линия. Другой похож на раскрытый глаз. Третий – на розу с семью лепестками.

Я обхожу постамент. За ним лежит скелет. Человеческий. По крайней мере, почти. Череп вытянут, на лбу два небольших выступа. Кости рук непропорционально длинные. На одном запястье сохранился металлический браслет.

Я отступаю так быстро, что цепляюсь пяткой за трещину. Телефон выскальзывает. Падает экраном вниз.

– Чёрт. Только не телефон.

Поднимаю его. Стекло цело, но фонарик гаснет. Камень освещает скелет снизу, и пустые глазницы кажутся ещё глубже. На полу возле костей лежит круглая пластинка. Я наклоняюсь, не подходя близко. На ней тот же знак цветка.

Шёпот возвращается. Теперь он идёт от осколка. Женский голос произносит слово. Потом ещё одно.

Я слышу своё имя.

– Ни-ка-а.

Это звучит не совсем правильно. Ударение смещено, гласная тянется. Но это моё имя. Я не отвечаю. Осколок вспыхивает.

За спиной что-то скребётся. Я оборачиваюсь. Белые нити поднимаются из трещин. Медленно, как трава под водой. Они перекрывают проход, сплетаются в решётку. Я бросаюсь к ним.

Пытаюсь раздвинуть. Нити мягкие, но не рвутся. На коже остаётся холодный след. Чем сильнее тяну, тем плотнее они сцепляются.

– Отпусти меня!

Свет за спиной становится ярче. Я бью по нитям бутылкой. Пластик мнётся. Вода выплёскивается на пол. Белые корни впитывают её мгновенно. Шёпот произносит моё имя снова.

Гул возвращается одним ударом. Я падаю на колени. Телефон выскальзывает в трещину. Успеваю схватить его за край, ладонь скользит по камню, кожу режет острый выступ. Боль вспыхивает от основания большого пальца до запястья.

Кровь капает на белую нить. Та краснеет. Все остальные нити одновременно поворачиваются ко мне.

Я отшатываюсь. Красная полоса бежит по корням к постаменту. Достигает основания. Знаки вспыхивают один за другим. Камень в центре зала темнеет, а потом становится алым.

Шёпот исчезает. Вместо него я слышу множество голосов. Мужские, женские, детские. Они говорят на разных языках, перекрывают друг друга. Среди них на мгновение слышится русская речь:

– Рука.

Я смотрю на порез. Кровь течёт по ладони.

– Какая рука? Что тебе нужно?

– Рука, – настаивает голос.

Надо отойти. Сесть у стены. Перевязать порез. Ждать спасателей, обвала, пробуждения – чего угодно, что вернёт миру обычные правила. Я делаю шаг к постаменту. Потом ещё один.

Скелет лежит рядом. Его пальцы вытянуты в сторону осколка, будто он тоже пытался дотронуться.

– Это чудовищно плохая идея, – шепчу я. – Поэтому, конечно, я её делаю.

Никто не спорит. Поднимаю раненую ладонь. Алый свет скользит по коже. И касаюсь камня.

Глава 3. Разлом миров

Мир не взрывается. Он складывается. Стены зала сдвигаются, становятся плоскими, как декорации. Постамент вытягивается в тонкую линию. Моя рука остаётся прижатой к камню, хотя камня уже нет. Я вижу собственные пальцы сразу с нескольких сторон и успеваю подумать, что у большого ногтя неровный край.

Потом пропадает звук. Не становится тихо. Тишина тоже звук, когда в ней слышно дыхание. Здесь нет ничего. Я открываю рот и не чувствую, что воздух проходит через горло. Свет меняется.

Алый превращается в белый. Белый – в чёрный. Чёрный оказывается глубиной, где висят крошечные точки. Они похожи на звёзды, только каждая движется. Одна точка приближается. Внутри неё город.

Высокие стены, башни, мосты между крышами. Над городом две луны. По улицам бегут существа с крыльями. Нет, не с крыльями – с плащами. Картина поворачивается, и я вижу поле, усыпанное телами. Точка проходит сквозь меня. Другая приближается.

Мама ставит на кухонный стол тарелку сырников. Я сижу напротив, мне лет девять. За окном февраль, батарея стучит, папа спорит с кем-то по телефону. Мама говорит: «Не ешь варенье ложкой». Я тянусь за банкой. Я знаю, что этого не было. В девять лет мы жили в другой квартире. На той кухне не было окна.