Освобождение Продолжение романа А. С. Пушкина «Дубровский»

Золотая клетка Арбатова

Прошло более полугода со дня того печального венчания в Покровском, о котором доселе с притаённым сочувствием и ропотом вспоминали окрестные дворяне.

Арбатово, богатая и старинная вотчина князя Верейского, на первый взгляд казалось обителью безукоризненной праздности, изящества и полного благополучия. Великолепный господский дом, выстроенный в стиле английских замков, располагался на высоком холме, откуда открывался величественный вид на излучину реки, тенистые дубравы и бесконечные нивы. Сам князь, человек образованный, тонкого вкуса и европейских привычек, не жалел средств на устройство своего имения. Залы были украшены редкими картинами, изысканной французской мебелью и мраморными изваяниями; в оранжереях, вопреки суровому климату, цвели экзотические растения, а ухоженный парк манил уединёнными аллеями и узорными беседками.

Однако для молодой княгини Марии Кирилловны эта пышная обитель стала лишь золочёной и душной клеткой.

Князь Верейский был с нею неизменно учтив и предупредителен. Он осыпал супругу редкими шалями, заказными парижскими драгоценностями, заботился о её досуге и старался развлечь утончённой беседой или чтением новых французских романов. Но за этой светской полированностью не кролось ни капли той искренней, пылкой душевной теплоты, которой так жаждало чуткое сердце Маши. Верейский видел в ней прекрасное украшение своего дома, редкую драгоценность, составляющую предмет зависти соседских помещиков, но не способен был понять её тихой, глубокой печали.

Маша провела первые месяцы супружества в каком-то оцепенении. Помятуя клятву, данную перед алтарём, она пыталась смирить порывы сердца и покориться своей участи. Но одиночество давило на неё всё сильнее. Кирилл Петрович Троекуров, удовлетворив своё тщеславие пышным браком дочери, редкими наездами навещал Арбатово, гордый богатством зятя, и вовсе не замечал, как бледнеет и гаснет его любимая Маша.

Единственной утехой для молодой княгини стали долгие часы, проводимые у окна её изолированного кабинета на втором этаже, откуда виден был самый глухой, запутанный край арбатовского парка, незаметно переходивший в густой кистенёвский лес. Там, под сенью старых вязов и дубов, её мысли неизбежно уносились к человеку, чьё имя она не смела произносить вслух, но которое неизменно звучало в её душе с нежной и горькой тоской.

В один из сырых октябрьских вечеров князь Верейский отбыл в губернский город на дворянское собрание, где намечались важные выборы предводителя. Он намеревался пробыть там не менее трех дней. В доме воцарилась непривычная, глубокая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком старинных часов в зале да шумом осеннего ветра, раскачивавшего обнажённые кроны деревьев.

Маша сидела у горящего камина. На коленях её лежал раскрытый том, но она не читала. Сумерки сгущались, затапливая комнату длинными тенями. Вдруг дверь тихо отворилась, и на пороге появился старый слуга Степан — бывший дворовый человек из Кистенёвки, который после разорения имения и последующих нестроений каким-то образом оказался в челяди князя Верейского, исполняя обязанности псаря и смотрителя парка.

Степан вошёл осторожно, оглядываясь на пустые коридоры, и, подойдя к столику, низко поклонился.

— Ваше сиятельство, — тихо, почти шепотом проговорил старик, — не гневайтесь на старого слугу... Дозвольте молвить слово.

Маша вздрогнула и подняла на него глаза.

— Что тебе, Степан? Произошло что-нибудь?

— Век бы мне вас не тревожить, барышня Мария Кирилловна... — Степан запнулся, переходя на старое, привычное обращение, и глаза его увлажнились. — Да сердце болит смотреть, как вы сохнете в этой золотой неволе. Вчерась на станционном постоялом дворе, что у Большой дороги, встретил я человека... Из наших, кистенёвских. Он пришёл издалека и сказывал, будто Владимир Андреевич жив. Он не уехал за море, как болтали господа, а укрывается неподалёку, в нагорных лесах, и ищет о вас хотя бы какой весточки.

При имени Владимира Андреевича Маша вспыхнула, сердце её забилось часто и больно, а дыхание перехватило. Все барьеры долга и смирения, которые она возводила в своей душе полгода, рухнули в одно мгновение. Она поняла, что более не в силах нести это тяжелое бремя и жертвовать жизнью ради холодного приличия.

— Степан... — голосом, дрожащим от волнения, произнесла она. — Ты не обманываешь меня?

— На кресте готов поклясться, барышня! Владимир Андреевич помнит вас и ждёт лишь знака.

Маша быстро поднялась, подошла к секретеру и решительным движением выдвинула ящик. Рука её едва заметно дрожала, когда она обмакнула перо в чернила и на маленьком листке тонкой почтовой бумаги вывела несколько быстрых, четких строк:

«Я не могу и не хочу более носить эти цепи. Если жив тот, кто обещал мне свою защиту и кому я отдала своё сердце, пусть даст знак у старого развесистого дуба на границе арбатовских рощ завтра в полночь. Я буду ждать. М. В.»

Она запечатала записку сургучом без оттиска герба и протянула её старику.

— Степан, передай это лично. От этого письма зависит моя жизнь и моя судьба.

Старик бережно принял записку, спрятал её за пазуху и поклонился до самой земли:

— Не сумневайтесь, барышня. Будет исполнено в точности. Доверьтесь старому Степану.

Он так же бесшумно исчез за дверью.

Маша подошла к окну. Всходившая луна пробивалась сквозь рваные осенние тучи, освещая темную степь и дальнюю черту леса. Впервые за долгие месяцы на её губах появилась слабая, но твёрдая улыбка, а в душе загорелся огонь надежды и решимости.