Как кот на голову

Мария Коваленко «Как кот на голову»

Глава 1. Обычный вечер и чёрный кот

В одном прекрасном городе жила самая обычная девушка. Точнее она пыталась быть самой обычной. И ей это удавалось, пока в её жизнь не ворвался один тоже не совсем обычный кот. А если ещё точнее не ворвался, а свалился, как снег на голову, то есть совсем неожиданно.

Итак, в самый обычный вечер в квартире Александры пахло краской, крепким кофе и отчаянием. Это был запах, который невозможно перепутать ни с чем другим: густой, терпкий, чуть горьковатый, он оседал на вещах тонкой невидимой плёнкой, въедался в обои, пропитывал шторы и застревал в уголках губ, если долго сидеть неподвижно и никуда не смотреть. Александра жила в этом запахе уже две недели, с тех пор как взяла заказ на иллюстрацию для сборника современных сказок, и теперь ей казалось, что она сама начинает пахнуть так же – растворившейся надеждой и краской.

Она сидела на полу в позе сломанной куклы – ноги поджаты под себя, спина выгнута дугой, плечи обвисли, как у марионетки, у которой перерезали все нитки сразу. Вокруг неё, веером раскрывшись, лежали листы ватмана, испещрённые карандашными набросками, стёртыми резинкой до дыр, залитыми акварелью и снова перечёркнутыми. Листы лежали повсюду: на паркете, на диване, на подоконнике, один даже прилип к подошве её тапочка, и Саша не замечала его уже полчаса.

Она смотрела на пустой монитор ноутбука с такой ненавистью, будто он был лично виноват во всех бедах человечества. Экран подсвечивался бледно-голубым и никак не хотел показывать ту самую картинку, которая жила у неё в голове, но каждый раз умирала, едва касаясь поверхности цифрового холста.

Третий час она пыталась нарисовать дракона в стиле хюгге. Третий час дракон получался либо страшным, как налоговая инспекция в час пик, либо слишком милым – похожим на плюшевую игрушку из сомнительной лотереи, которую хочется задушить от избытка умиления. Дракон не хотел быть уютным. Дракон хотел быть драконом, и это был принципиальный конфликт, в котором Саша чувствовала себя проигравшей стороной.

– Ну что за ерунда, – пробормотала она, откидываясь на спинку дивана и закрывая глаза.

Комната медленно плыла перед ней, даже сквозь сомкнутые веки. Она знала эту комнату до последней трещинки на потолке, до каждого скрипа половицы, до пятнышка на обоях, которое напоминало карту Австралии, если сильно прищуриться. Квартира была маленькой – всего одна комната с крошечной кухонькой и санузлом. Но Саша любила её за то, что здесь никто не мешал ей быть странной.

Стены когда-то были белыми, но теперь отливали приятной теплотой давно не крашенных поверхностей – местами их украшали пятна от старого чая (круглые, как следы от кружек, которые она ставила на подоконник и забывала убрать), капли краски (застывшие звёздочками жёлтого и зелёного), и один загадочный круг, оставшийся после того, как Саша в шестнадцать лет пыталась вызвать дождь. Вместо дождя тогда пошёл град, величиной с перепелиное яйцо, а на стене проступил отпечаток, похожий на улыбающуюся морду. Она заклеила его постером с группой, которую больше не слушала, но иногда, когда лунный свет падал под правильным углом, морда всё равно угадывалась.

На подоконнике теснились фиалки в горшках. Их было много – штук двенадцать, не меньше, и все они, словно по команде, цвели прямо сейчас, хотя на календаре стоял глубокий октябрь, а за окном медленно умирала осень. Фиалки, казалось, цвели назло всему: они распускались каждый раз, когда Саша находилась в состоянии глубокой душевной драмы, и сейчас их лиловые, розовые и белые лепестки горели на фоне серого неба, как сигнальные огни на тонущем корабле.

– Хотя бы вы меня не подводите, – вздохнула она, протягивая руку и поглаживая бархатистый листок. – Вы моя единственная радость. И то – потому что я не прошу вас рисовать драконов.

Фиалки одобрительно качнули бутонами – или Саше просто показалось. Она уже не различала, где реальность, а где её собственное воображение, распухшее от бессонницы и бесконечных правок.

За окном медленно умирал осенний вечер. Небо над городом было цвета разбавленной акварели – грязно-розовое внизу, у самой линии горизонта, и тяжелое, свинцовое вверху, налитое дождём, который никак не мог решиться пролиться. Облака двигались медленно, лениво, как старые слоны на водопое, и где-то между ними проглядывал бледный диск солнца.

Город внизу гудел. Стройка на соседней улице продолжалась и по вечерам – глухой ритмичный стук свай проникал сквозь двойные стекла и смешивался с воем сирены где-то вдалеке. Этот звук был похож на пульс спящего гиганта: ровный, тягучий, чуть тревожный. Саша привыкла к нему за три года жизни в этом районе, но сегодня он раздражал особенно сильно – казалось, даже город дышит слишком громко, слишком навязчиво, и не хочет дать ей сосредоточиться.

На улице начал моросить мелкий, почти невесомый дождь, тот самый, который не мочит, а только делает воздух влажным и тягучим, как сироп. Капли оседали на стекле, собирались в тонкие ручейки и стекали вниз, оставляя за собой извилистые дорожки. Саша смотрела на них и почему-то думала, что эти дорожки похожи на её жизнь: непредсказуемые, кривые, и вечно тянущиеся куда-то вниз.

Она посмотрела на телефон. В центре экрана висело непрочитанное сообщение от заказчика. Оно пришло три часа назад, и Саша всё это время оттягивала момент, когда придётся открыть его. Ей казалось, что если она не прочтёт, то проблема исчезнет сама собой. Но проблема, как водится, не исчезала. Она жила в телефоне, дышала сквозь экран и ждала своего часа.

Саша взяла телефон, провела пальцем по стеклу, и сообщение развернулось перед ней во всей своей ужасающей ясности:

«Александра, здравствуйте! Как у нас продвигается дракон? Очень хочется увидеть хотя бы первые наброски. Я понимаю, что это сложная задача, но помните: он должен дышать уютом. Понимаете? УЮТОМ. Как будто он мог бы свернуться калачиком у камина, и при этом все вокруг чувствовали бы себя в безопасности. Но при этом он должен оставаться драконом. Вы же понимаете, о чём я? Жду с нетерпением! Спасибо!»

Саша перечитала это сообщение пять раз, и каждый раз внутри неё закипало что-то горячее и совершенно неконтролируемое. Оно поднималось откуда-то из глубины живота, захватывало грудь, застревало в горле и выходило наружу лёгким, почти незаметным шипением. Она сжимала телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев. Уютный дракон. Уютный. Дракон. Который дышит огнём, ест овец и по определению должен внушать ужас. У камина. В свитере, наверное.

Она отбросила телефон на диван и уставилась в потолок. Там, на белой поверхности, проступала тонкая паутина трещин – последствия того самого града, который она вызвала в шестнадцать лет. Тогда ей казалось, что это конец света, а теперь она смотрела на эти трещины и думала, что они похожи на географическую карту несуществующего мира. Мира, где драконы сами рисуют себя, а люди не просят невозможного.

– Если бы я могла просто пожелать, – прошептала она тихо, едва слышно, – чтобы этот клиент отстал от меня со своим уютным драконом.

Она даже не заметила, как слова сорвались с губ. Это было привычное, почти рефлекторное движение – так человек вздыхает, когда ему тяжело, не думая о том, что каждый выдох приближает его к старости. Саша давно перестала контролировать такие мелкие желания. Они вылетали из неё, как пузырьки из газировки, и уходили в никуда – так ей казалось.

Но она знала правду. Потому что слишком часто эта правда возвращалась к ней бумерангом.

Прошло три секунды. Пять. Десять.

Она сидела неподвижно, смотрела в потолок и слушала, как в груди бьётся сердце – ровно, спокойно, будто ничего не произошло.

В ноутбуке пиликнуло оповещение.

Саша нехотя поднялась, подошла к столу и уставилась на экран. Сначала она увидела иконку почтового клиента, потом – имя отправителя. Тот самый заказчик. Новое письмо.

Она нажала на него дрожащей рукой, и буквы поплыли перед глазами:

«Александра! Срочное сообщение! Мы тут подумали всей командой и решили, что концепция с драконом, наверное, немного переоценена. Да и вообще – драконы сейчас не в тренде. Все хотят что-то уютное, домашнее. Поэтому мы меняем техническое задание! Рисуйте просто кота. В свитере. Тоже уютно! Спасибо, что согласились на корректировки! Ждём эскиз до пятницы. Обнимаем!»

Она замерла.

По спине пробежал знакомый холодок – тот самый, который она чувствовала всегда, когда желания исполнялись. Тягучая, липкая дрожь пробежала по позвоночнику, от копчика до затылка, и Саша вздрогнула.

Она отступила от стола и села на пол, прямо на разбросанные листы.

– Ну вот, опять, – сказала она пустой комнате. – Опять.

И фиалки на подоконнике, которые только что спокойно стояли, внезапно качнулись все сразу – как будто по комнате прошёл сквозняк. Но окно было закрыто, и сквозняка не было.

Саша знала об этой своей «способности» с детства. Она не могла назвать это магией, потому что магия в книгах была красивой, контролируемой и, главное, объяснимой. У неё же всё происходило иначе. Это было больше похоже на сбой в программе реальности, на баг в матрице, который включался каждый раз, когда она позволяла себе слишком сильно чего-то захотеть.

В пять лет она захотела, чтобы мама забыла про наказание за разбитую вазу. Мама действительно забыла и ушла на работу, оставив на кухонном столе контейнер с обедом, который так и простоял весь день нетронутым. Вечером она вернулась голодной и уставшей, но вместо того, чтобы ругать Сашу, просто вздохнула и сказала: «Господи, что же со мной сегодня?»

В семь Саша пожелала, чтобы у подруги Лены, которая плакала из-за короткой стрижки, выросла коса. Наутро Лена проснулась с метровой копной густых и тяжёлых волос. Лена она была в восторге.

В двенадцать она мысленно попросила, чтобы урок математики отменили, – и у учительницы внезапно началась мигрень, такая сильная, что она упала и ударилась головой. Сашу запомнила испуганное лицо учительницы и звон скорой помощи, который смешивался с её собственным стыдом.

Тогда Саша испугалась по-настоящему. Она поняла, что слова имеют вес. Что её мысли не остаются только в голове, а вылетают наружу – невидимыми пчёлами, жужжащими роем, – и делают что-то странное с реальностью. Они искривляют её, перекраивают, заставляют поворачиваться в ту сторону, куда они, эти мысли, направлены. И с тех пор она научилась контролировать свои желания. То есть – перестала загадывать что-то важное.

Она загадывала только ерунду. Саша жила так, балансируя между «хочу» и «не надо», и этот баланс был похож на ходьбу по канату над пропастью. Один неверный шаг – и мир падает в тартарары.

– Ладно, – сказала она, поднимаясь с пола и отряхивая листы с колен. – Кот в свитере так кот в свитере. Хуже не будет.

Она захлопнула ноутбук, с тоской посмотрела на белый лист, который так и остался пустым, и приняла решение: ей нужно выйти. Нужно подышать воздухом, который не пахнет краской и отчаянием, нужно увидеть мир, который не состоит из бесконечных правок и клиентских капризов.

Саша накинула пальто из плотной серой шерсти, сунула ноги в ботинки, завязала шнурки и вышла на лестничную клетку.

Дверь захлопнулась за ней с мягким, уютным щелчком – и в тот же миг фиалки на подоконнике снова качнулись, будто прощаясь.

Город встретил её сырым, обжигающе свежим воздухом, в котором смешалось всё сразу: запах мокрых листьев, растекающихся по асфальту кашицей, запах выхлопных газов, которые висели над дорогами липкой пеленой, запах далёкой выпечки – кто-то на первом этаже соседнего дома открыл пекарню, и теперь её сладковатый аромат проникал повсюду, даже в дождливый вечер, даже в сырость.

Фонари на углу только что зажглись – они горели тёплым оранжевым светом, и этот свет разливался по лужам, как жидкое золото, как растопленный янтарь. Саша остановилась на мгновение, чтобы посмотреть на это зрелище: свет дрожал в воде, переливался, менял оттенки, и казалось, что в каждой луже живёт свой собственный маленький фонарь, который пытается выбраться наружу, но не может.

Она сунула руки в карманы и пошла в сторону парка аттракционов.

Она не знала зачем – просто ноги сами понесли её туда. Внутри неё жило это странное чувство: когда ты не знаешь, куда тебе надо, но твоё тело знает, и ведёт тебя туда, не спрашивая разрешения. Саша давно привыкла доверять своим ногам. Иногда они приводили её в странные места, но странные места всегда оказывались именно теми, где она должна была оказаться.

Парк был старым, заброшенным уже лет десять. Он стоял на окраине города, среди пустырей и недостроенных зданий, и казался островком из прошлого, который время забыло забрать. Карусели заржавели, краска на них облупилась, и теперь они напоминали скелеты каких-то весёлых существ, которые умерли, но так и не перестали улыбаться. Белые, красные, синие полосы на облупившемся металле превратились в пятна, похожие на следы древних ран.

Американские горки вздымались в небо чёрными рёбрами – ржавое железо скрипело и стонало даже от лёгкого ветра, и этот скрип разносился по всему парку, как плач забытого великана. Говорили, что парк собираются сносить, строить здесь торговый центр, но все как-то не доходили руки, и аттракционы продолжали стоять.

Саша прошла мимо сломанного колеса обозрения. Его кабинки свисали вниз, как пустые коконы, и ветер раскачивал их туда-сюда, с мерзким металлическим визгом. Саша прошла мимо павильона с надписью «Сладкая вата», мимо тира, где мишени всё ещё стояли на своих местах, но никто уже не стрелял в них, и они смотрели на мир пустыми, чёрными глазами-дырками.

Она остановилась у подножия американских горок и подняла голову. Конструкция уходила вверх, в сумеречное небо, и казалось, что её вершина касается самых нижних облаков. Ржавые рельсы, когда-то гладкие и блестящие, теперь покрылись слоем окиси, и на них, в трещинах и шероховатостях, застревали прошлогодние листья.

– Ну и зачем я сюда пришла? – спросила она вслух, и голос её прозвучал в тишине парка неожиданно громко.

Ответа не было. Только где-то наверху скрипнул металл, и вниз, прямо к её ногам, упал маленький камешек.

Саша подняла голову и посмотрела на самую вершину горок.

Там, на том месте, где когда-то был самый высокий пик и откуда открывался вид на весь город до самой реки, сидел чёрный кот. Он сидел на ржавом рельсе, совершенно не боясь высоты, и смотрел на неё сверху вниз жёлтыми, почти светящимися в сумерках глазами.

Кот был худым, но не тощим. Скорее поджарым, как старый воин, у которого ещё есть силы, но уже нет желания тратить их на пустяки. Лапы у него были длинные, с острыми, чуть загнутыми когтями, которые цеплялись за ржавчину, как альпинистские кошки. Морда была вытянутой, с высокими скулами и чуть скошенным подбородком – из-за этого кот казался одновременно и надменным, и усталым, как учитель, который сотый раз объясняет одно и то же, и уже не надеется, что кто-то поймёт.

И в том, как он держал голову – чуть набок, как будто прислушивался к чему-то невидимому – читалось что-то такое, что заставило Сашу невольно выпрямиться.

– Ты чего там делаешь? – спросила она, сама не понимая, почему спрашивает у кота, который всё равно не может ответить.

Но кот не ответил.

Он просто смотрел на неё. Его жёлтые глаза горели в вечерних сумерках, как два маленьких фонаря, как два огонька, зажжённые неизвестно кем и неизвестно зачем. И в этих глазах была такая глубина, такая тоска, что Саше показалось на мгновение – в них отражается весь мир, весь город, все её мысли и страхи, и этот кот знает о ней больше, чем она сама.

А потом ветер донёс до неё странный звук – будто кто-то тихо, почти неслышно, вздохнул. Или это был не ветер. Или не вздох.

И тогда Саша, сама не зная зачем, сделала шаг к лестнице, ведущей на вершину аттракциона.

Лестница была старой, ржавой, где-то ступеньки прогнулись, где-то выпали, но она почему-то не боялась. Она полезла вверх, держась за перила, которые скрипели под тяжестью её тела, и каждый скрип отдавался в ушах гулким эхом.

Ветер свистел в ушах – теперь он был холоднее, острее, чем внизу, и пальто развевалось у неё за спиной, как плащ супергероя из дешёвого фильма, который снимали в павильоне и забыли прорисовывать спецэффекты. Саша поднималась выше и выше, и с каждым шагом город внизу становился всё меньше, а небо – всё больше, и ей казалось, что она поднимается не по ржавой лестнице, а по ступеням в другой мир.

Наверху было страшно. Не от высоты – она никогда не боялась высоты, – а от ощущения, что мир здесь, на самом верху, был немного другим. Воздух пах озоном, как после грозы, и чем-то сладковатым, как будто кто-то только что зажёг свечу где-то совсем рядом, но свечи не было. Края рельсов, на которые она ступила, были тёплыми, будто их нагрели солнцем, хотя солнце уже давно село.

Кот сидел на рельсе в двух шагах от неё и не шевелился.

Он просто смотрел на неё своими жёлтыми глазами, и Саша чувствовала этот взгляд в каждой клетке своего тела, как будто её сканировали изнутри, как будто она была книгой, которую открыли на нужной странице.

– Ну, привет, – выдохнула она, садясь на холодный металл рядом с ним. – Ты тут один? Или у тебя есть хозяин?

Кот медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на неё в упор.

– Хозяин? – произнес Кот.

Голос был низким, как у старого джазового певца, который слишком много курил и слишком много жил. В голосе слышалась усталость, но также и ирония – лёгкая, чуть заметная, как трещинка на старой фарфоровой чашке. Это был абсолютно человеческий голос, который по всем законам природы не мог принадлежать коту.

Саша не закричала, не упала, не побежала.

Она просто сидела на ржавом рельсе, смотрела на говорящего кота и думала о том, что сегодня у неё был тяжёлый день, и что, возможно, она наконец сошла с ума. Но почему-то эта мысль не пугала её. Наоборот, она казалась почти успокаивающей.

– Ты разговариваешь, – сказала она наконец.

– А ты очень наблюдательна, – ответил Кот, и в его голосе послышалась усмешка. – Редкий дар в наше время.

– Но... коты не разговаривают.

– Обычно не разговаривают, – согласился Кот, поправляя лапой усы. – Но я не обычный кот. Я, знаешь ли, пережил три войны, один потоп, пять смен власти и двадцать три зимы без отопления. Разговаривать я научился давно, когда это было необходимо для выживания. А ты – первая за последние десять лет, кто не пытается меня согнать метлой и не вызывает службу отлова.

Саша моргнула. Ветер снова донёс запах озона и свечи, и она поняла, что этот запах исходит от кота. От его шерсти, от его дыхания, от всего его существа.

– Мне просто... – она запнулась, подбирая слова. – Мне показалось, что тебе нужна компания. Ты сидел здесь так одиноко. Я знаю, как это – когда одиноко.

Кот прищурился, и на мгновение его глаза сузились до двух тонких жёлтых щёлочек.

– Ты странная девушка, – сказал он.

– Я Саша, – ответила она. – А ты кто?

Кот помолчал. Ветер растрепал его шерсть, но он даже не шевельнулся, и Саша поняла, что он привык к ветру, к холоду, к одиночеству – так привыкают к чему-то, что всегда с тобой.

– Граф Марсель де Люциан, можно просто Марсель.

– Марсель, – повторила Саша, как будто пробуя имя на вкус.

Солнце уже почти село, и на горизонте осталась только тонкая полоска оранжевого света, похожая на шов на небесной ткани, который зашивали торопливыми стежками. Ворона каркнула где-то внизу, и этот звук разнесся по парку, как тревожный сигнал.

Саша сидела рядом с говорящим котом на вершине ржавых американских горок, и ей почему-то не было ни страшно, ни странно. Ей было хорошо. Так хорошо, как не было уже очень давно – наверное, с детства, когда она ещё не знала, что её желания сбываются, и что это опасно. Она чувствовала себя так, будто наконец нашла то, что искала, хотя и не знала, что искала. Как будто какая-то важная деталь в пазле её жизни наконец встала на место.

– Марсель, – сказала она тихо, чтобы не спугнуть этот хрупкий миг. – А ты не хочешь к нам? Ко мне домой? Там тепло, есть подоконник, я могу купить тебе сметану или рыбу. Я не знаю, что едят говорящие коты, но я разберусь.

Кот посмотрел на неё. В его жёлтых глазах мелькнули удивление и растерянность. Или, может быть, надежда, которую он прятал за сто тридцать лет одиночества так глубоко, что уже и забыл, как она выглядит.

– Я не ем сметану, – сказал он сухо, но в голосе его дрогнула тонкая нотка благодарности. – Я ем паштет. Дорогой, с трюфелями. И иногда – огурцы, солёные, не маринованные. Но от твоего предложения я не откажусь.

Он встал – медленно, с достоинством, как старый аристократ, покидающий свой трон. Потянулся, выгнул спину, а потом спрыгнул с рельса на её плечо с лёгкостью, которая совершенно не соответствовала его возрасту.

Он был тяжёлым. Тяжелее, чем обычный кот такого размера, как будто внутри его находилось что-то ещё – невидимое, плотное, живое. Но Саша устояла.

– Только предупреждаю, – сказал Кот ей прямо в ухо, и его голос стал серьёзным, почти строгим. – Я не игрушка. У меня есть свои привычки. Я люблю тишину и ненавижу, когда играет музыка с басами. Я сплю на левом боку, а не на правом, и просыпаюсь ровно в пять утра, независимо от того, хочу я этого или нет. Я не люблю, когда меня трогают против шерсти, и я не ем вискас. Никогда. Запомни это. Если это тебя устраивает – веди.

Саша улыбнулась. Улыбка родилась где-то в груди и растеклась по лицу теплом, которого она не чувствовала уже несколько месяцев.

– Я не трогаю котов против шерсти, – сказала она. – Я рисую драконов. Ну, и котов теперь тоже. В свитерах. Но это не важно. Пойдём.

Она начала спускаться вниз, держась за ржавые перила одной рукой, а другой – придерживая кота, который уютно устроился на её плече и блаженно прикрыл глаза. Марсель был тёплым, живым, и его дыхание касалось её щеки – ровное, спокойное, как дыхание спящего ребёнка.

– У тебя странный запах, – пробормотал Кот, когда они прошли мимо фонаря на выходе из парка. – Пахнешь фиалками и... отчаянием. Немного. Как будто ты долго сидела в закрытой комнате и думала о чём-то грустном.

– Это клиенты, – вздохнула Саша. – Доводят меня до отчаяния иногда.

Кот хмыкнул, но ничего не сказал. Только кончик его хвоста дрогнул, как будто он хотел что-то добавить, но передумал.

Они вышли из парка, миновали ржавые ворота, скрипнувшие на прощание, и направились в сторону дома. Город зажигал огни – один за другим, как будто кто-то невидимый нажимал на кнопки пульта: жёлтые, оранжевые, белые, и они загорались в окнах многоэтажек, в витринах магазинов, в фонарях на столбах. Всё это было так похоже на россыпь светлячков, запертых в стеклянные банки.

Где-то залаяла собака, проехал автобус – старый, дребезжащий, с надписью «Маршрут № 42», который шёл через весь город, от вокзала до окраины. Кто-то разговаривал по телефону на балконе – голос звучал громко, уверенно, но слов было не разобрать, только интонации: то гневные, то успокаивающие.

Мир казался таким обычным, таким знакомым, что Саша почти поверила, что говорящий кот ей приснился. Что она сейчас проснётся у себя на диване, среди листов ватмана, и всё будет по-прежнему.

Но Марсель был на плече. Он был тёплым, живым, и его когти чуть касались её плеча через плотную шерсть пальто. И он дышал. Ровно, спокойно.

– Знаешь, – сказал кот, когда они заходили в подъезд, и эхо его голоса разнеслось по бетонным стенам, – я прожил сто тридцать лет. И за всё это время никто не предлагал мне просто пойти домой. Все хотели что-то взять. Силу, шерсть, усы для зелий, защиту от сглаза, удачу в делах. А ты просто хочешь, чтобы я был рядом. Почему?

Саша остановилась на лестнице. Ступеньки были старыми, выбитыми, с облупившейся краской, и одна из них скрипела так жалобно, будто её никогда не ремонтировали. Она повернула голову к коту, и их глаза встретились – её серые, уставшие, и его жёлтые, с золотым отливом, как у старого янтаря.

– А что в этом такого? – спросила она. – Это же нормально – быть рядом. Просто быть. Ничего не просить, ничего не требовать. Просто сидеть рядом и знать, что ты не один.

Марсель помолчал. Его усы чуть дрогнули, и в глубине жёлтых глаз мелькнуло что-то, чего Саша не могла прочитать. Может быть, боль. Может быть, радость. Может быть, что-то среднее.

– Нормально, – сказал он наконец очень тихо, почти шёпотом, так что Саша едва расслышала. – Но редко. Очень редко.

Они поднялись на третий этаж. Лампочка в подъезде мигала – то загоралась, то гасла, как будто она тоже не могла решить, хочет ли она работать сегодня. Саша достала ключи, долго искала нужный, потому что они все были на одном кольце и вечно путались, и наконец открыла дверь.